МОЛЬЕР

 

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ТРЕХ ТОМАХ

МОЛЬЕР

 

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ТРЕХ ТОМАХ

 

ТОМ ВТОРОЙ

 

 

МОСКВА

«ИСКУССТВО»

1986

ББК 84.4 Фр

М 76

Переводы с французского под редакцией

Н. М. ЛЮБИМОВА

 

Комментарии

Г. Н. БОЯДЖИЕВА

 

Художник

М. А. АНИКСТ

 

Подписное

© Перевод на русский язык, комментарии. Издательство «Искусство», 1986 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Об этой комедии было множество толков, долгое время она подвергалась нападкам, и люди, осмеянные в ней, доказали на деле, что во Франции они обладают куда большим могуществом, чем те, кого я осмеивал до сих пор. Щеголи, жеманницы, рогоносцы и лекари покорно терпели, что их выводят на подмостки, и даже притворялись, что списанные с них персонажи забавляют их не меньше, чем прочую публику. Но лицемеры не снесли насмешек; они сразу подняли переполох и объявили из ряду вон выходящей дерзостью то, что я изобразил их ужимки и попытался набросить тень на ремесло, к коему причастно столько почтенных лиц. Этого преступления они мне простить не могли, и все как один с неистовой яростью ополчились на мою комедию. Разумеется, они побоялись напасть на то, что более всего их уязвило: они достаточно хитроумны и многоопыт ны и ни за что не обнажат тайников своей души. По своему достохваль- ному обычаю, защиту своих интересов они выдали за богоугодное дело — если их послушать, Тартюф есть фаірс, оскорбляющий благочестие. Эта комедия, мол, от начала до конца полна мерзостей, и все в ней заслуживает костра. В ней каждый слог нечестив, каждый жест богопротивен. Беглый взгляд, легкий кивок, шаг вправо или влево — все это неспроста, и они, мол, берутся раскрыть мои зловредные замыслы. Тщетно представлял я комедию на просвещенный суд моих друзей, на рассмотрение публики: внесенные мною поправки, высочайший отзыв короля и королевы, смотревших комедию, одобрение принцев крови и господ министров, почтивших представление своим присутствием, свидетельство высо кочтимых особ, которые сочли комедию полезной, — все это не послужило ни к чему. Недруги вцепились в нее мертвой хваткой, и до сей поры, что ни день, какой-нибудь ревностный вития по их наущению публично осыпает меня благочестивыми оскорблениями и милосердными проклятьями. Я бы не придавал большого значения тому, что они говорят, если бы не ловкость, с которой они обращают в моих врагов людей, уважаемых мною, и вербуют своих сторонников среди истинных приверженцев добродетели, злоупотребляя доверчивостью и легкостью, с какою те, обуреваемые благочестивым пылом, поддаются внушению. Вот что вынуждает меня защищаться. Не перед кем иным как перед истинно благочестивыми людьми хочу я оправдать направление моей комедии, и я всячески закли-

6[1]

наю их не осуждать понаслышке, отбросить предубеждение и не быть на поводу у тех, кто позорит их своим кривлянием.

Всякому, кто возьмет на себя труд беспристрастно рассмотреть мою комедию, станет ясно, что намерения мои отнюдь не вредоносны и что в ней нет никаких посягательств на осмеяние того, пред чем подобает благоговеть; что я принял все предосторожности, каких требовал столь щекотливый предмет; что я употребил все свои способности и приложил все старания к тому, чтобы противопоставить выведенного мною лицемера человеку истинно благочестивому. С этой целью я потратил целых два действия на то, чтобы подготовить появление моего нечестивца. Зритель не пребывает в заблуждении на его счет ни минуты: его распознают сразу по тем приметам, коими я его наделил; от начала и до конца пьесы он не произносит ни одного слова, не совершает ни одного поступка, которые не изобличали бы перед зрителями негодяя и не возвышали бы истинно добродетельного человека, противопоставленного ему мною.

Я прекрасно понимаю, что вместо ответа эти господа начнут вразумлять нас, что, мол, театру не подобает заниматься таким предметом. Но я хотел бы задать им, с их позволения, вопрос: как они могут обосновать сию блестящую мысль? Это утверждение они заставляют принимать на веру, не утруждая себя никакими доказательствами. А между тем они должны были бы помнить, что у древних комедия берет начало из религии и что она была в свое время составною частью тогдашних религиозных действ; что у наших соседей, испанцев, редкое празднество обходится без комедии; что и у нас она возникла благодаря стараниям братства, коему и поныне принадлежит Бургундский отель; что это место было отведено для представления наиболее значительных мистерий; что там сохранились тексты комедий, оттиснутые готическими литерами и подписанные одним из докторов Сорбонны; что, наконец, — дабы не ходить за примерами слишком далеко — и в наше время ставились духовные пьесы г-на де Корнеля, вызывавшие восторг всей Франции.

Коль скоро назначение комедии состоит в бичевании людских пороков, то почему же она должна иные из них обходить? Порок, обличаемый в моей пьесе, по своим последствиям наиопаснейший для государства, а театр, как мы убедились, обладает огромными возможностями для исправления нравов. Самые блестящие трактаты на темы морали часто оказывают куда меньшее влияние, чем сатира, ибо ничто так не берет людей за живое, как изображение их недостатков. Подвергая пороки всеобщему осмеянию, мы наносим им сокрушительный удар. Легко стерпеть порицание, но насмешка нестерпима. Иной не прочь прослыть злодеем, но никто не желает быть смешным. Меня укоряют за то, что я вложил благочестивые слова в уста обманщика. Но как же я мог этого избежать, задаваясь целью изобразить лицемера? Вполне достаточно, на мой взгляд, что я обнажаю преступную подоплеку его речей и что я изъял из них те священные обороты, употребление коих с дурной целью резало бы наш слух. «Позвольте! Но ведь

7

в четвертом действии в его тирадах извращается нравственность!» Да, но разве это извращение нравственности не навязло у нас в зубах? Разве в моей комедии оно пользуется новыми аргументами? Можно ли опасаться, что суждения, столь единодушно презираемые, окажут влияние на умы, что они становятся вредоносными, будучи произносимы со сцены, что они хоть сколько-нибудь убедительны в устах негодяя? Подобные опасения решительно ни на чем не основаны, а потому следует либо принять комедию о Тартюфе, либо отвергнуть все комедии вообще.

Этого-то и добивается кое-кто с некоторых пор; никогда еще на театр так не ополчались. Я не могу отрицать, что некоторые князья церкви осуждали комедию, но нельзя отрицать и того, что иные из них относились к ней более благосклонно. Следовательно, их авторитет, на который ссылаются сторонники строгостей, подрывается существующим разногласием. Из того, что эти умы, просветленные одною и тою же премудростью, придерживались различных мнений, вытекает лишь то, что они понимали комедию по-разному: одни рассматривали, ее нравственную сторону, другие обращали внимание на ее безнравственность, не отличая комедию от тех непристойных зрелищ, которые с полным правом можно было называть срамными игрищами[2].

Рассуждать следует о сути вещей, а не о словах; споры по большей части вызываются взаимным непониманием, тем, что под одним и тем же словом подразумеваются противоположные понятия, а потому необходимо сорвать с комедии покров двусмысленности и, рассмотрев истинную ее сущность, установить, заслуживает ли она осуждения. И тогда, конечно, будет признано, что коль скоро она есть плод поэтического искусства, сочетающий в себе приятность и поучительность с целью обличения людских недостатков, то было бы несправедливо налагать на нее запрет. Если же мы пожелаем прислушаться к свидетельству истории, то она скажет нам, что комедии воздавали хвалу прославленные философы древности, философы, проповедовавшие суровые правила жизни и неустанно бичевавшие пороки своего времени. Она расскажет нам о том, как неусыпно трудился на пользу театру Аристотель, и о том, что он взял на себя заботу изложить правила, коим должно следовать драматическое искусство. Она сообщит нам, сколько великих мужей древности, занимавших самое высокое положение, гордились тем, что пишут комедии, а иные из них не считали для себя зазорным читать их публично. Она напомнит, что в Греции уважение к этому искусству проявилось в почетных наградах и в постройке грандиозных театров, что, наконец, и Рим высоко чтил это искусство, — я говорю не о развращенном Риме распутных императоров, но о суровом Риме мудрых консулов в пору расцвета римской доблести.

Я признаю, что были и такие времена, когда природа комедии искажалась. Да и есть ли что-либо в мире, что не подвергается искажению повседневно? Самое невинное занятие люди могут сделать преступным, самое благодетельное искусство они способны извратить, самое доброе

8

дело умудряются употребить во зло. Медицина — искусство общеполезное и чтимое всеми, как одно из наших ценнейших достояний, а меж тем бывали времена, когда она вызывала ненависть, нередко ее превращали в искусство отравлять людей. Философия — дар небес, она дарована нам, дабы приобщить наши умы к познанию божества через созерцание чудес природы, и тем не менее общеизвестно, что нередко ее сбивали с пути и заставляли открыто служить нечестию. Даже величайшие святыни не ограждены от искажения их человеком. Мы видим злодеев, которые, повседневно прикрываясь благочестием, кощунственно заставляют его быть пособником страшных преступлений. Тем более необходимо различать то, что нельзя смешивать. Не следует объединять в ошибочном умозаключении возвышенность извращаемого с низостью извратителей, надобно отличать намерения искусства от дурного его применения. Никому не приходит в голову запрещать медицину по той причине, что она подвергалась гонениям в Риме, или философию за то, что она была всенародно осуждена в Афинах; равным образом не следует добиваться запрещения комедии потому лишь, что когда-то ее порицали. Для порицания существовали причины, а теперь эти причины отпали. Порицание ставило себе определенные пределы, и нам незачем выводить его из очерченного им самим круга, нет нужды давать ему расширяться и сживать со свету и правого, и виноватого. Комедия, против которой оно выступало, вовсе не та комедия, которую хотим защитить мы. Их нельзя путать. У этих особ разные повадки. Они не имеют друг с другом ничего общего, кроме имени, а ведь было бы чудовищной несправедливостью осудить Олимпию, добропорядочную женщину, на том основании, что существовала другая Олимпия, которая вела распутный образ жизни. Такого рода приговоры внесли бы в мир ужасающий беспорядок, тогда уже ничто не могло бы избежать осуждения. О множестве вещей, коими злоупотребляют на каждом шагу, так уж строго не судят, а потому следовало бы оказать снисхождение и комедии, одобрив пьесы нравоучительные и благопристойные.

Я знаю людей столь изысканного образа мыслей, что для них любая комедия нестерпима. Они считают, что чем она благопристойнее, тем опаснее, что изображаемые в ней страсти тем сильнее трогают, чем они благороднее, и что такого рода представления пробуждают в сердцах сочувствие. Я не вижу большого греха в сочувствии страстям благородным. Не чересчур ли высока та ступень добродетели — полное бесстрастие, — на которую эти люди хотят поднять наши сердца? Я не уверен, что такое совершенство окажется по силам человеческой природе. Не плодотворнее ли старания, направленные на то, чтобы очистить и смягчить людские страсти, нежели попытки их искоренить? Я признаю, что есть места, посещение которых более похвально, чем посещение театра. Если надлежит безоговорочно осудить все, что не имеет прямого касательства к богу и спасению души, то сюда надо будет причислить и комедию, и тогда я не стану возражать, чтобы и ее осудили вместе со всем остальным.

10

Но если допустить, что в благочестивых занятиях дозволительны перерывы и что людям необходимы развлечения, то я осмеливаюсь утверждать, что нельзя найти развлечение более невинное, нежели комедия. Однако я заговорился. Мне хочется закончить мое рассуждение словами одного великого принца, сказанными о комедии Тартюф.

Спустя неделю после того как на нее был наложен запрет при дворе была играна пьеса под заглавием Скарамуш-отшельник. После представления король сказал великому принцу: «Хотел бы я знать, почему те, кого так оскорбляет комедия Мольера, молчат о Скарамуше?» А принц на это ответил: «Причина в том, что в комедии о Скарамуше высмеиваются небеса и религия, до которых этим господам нет никакого дела, а комедия Мольера высмеивает их самих, и вот этого они стерпеть не могут»[3].

11

ПЕРВОЕ ПРОШЕНИЕ КОРОЛЮ

 

по поводу комедии Тартюф

 

Ваше величество!

 

Поскольку назначение комедии состоит в том чтобы развлекать людей, исправляя их, я рассудил, что по роду своих занятий я не могу делать ничего более достойного чем бичевать пороки моего века, выставляя их в смешном виде. А так как лицемерие есть, несомненно, один из самых распространенных, невыносимых и опасных пороков, то я, Ваше величество, решил, что окажу немалую услугу всем честным людям в Вашем королевстве если сочиню комедию, обличающую лицемеров и выставляющую, как и подобает, напоказ все заученные ужимки этих сверхправедников, все тайные козни этих фальшивомонетчиков благочестия, которые пытаются одурачить людей поддельной ревностью о вере и притворной любовью к ближнему.

Я сочинил такую комедию, Ваше величество, сочинил, как я полагаю, со всем рвением, со всей осмотрительностью, коих требовала щекотливость предмета. А дабы ничем не поколебать почет и уважение, коими окружены истинно праведные люди, я подчеркнул как мог различие между ними и изображенным мною характером. Я не оставил места для двусмысленных толкований, я устранил всякую возможность спутать добро и зло, я рисовал свою картину с помощью ярких красок и отчетливых линий, которые позволяют сразу распознать несомненного и отъявленного лицемера.

И тем не менее все мои предосторожности были напрасны. Кое-кто злоупотребил тем, как близко к сердцу принимает Ваше величество все, что касается благочестия, и применил единственный способ к Вам подольститься: воспользовался Вашим преклонением перед святыней. Тартюфы сумели исподтишка втереться в милость к Вашему величеству, и вот оригиналы добились запрещения копии, невзирая на то, что она благонамеренна и, как говорят, верна.

Запрет, наложенный на это сочинение, явился для меня ударом чувствительным, и все же горе мое было смягчено тем, как Ваше величество соизволили истолковать мне случившееся. Я полагал, что мне не на

11

что жаловаться, поскольку Вы, Ваше величество, милостиво объявили, что не порицаете комедию, хотя и воспрещаете показывать ее на сцене.

И, однако, вопреки этим примечательным словам величайшего и просвещеннейшего монарха, вопреки одобрению монсеньера легата и большей части наших прелатов, которые, когда я читал им свое сочинение в частной обстановке, единодушно разделили мнение Вашего величества, вопреки всему этому появляется книжка, написанная неким кюре, и в ней открыто опровергаются упомянутые суждения высоких особ[4]. Как бы ни высказывалось Ваше величество, какого бы мнения ни придерживались монсеньер легат и прелаты, он полагает, что моя комедия (которой он, кстати сказать, не видел[5]) — сатанинская и образ мыслей у меня сатанинский, а я сам — нечистый дух во плоти и в человеческом обличье, нечестивец, безбожник, заслуживающий примерного наказания. По моим грехам мне мало, чтоб меня при всем народе сожгли на костре, — этак я дешево отделаюсь. Человеколюбивый пыл этого истинного ревнителя благочестия идет дальше: он возражает против того, чтобы меня коснулось божье милосердие, он требует во что бы то ни стало, чтобы я был навеки проклят, и не сомневается, что так оно и будет.

Эта книжка была преподнесена Вашему величеству, и теперь Вы сами, государь, можете судить, сколь тягостно для меня подвергаться постоянным оскорблениям этих господ, какой урон нанесут мне во мнении общества подобные наговоры, если я буду вынужден их сносить, и сколь важно для меня отвести наконец от себя напраслину и доказать публике, что моя комедия менее всего похожа на то, за что ее выдают. Я не стану говорить Вашему величеству, что именно было бы мне желательно для обеления моей репутации и публичного удостоверения благонамеренности моей пьесы. Столь просвещенным монархам, как Вы, государь, не подсказывают, чего от них ждут: они, подобно богу, сами видят наши нужды и знают лучше нас, какие милости нам оказать. С меня довольно, что я вверяю себя Вашему величеству, и я почтительнейше приму все, что Вы соизволите по сему поводу повелеть.

 

ВТОРОЕ ПРОШЕНИЕ,

 

поданное королю в лагере перед городом Лиллем во Фландрии

 

Ваше величество!

 

Я решаюсь на большую дерзость, докучая великому монарху во время его победоносного похода, но в положении, в каком я очутился, где могу я, государь, найти покровительство, как не там, куда я обращаюсь? И у кого искать мне защиты от притесняющих меня власти и могущества, как не у

12

источника могущества и власти, как не у справедливого и непререкаемого законодателя, не у верховного судии и властелина?

_Моей комедии, государь, было не суждено снискать благоволение Вашего величества. Ей не помогло то, что я поставил ее под заглавием Обманщик и нарядил ее героя в светское платье. Нужды нет, что он у меня носит длинные волосы, маленькую шляпу, широкий воротник, шпагу и камзол, обшитый кружевами, что я смягчил в комедии некоторые места и старательно вымарал все, что, как мне казалось, могло бы дать достославным оригиналам рисуемого мною портрета малейший повод для придирок. Предосторожности не послужили ни к чему. Вся эта братия переполошилась — им было довольно простых догадок. Они нашли средства повлиять на умы тех, кто в любом другом случае не преминул бы громогласно заявить, что не поддается никакому влиянию. Как только моя комедия появилась на сцене, на нее обрушила громовой удар власть, к которой нельзя не питать уважение. При таких обстоятельствах, дабы самому спастись от грозы, мне не оставалось ничего иного, как сослаться на то, что Вашему величеству угодно было дозволить представление моей комедии и что я не считал нужным испрашивать дозволение у кого-либо другого, поскольку и запрет исходил только от Вашего величества.

Я не сомневаюсь, государь, что люди, изображенные в моей комедии, сумеют нажать изрядное количество пружин вокруг Вашего величества и, как им это уже не раз удавалось, привлекут на свою сторону истинно праведных людей, которых тем легче обмануть, что они судят о других по себе. А ведь те навострились в искусстве приукрашать подлинные свои намерения. Как бы ловко они ни притворялись, ими руководит отнюдь не ревность о божьей славе: это они доказали, глядя сквозь пальцы на иные комедии и допуская без малейших возражений их много кратные публичные представления. Ведь там подвергались нападкам вера и благочестие, а это их мало трогает; моя комедия задевает и осмеивает их самих, и вот этого они снести не могут. Они никогда не простят мне, что я хочу выставить их лицемерие на всеобщее обозрение. Без сомнения, Вашему величеству будет доложено, что все возмущены моей комедией. Истина же, государь, заключается в том, что весь Париж был возмущен наложенным на нее запретом, что лица самых строгих взглядов нашли ее полезной и что все удивляются, как это особы, известные своей порядочностью, выказали такую снисходительность к людям, которые должны бы всюду вызывать отвращение и которые ничего общего не имеют с подлинным благочестием, о коем столько распространяются.

Я почтительно ожидаю решения, которое Ваше величество соблаговолит вынести по этому делу. Но не подлежит сомнению, государь, что если Тартюфы восторжествуют, то мне нечего и думать сочинять комедии впредь — это даст им основание усилить травлю, они станут придираться к самым невинным вещам, которые выйдут из-под моего пера. Соблаговолите, Ваше величество, защитить меня от их ядовитой

13

злобы дабы я мог по завершении государем столь славного похода доставить ему отдых после побед на поле брани, устроить ему невинное развлечение после доблестных подвигов, повеселить монарха, заставляющего трепетать всю Европу.

 

ТРЕТЬЕ ПРОШЕНИЕ,

 

поданное королю

 

Ваше величество!

 

Один весьма почтенный врач, у коего я имею честь лечиться, обещает мне — и готов засвидетельствовать свое обязательство у нотариуса, — что с его помощью я проживу еще тридцать лет, если только испрошу у Вашего величества некую для него милость. По поводу его обещания я ответил, что оно чрезмерно и что с меня будет вполне достаточно, если он обяжется не отправлять меня на тот свет до срока. Просимая им милость, государь, — должность настоятеля Вашей королевской капеллы в Венсенне, освободившаяся после смерти бывшего настоятеля.

Смею ли я обратиться к Вашему величеству еще и с этой просьбой в знаменательный день воскресения Тартюфа, возвращенного к жизни Вашим соизволением? Благодаря первой из этих милостей я примирился со святошами, вторая примирила бы меня с врачами. Столько благодеяний зараз — это, разумеется, для меня слишком много, но, быть может, это не будет слишком много для Вашего величества, и я, преисполненный почтения и надежды, ожидаю ответа на мое прошение.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

ОРГОН.

 

Г-ЖА ПЕРНЕЛЬ

его мать.

 

ЭЛЬМИРА

его жена.

 

ДАМИС

его сын.

 

МАРИАНА

его дочь.

 

ВАЛЕР

молодой человек, влюбленный в Мариану.

 

КЛЕАНТ

брат Эльмиры.

 

ТАРТЮФ

святоша.

 

ДОРИНА

горничная Марианы.

 

Г-Н ЛОЯЛЬ

судебный пристав.

 

ОФИЦЕР.

 

ФЛИПОТА

служанка г-жи Пернель.

 

Действие происходит в Париже, в доме Оргона.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Г-жа Пернель, Эльмира, Мариана, Дамис, Дорина, Флипота.

 

Г-жа Пернель.

Флипота! Марш за мной!.. Уж пусть они тут сами…

Эльмира.

Постойте, маменька! Нам не поспеть за вами.

Г-жа Пернель.

Вам прежде бы меня уважить, не теперь.

Без ваших проводов найду я, где тут дверь.

Эльмира.

О нет! Вас проводить велит нам чувство долга.

Но почему у нас вы были так недолго?

Г-жа Пернель.

А потому, что мне весь этот дом постыл

И ваши дерзости сносить нет больше сил.

Меня не ставят в грош, перечат что ни слово.

Поистине для них нет ничего святого!

Все спорят, все орут, почтенья нет ни в ком.

Да это не семья, а сумасшедший дом!

Дорина.

Но…

Г-жа Пернель.

Милая моя! Я замечала часто,

Что слишком ты дерзка и чересчур горласта.

Советов не прошу я у нахальных слуг.

10

Дамис.

Однако…

Г-жа Пернель.

Ты дурак, мой драгоценный внук,

А поумнеть пора — уж лет тебе немало.

Я сына своего сто раз предупреждала,

Что отпрыск у него — изрядный обормот,

С которым горюшка он досыта хлебнет.

Мариана.

Но, бабушка…

Г-жа Пернель.

Никак, промолвила словечко

Тихоня внученька? Смиренная овечка?

Ох, скромница! Боюсь, пословица о ней,

Что в тихом омуте полным-полно чертей.

Эльмира.

Но, маменька…

Г-жа Пернель.

Прошу, дражайшая невестка,

Не гневаться на то, что выскажусь я резко.

Была б у них сейчас родная мать в живых,

Учила б не тому она детей своих —

И эту дурочку и этого балбеса.

Вы расточительны. Одеты, как принцесса.

Коль жены думают лишь о своих мужьях,

Им вовсе ни к чему рядиться в пух и прах.

Клеант.

Сударыня!..

Г-жа Пернель.

А, вы, ее милейший братец!

Ужели тот поток нелепиц и невнятиц,

Что вы дерзаете за мудрость выдавать,

Хотите на меня извергнуть вы опять?

На месте вашего почтеннейшего зятя

И сына моего, на споры слов не тратя,

Я перестала бы пускать вас на порог.

Я не хочу вам льстить. Правдивость — не порок.

17

Дамис.

Ваш господин Тартюф — ловкач, в том нет сомненья…

Г-ж а Пернель.

Он — праведник. Его благие наставленья

Душеспасительны. Для всей семьи позор,

Что ты, молокосос, с ним затеваешь спор.

Дамис.

А что же мне, молчать пред гостем тем незваным,

Который здесь, у нас, всевластным стал тираном?

Не сделай ничего, ни слова не скажи

Без позволения несносного ханжи!

Дорина.

Послушать проповедь настырного святоши,

Так плохи будут все, лишь он один — хороший.

С утра до вечера он поучает нас.

Г-жа Пернель.

И он, конечно, прав. В грехе ваш дом погряз.

Вас этот человек ведет на путь спасенья,

И сын мой учит вас питать к нему почтенье.

Дамис.

Никто мне не внушит, ни даже мой отец,

Что праведник Тартюф. Он попросту шельмец.

Стоять буду на том, пускай меня повесят!

Меня его слова, его ужимки бесят.

До крайней крайности претит мне этот гусь,

И я предчувствую, что с ним еще схвачусь.

Дорина.

Нет, вы подумайте! Уж это ли не чудо?

Явился бог весть кто, неведомо откуда

В отрепьях нищенских, едва не босиком,

И — нате вам, уже прибрал к рукам весь дом.

И до того дошло, что вопреки рассудку

Мы все теперь должны плясать под его дудку.

Г-жа Пернель.

И лучше бы для вас не препираться с ним,

А жить, как учит он, по правилам святым.

18

Дорина.

Святым? Пристало ль вам такое легковерье?

Да разве святость тут? Одно лишь лицемерье!

Г-жа Пернель.

Что-что?

Дорина.

Его слуга Лоран ему под стать,

Обоим ни на грош нельзя им доверять.

Г-жа Пернель.

Мне до его слуги нет никакого дела,

Но за хозяина могу ручаться смело.

Нетрудно угадать, чем разозлил он вас:

Он говорит в глаза всю правду без прикрас.

Он, лютый враг греха и чистоты радетель,

Клеймит безнравственность и славит добродетель.

Дорина.

Вот как? А почему нравоучитель сей

От дома нашего отвадил всех гостей?

Неужто их приезд столь неугоден богу,

Чтоб из-за этого бить каждый раз тревогу?

Мы все — свои, и я вам истину скажу:

Он просто-напросто

(указывает на Эльмиру)

ревнует госпожу.

Г-жа Пернель.

Уж ты не знаешь, что и выдумать от злости.

Но подозрительны все эти ваши гости

Не одному ему. Не столь большой секрет,

Что строй теснящихся под окнами карет

И вечно у крыльца толкущиеся слуги

Давно уже глаза мозолят всей округе.

Пусть эти сборища невинные. Но вы

Должны понять, что тут есть пища для молвы.

Клеант.

А вам хотелось бы укрыться от злоречья?

Положим, болтовню пустую смог пресечь я,

19

Отрекшись для того от преданных друзей, —

Но разве жизнь тогда не стала бы грустней?

А если б, вашему последовав совету,

Мы и отважились пойти на жертву эту,

Зловредным сплетникам заткнули б разве рты?

На свете нет лекарств противу клеветы.

Нам надо честно жить и презирать злословье,

А сплетники пускай болтают на здоровье.

Дорина.

А кто про нас пустил зловредную молву?

Нетрудно угадать. Я вам их назову.

Нет больших мастеров по измышленьям скверным,

Чем Дафна со своим супругом благоверным.

Кто сам душой нечист — на кривотолки хват.

Такие что-нибудь услышат, подглядят,

С три короба приврут, да и распустят слухи,

В минуту сделают они слона из мухи.

На что рассчитана их мерзкая возня?

Порядочных людей пороча и черня,

Они надеются, что будет им уютней:

Средь общей черноты не разглядеть их плутней,

А если не толкать молву на ложный след,

Придется за грешки самим держать ответ.

Г-жа Пернель.

Не к месту, милая, разводишь ты рацеи.

Нет женщин на земле почтенней и святее

Оранты, а меж тем я слышала не раз —

Она решительно не одобряет вас.

Дорина.

Высоконравственна и впрямь сия персона.

Но какова была она во время оно?

Ей старость помогла соблазны побороть.

Да, крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть.

Встарь, избалована вниманьем и успехом,

Привержена была она к мирским утехам.

Однако время шло. Угаснул блеск очей,

20

Ушли поклонники, и свет забыл о ней.

Тут, видя, что, увы, красы ее увяли,

Оранта сделалась поборницей морали.

У нас таких особ немалое число:

Терять поклонников кокеткам тяжело,

И, чтобы вновь привлечь внимание, с годами

Они становятся завзятыми ханжами.

Их страсть — судить людей. И как суров их суд!

Нет, милосердия они не признают.

На совести чужой выискивают пятна,

Но не из добрых чувств — из зависти, понятно.

Злит этих праведниц: зачем доступны нам

Те радости, что им уже не по зубам?

Г-жа Пернель (Эльмире).

Так-так. Сударыня! К моим речам вы глухи,

Предпочитаете вы басни в этом духе,

Зато ей, пустельге, тут слава и почет.

Но выскажу кой-что и я вам. Мой черед.

Мой сын был мудр, когда по наущенью свыше

Благочестивцу дал приют под этой крышей.

Вам послан праведник дабы извлечь из тьмы

И к истине вернуть заблудшие умы.

Спасительны его святые поученья,

А то, что он клеймит, достойно осужденья.

Приемы да балы, и песенки, и смех,

И шутки вольные, и танцы — это грех,

Служенье сатане. Хм… «Дружеские встречи»!

Там произносятся кощунственные речи,

Достойнейших особ там судят вкривь и вкось,

Такую говорят бессмыслицу — хоть брось!

Глупцы блаженствуют, но у людей разумных

Мутится в голове от этих сборищ шумных:

Крик, споры, суета — все из-за пустяков.

Там, как сказал один ученый богослов,

Стол-по-вторениѳ: такие ж были крики,

Когда язычники, смешав свои языки,

21

Решили сообща разрушить Вавилон

 

Клеант смеется.

 

Вам, сударь, кажется, что мой рассказ смешон?

Досель меня никто не причислял к шутихам.

(Эльмире.)

Ну что ж, невестушка, не поминайте лихом.

Теперь я знаю вас и вдоль, и поперек,

Не скоро я опять ступлю на ваш порог.

(Дает оплеуху Флипоте.)

Тебя считать ворон я нанимала, что ли?

Скажи пожалуйста, какой набрались воли!

Я покажу тебе! Ступай за мною, дрянь!

 

Г-жа Пернель, Флипота, Эльмира, Мариана и Дамис уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Клеант, Дорина.

 

Клеант.

А я останусь здесь. Мне надоела брань

Старухи этой…

Дорина.

Тсс!... Услышала б она, каким ужасным словом

Назвали вы ее… Старуха? Никогда!

Она до тыщи лет все будет молода.

Клеант.

Из-за безделицы, а как раскипятилась!

Смотрите, до чего Тартюф попал к ней в милость!

Дорина.

К ней? А к хозяину? С ним свидитесь, тогда

Понятно будет вам, в ком главная беда.

Во время наших смут ум проявил он здравый,

Стоял за короля. А ныне — боже правый!

Со дня, когда Тартюф пожаловал в наш дом,

Хозяин не в себе, помешан он на нем.

Поверьте, носится он с этим пустосвятом,

Как курица с яйцом. Его зовет он братом,

22

И братца любит он — на грош вам не прилгну —

Сильней в сто раз, чем мать, дочь, сына и жену.

Его наперсником стал этот проходимец.

Такими окружен заботами любимец,

Каких любимая желать бы не могла.

За трапезой всегда он во главе стола;

Он ест за шестерых, а мой хозяин тает

И лучшие куски к нему пододвигает.

Тартюф рыгнет, а он: «Во здравье, милый брат!»

Тартюф — его кумир. Всеведущ он и свят.

Что он ни натворит — он «совершил деянье»,

Что ни сморозит он — «изрек он прорицанье».

Ну а Тартюф хитер и просто мастерски

Оргону нашему втирает он очки.

Нас всех зажал в кулак пройдоха этот лживый,

Он сделал ханжество источником наживы.

Да не один Тартюф — его прохвост лакей

И то повадился учить меня, ей-ей:

Сует повсюду нос — ну чуть не под подушки —

И ополчается на ленты и на мушки.

Увидел в Псалтыре платочек кружевной,

Так разорвал в клочки — вот пакостник какой!

И обвинил меня в кощунстве безобразном:

Святыню, мол, грязню я дьявольским соблазном.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же, Эльмира, Мариана и Дамис.

 

Эльмира.

Вы с нами не пошли за ней, и благо вам:

Здесь было горячо, а что творилось там!..

Но прибыл мой супруг. Мать, к счастью, он не встретил.

Пройду к себе, пока меня он не заметил,

И буду ждать его.

К л е aнт.

А я тут подожду. С ним поздороваюсь и тотчас же уйду.

 

Эльмира и Мариана уходят.

23

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Клеант, Дорина, Дамис.

 

Дамис (Клеанту).

Поговорите с ним о свадьбе Марианы.

Боюсь, не по нутру Тартюфу наши планы:

Уж, верно, неспроста так медлит мой отец.

А речь — о счастии для четырех сердец:

Коль будет отдана моя сестра Валеру,

То за его сестру я, по его примеру,

Посватаюсь…

Дорина              Идет!..

(Дамису.)

Вам лучше помолчать.

 

Дамис уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Клеант, Дорина, Оргон.

 

Ортон.

А, шурин, здравствуйте!

Клеант.                                        С приездом, милый зять!

Сейчас приятного, поди, в деревне мало?

Оргон.

Дорина!..

(Клеанту.)

Милый брат! Позвольте мне сначала

Порасспросить, что здесь случилось без меня.

Ведь был в отсутствии я, шутка ли, два дня!

(Дорине.)

Дорина! Расскажи о новостях мне вкратце.

Что вы тут делали? Здоровы ль домочадцы?

Дорина.

Да вот у госпожи позавчерашний день

Вдруг приключился жар и страшная мигрень.

24

Оргон.

А как Тартюф?

Дорина.               Тартюф? По милости господней

Еще стал здоровей, румяней и дородней.

Оргон.

Бедняга!

Дорина.    Та́к у ней болела голова,

Что госпожа была под вечер чуть жива.

Хоть вышла к ужину, но вовсе есть не стала.

Оргон.

А как Тартюф?

Дорина.       Тартюф? Наелся до отвала.

С благоговением окинув взором стол,

Двух жареных цыплят и окорок уплел.

Оргон.

Бедняга!

Дорина. Госпожа страдала все жесточе

И не сомкнула глаз в течение всей ночи:

То жар ее томит, а то озноб трясет,

И я с ней маялась всю ночку напролет.

Оргон.

А как Тартюф?

Дорина.       Тартюф? С трудом прикончив ужин,

Решил он, что покой его утробе нужен.

От всяческих земных тревог себя храня,

В постели пуховой храпел до бела дня.

Оргон.

Бедняга!

Дорина.

Госпожа, вняв общим настояньям,

Позволила лечить себя кровопусканьем,

И бодрость прежняя к ней возвратилась вновь.

Оргон.

А как Тартюф?

Дорина.       Тартюф? Когда пускали кровь

(Ей, сударь, не ему), не двинул даже бровью.

25

Желая возместить ущерб ее здоровью,

За завтраком хватил винца — стаканов пять.

Оргон.

Бедняга!

Дорина.    И теперь тут снова тишь да гладь…

Но вашей поспешу я доложить супруге,

Как огорчила вас весть об ее недуге.

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Клеант, Оргон.

 

Клеант.

Она же вам в лицо смеялась, милый брат!

И пусть мои слова вас даже прогневят,

Но с вами все-таки лукавить я не буду:

Нельзя не осудить столь странную причуду.

Как этот человек забрал над вами власть?

И можно ль под его влиянье так подпасть,

Чтобы забыть про всех? Я понимал, когда вы

Кров дали бедняку, но…

Оргон.                                      Шурин! Вы не правы.

Ведь вы его еще не знаете совсем.

Клеант.

Не знаю? Может быть. Но видел. А меж тем

В подобных случаях я доверяюсь глазу.

Оргон.

Лишь познакомитесь получше с ним — и сразу

Его приверженцем вы станете навек.

Вот человек! Он… Он… Ну, словом, че-ло-век!

Я счастлив. Мне внушил глагол его могучий,

Что мир является большой навозной кучей.

Сколь утешительна мне эта мысль, мой брат!

Ведь если наша жизнь — лишь гноище и смрад,

То можно ль дорожить хоть чем-нибудь на свете?

Теперь пускай умрут и мать моя, и дети,

Пускай похороню и брата, и жену —

Уж я, поверьте мне, и глазом не моргну.

26

Клеант.

Да… Это чувство впрямь на редкость человечно.

Оргон.

Я повстречался с ним — и возлюбил навечно…

Он в церкви каждый день молился близ меня,

В порыве набожном колени преклоня.

Он привлекал к себе всеобщее вниманье:

То излетали вдруг из уст его стенанья,

То руки к небесам он воздымал в слезах,

А то подолгу ниц лежал, лобзая прах;

Когда ж я выходил, бежал он по проходу,

Чтобы в притворе мне подать святую воду.

Я выспросил его слугу (ему во всем

Хозяин — образец); он мне признался в том,

Что бедствуют они: нет средств на пропитанье.

Тартюфу предложил я вспомоществованье,

Однако он пенял на щедрость лепт моих:

Не стоит, дескать, он благодеяний сих,

И, в скромности своей довольствуясь немногим,

Излишек отдавал он сирым и убогим.

Вняв небесам, приют я предложил ему,

И счастье с той поры царит в моем дому.

Тартюф во все дела со мной вникает вместе,

Стоит на страже он моей семейной чести,

Ревнивей он, чем я. Чуть кто к моей жене

С любезностями — он тотчас доносит мне.

Как добродетелен! Какого полн смиренья!

Себе же самому вменяет в преступленье

Ничтожнейший пустяк, безделку, чепуху.

Вот — за молитвою поймал на днях блоху

Так небу приносил потом он покаянье,

Что раздавил ее без чувства состраданья.

Клеант.

Как вам не совестно? Что за галиматья?

Вы, верно, шутите? Ушам не верю я.

Так может поступать лишь плут или безумец.

27

Оргон.

Опасные слова. Вы, шурин, вольнодумец.

Вы вольномыслием давно заражены.

Я вам твердил сто раз, понять бы вы должны,

Куда вас приведет столь скверная дорога.

Клеант.

Все вам подобные — а их, к несчастью, много —

Поют на этот лад. Вы слепы, и у вас

Одно желание: чтоб все лишились глаз,

И потому вам страх внушает каждый зрячий,

Который думает и чувствует иначе, —

Он вольнодумец, враг! Кто дал отпор ханже,

Тот виноват у вас в кощунстве, в мятеже.

Но я вас не боюсь, кривить душой не стану,

Я предан истине и не слуга обману.

Лжеправедники есть, как есть лжехрабрецы.

Бахвальством не грешат отважные бойцы,

А праведники, те, что подают пример нам,

Не занимаются кривляньем лицемерным.

Ужели ж разницы для вас нет никакой

Меж верой истинной и верой показной?

Как не сумели вы быль отделить от сказки?

Как не смогли лица вы отличить от маски?

Как вы не поняли, где топь, где твердый путь?

Где вымысел, где явь? Где видимость, где суть?

Как правду спутали вы с кривдою отпетой?

Червонец подлинный с фальшивою монетой?

Да, в большинстве своем мы, люди, чудаки

И действуем своей природе вопреки.

Зачем мы разуму дать не желаем веры?

И почему нигде, ни в чем у нас нет меры?

Порой наш замысел прекрасен и велик,

Но начинаем мы рубить сплеча — и вмиг

Переусердствуем и добрую основу

Испортим, извратим… Но это так я, к слову.

Оргон.

Уж где тягаться нам с философом таким!

28

Во всем вы сведущи. Ваш суд непогрешим.

Вы — кладезь мудрости. Пророк. В сравненье с вами

Все прочие должны считаться дураками.

Клеант.

Не кладезь мудрости я, сударь, не пророк,

Я вовсе не хочу вам преподать урок —

Не столь уж я учен для этого занятья, —

Но ложь от истины умею отличать я.

Из добродетелей всего я больше чту

Высоких помыслов святую чистоту,

И благороднее не знаю я примера,

Чем люди, в чьих сердцах горит живая вера.

И нет поэтому на свете ничего

Противнее, чем ложь, притворство, ханжество.

Не стыдно ли, когда святоши площадные,

Бездушные лжецы, продажные витии,

В одежды святости кощунственно рядясь,

Все, что нам дорого, все втаптывают в грязь;

Когда стяжатели в соперничестве яром

Торгуют совестью, как мелочным товаром,

И, закатив глаза, принявши постный вид,

Смекают, кто и чем за то их наградит;

Когда они спешат стезею благочестья

Туда, где видятся им деньги и поместья;

Когда, крича о том, что жить грешно в миру,

Они стараются пробиться ко двору;

Когда клеветники без совести, без чести,

Личиной благостной скрывая жажду мести,

Дабы верней сгубить того, кто им не мил,

Вопят, что он — бунтарь противу высших сил?

И оттого для нас они опасней вдвое,

Что приспособили меч веры для разбоя,

С молитвою вершат преступные дела,

И стало в их руках добро орудьем зла.

Таких притворщиков немало в наше время,

Однако отличить нетрудно это племя

29

От праведных людей. А праведники есть,

И мог бы я легко примеры вам привесть:

Хоть Аристона взять, Оронта, Периандра,

Прибавим к ним еще Альсида и Клитандра, —

Кто может упрекнуть их в чем-нибудь дурном?

Но не звонят они по городу о том,

Что только их, мол, жизнь свята и безупречна.

Нет, добродетель их терпима, человечна,

И ближних осуждать почли б они за стыд,

Ведь осуждающий гордынею грешит.

Они творят добро без показного рвенья,

Чуждаясь пышных фраз и самовосхваленья.

У них спесивое злословье не в чести:

Им в людях радостно хорошее найти.

Интриги не плетут, не роют ближним ямы,

Их помыслы чисты, а их сужденья прямы.

Питают ненависть они, замечу вам,

Не к бедным грешникам, но лишь к самим грехам.

Им не придет на ум усердствовать сверх меры

И ревностней небес стоять на страже веры.

Вот — люди! Вот с кого брать надобно пример.

Боюсь, что ваш Тартюф сшит на иной манер

И праведность его — пустое лицемерье.

Не слишком ли легко вошел он к вам в доверье?

Вас обманул его благочестивый вид?

Не все то золото, поверьте, что блестит.

Оргон.

Вы все сказали?

Клеант.

Да.

Оргон (направляясь к выходу).

Тогда — слуга покорный.

Клеант.

Постойте же! Предмет оставим этот спорный.

Сейчас я о другом. Я слышал, милый зять,

Что за Валера дочь хотели вы отдать.

30

Оргон.

Да.

Клеант.

Вы назначили ему день свадьбы, или…

Оргон.

Назначил.

Клеант.

Почему ж вы свадьбу отложили?

Оргон.

Да так…

Клеант.

У вас другой есть план, любезный брат?

Оргон. Гм!.. Гм!..

Клеант.                Намерены вы слово взять назад?

Оргон.

Не то, чтобы назад…

Клеант.                            Как будто нет для брака

Препятствий никаких?

Оргон.                              Да как сказать…

Клеант.                                                   Однако

Вы уклоняетесь. Валер меня просил…

Оргон.

Просил? Я очень рад.

Клеант.                            Он мил вам иль не мил?

Что мне сказать, когда придет он за ответом?

Оргон.

Что пожелаете.

Клеант.                Я должен знать при этом,

Как вы поступите.

Оргон.                              Мне небо даст совет[6].

Клеант.

Вы слово сдержите? Ответьте: да иль нет?

Оргон.

Прощайте!

(Уходит.)

Клеант.    Ох, боюсь, что этот брак — химера!

Мне надо сей же час предупредить Валера.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Оргон, Мариана.

 

Оргон. Дитя мое!

Мариана.                        Отец?

Оргон.                              Необходимо нам

Потолковать вдвоем.

(Заглядывает в соседнюю комнату.)

Мариана.                                    Что ищете вы там?

Оргон.

Хочу увериться, что посторонних нету:

Поговорить с тобой мне нужно по секрету…

Нет никого… Итак, до нынешнего дня

Всегда безропотно ты слушалась меня.

В своей отеческой любви границ не зная,

О благе о твоем заботился всегда я.

Мариана.

Мне всех дороже благ отцовская любовь.

Оргон.

Отлично сказано. Лишь мне не прекословь —

Навеки сохранишь мое благоволенье.

Мариана.

Об этом лишь, отец, мечтаю каждый день я.

Оргон.

Так-так… А по душе тебе наш гость, Тартюф?

32

Мариана.

Мне? По душе?

Оргон.                   Свой долг дочерний вспомянув,

Подумай и ответь правдиво и свободно.

Мариана.

Не знаю, батюшка. Как будет вам угодно.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Дорина (входит неслышно и становится позади Оргона).

 

Оргон.

Прекрасные слова. Итак, мое дитя,

Образчик совершенств в Тартюфе обретя,

Его вознаградить должны мы по заслугам:

Его полюбишь ты и назовешь супругом.

А?

Мариана.

А?

Оргон.                  Что значит «а»?

Мариана.                                   Как это?

Оргон.                          Ты о чем?

Мариана.

Ведь я ослышалась?

Оргон.

Мариана.

Кого вознаградить должны мы по заслугам?

Кого я полюблю и назову супругом?

Оргон.

Тартюфа.

Мариана.

Оргон.

Полюбишь, дочь моя, раз я тебе велю.

Мариана.

Нo, батюшка…

Оргон.

Женившись на тебе, Тартюф мне станет зятем,

Мы породнимся с ним. Знай: это мой приказ[7].

И по твоим глазам сужу я…

(Оборачивается и замечает Дорину.)

Вот те раз!

33

Подслушивать? Ну-ну! Я вижу, любопытство

Способно довести вас, женщин, до бесстыдства.

Дорина.

Соседки-кумушки пророчат этот брак,

Да только, сударь, мне не верится никак.

Кто это выдумал и распустил по свету,

Ума не приложу. Привлечь бы их к ответу!

Оргон.

Не веришь, стало быть, ты этому?

Дорина.                                                   Ничуть,

Хотя б изволили вы даже присягнуть.

Оргон.

Дай срок, уж я тебя уверю, баламутку!

Дорина.

Да-да, как бы не так! Вот отмочили шутку!

Оргон.

Эй! На ветер слова бросать я не привык.

Дорина.

Да ну?

Оргон (Мариане).

Я не шучу.

Дорина (Мариане).         Ваш папенька шутник.

Не верьте ничему — он это вам в забаву.

Оргон.

Кому я говорю?

Дорина.               Придумано на славу,

Да нас не проведешь…

Оргон.                              Ох, я тебе сейчас!..

Дорина.

Да верю, верю я… Вот не ждала от вас!

Мужчина вы в летах — скажу вам не в обиду,

С почтенной бородой, такой разумник с виду,

И вдруг… Я не пойму, как вам на ум взбрело…

Оргон.

Не стоит, милая, употреблять во зло

Мое терпение. Ты слишком обнаглела.

Дорина.

Давайте не сердясь, обсудим это дело.

34

Хотите свадебкой вы насмешить людей?

Зачем она ему? На что сдался он ей?

Жениться ни к чему столь рьяным богомолам,

Им нету времени возжаться с женским полом.

А вы? Ох, как бы тут расчет вас не подвел,

Ведь сами знаете, что гол он как сокол.

К чему же вам такой зятек?

Оргон.                     Молчи, Дорина!

Он неимущ, и в том еще одна причина,

Чтоб уважать его. Богатство что?

Тщета. И нищета его — благая нищета.

О достоянии печется он нетленном,

А потому, забыв о достоянье бренном,

Поместий он своих и не сберег. Так вот,

Я поддержу его, он вотчины вернет,

От них мы вправе ждать немалого дохода.

К тому ж он дворянин стариннейшего рода.

Дорина.

Он самолично вам хвалил свой древний род?

Благочестивцам-то тщеславие нейдет.

Тот, кто за суету поносит мир греховный,

Не должен хвастаться своею родословной,

И кто живет, постясь и вознося мольбы,

Не должен поминать дворянские гербы.

Гордыня — смертный грех… Но что это? Вы в гневе?

Не буду. Помолчу о родословном древе.

Займемся им самим. Ужели не смущен

Ваш взор? Представьте их вдвоем: она — и он!

Обдумали ли вы последствия их брака?

В подобных случаях, увы, бывает всяко:

Коль девушку ведут неволей под венец,

Тут добродетели нередко и конец.

Ведь может быть супруг за честь свою спокоен

Лишь при условии, что сам любви достоин.

И если у мужей растет кой-что на лбу,

Пускай винят себя — не жен и не судьбу.

35

Уж ежели тебе жених попался скверный,

То, как ты ни крепись, женой не будешь верной.

О том подумали вы, сударь, или нет?

Пред небом только вам за все держать ответ.

Иль вам не боязно взять грех на совесть вашу?

С пути собьется дочь, а обвинят папашу.

Оргон.

Я вижу, милая, ты мне даешь урок?

Дорина.

Неплохо бы, чтоб он пошел вам, сударь, впрок.

Оргон (Мариане).

Ты эту чушь, дитя, не принимай на веру.

Доверься мне, отцу. Я слово дал Валеру,

Но слышал стороной: игрок как будто он

И вольномыслием к тому же заражен.

Увы, не часто он бывает в божьем храме.

Дорина.

А нужно, чтобы он юлил там перед вами

С молитвой напоказ, как новый ваш жених?

Оргон.

Довольно! Не прошу советов я твоих.

(Мариане.)

А мой избранник чужд забавам легковесным,

Всегда в общении он с промыслом небесным,

И это поважней всей прелести земной.

Тебя, как станете вы мужем и женой,

Лелеять будет он, что голубок голубку.

Чего ни пожелай, пойдет он на уступку,

Вовек тебе не даст он повода для слез.

А ты…

Дорина.

Она ему наставит мигом… нос.

Оргон.

В уме ты?

Дорина.                У него, такая, сударь внешность,

Что в грех она, ей-ей, введет саму безгрешность.

36

На что уж ваша дочь смиренна и тиха,

А замужем за ним не избежит греха.

Оргон.

Не прерывай меня. Мне это надоело.

Я с дочкой говорю. Тебе какое дело?

Дорина.

Стараюсь ради вас.

Оргон.

Но об одном прошу: попридержи язык.

Дорина.

Я слишком вас люблю, и никакая сила…

Оргон.

Да не желаю я, чтоб ты меня любила!

Дорина.

А я люблю! Люблю! Хотя бы вам назло.

Оргон.

Вот как?

Дорина.               И до того на сердце тяжело —

Ведь скоро станете вы притчей во языцех.

Оргон.

Уймись!

Дорина.    Уж лучше бы оставить дочь в девицах.

Оргон.

Ехидна! Кончишь ли ты изливать свой яд?

Дорина.

Вы злитесь? Ай-ай-ай! Ведь гнев приводит в ад!

Оргон.

Уж добрый час она мне голову морочит.

От этих глупостей вся желчь во мне клокочет.

Ну помолчи, прошу покорнейше тебя!

Дорина.

Молчу. Но не могу не думать про себя…

Оргон.

Пожалуйста. Но вслух не смей. Ни звука, или…

(Мариане.)

Так вот, дитя мое, мы, значит, порешили.

37

Дорина (в сторону).

И рта нельзя раскрыть! Как каменная стой!

Оргон (Мариане).

Доверься мне. Тартюф не блещет красотой,

Но все ж его лицо…

Дорина (в сторону).      Сказать точнее — рыло...

Оргон.

…приятно, и когда б ты даже не ценила

Его души…

Дорина.               Души? Да он...

 

Оргон оборачивается и слушает Дорину, меряя ее взглядом и скрестив руки на груди.

 

Я говорю:

Меня б не повели насильно к алтарю,

А если б вышло так, то — я ведь не трусиха —

Назавтра бы мой муж узнал, почем фунт лиха.

Оргон.

Так для тебя мои приказы — звук пустой?

Дорина.

Не с вами говорю.

Оргон.

Дорина.

Оргон.

Так, значит, милая, к моим словам вы глухи?

(В сторону.)

Придется, кажется, прибегнуть к оплеухе.

(Собирается дать Дорине пощечину и, говоря с Марианой, смотрит на Дорину, но та стоит молча.)

Решение отца… одобришь ты, мой друг…

Я взвесил тщательно… Твой будущий супруг…

(Дорине.)

Ну, что же ты молчишь?

Дорина.                                       Я высказала все вам.

Оргон.

Дополнишь, может быть?

Дорина.                                       Нет, ни единым словом.

38

Оргон.

А все-таки?

Дорина.               Нет-нет! Рехнулась, что ли, я!

Оргон (Мариане).

Итак, мой замысел ты знаешь, дочь моя.

Покорствуя отцу, пойдешь ты к аналою…

Дорина (отбегая).

Такого жениха поганой бы метлою!

Оргон (хочет дать ей пощечину, но промахивается).

Твоя служанка, дочь, — не женщина, чума.

Она, того гляди, сведет меня с ума.

Беседовать с тобой я более не в силах:

Кружится голова и кровь клокочет в жилах[8].

Перечит мне во всем! Все делает назло!..

Пройдусь, чтобы чуть-чуть от сердца отлегло.

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Мариана, Дорина.

 

Дорина.

А наша скромница воды, знать, в рот набрала?

Я за нее борюсь, а ей и горя мало.

Услышать о чудном намеренье отца

И не найти в свою защиту ни словца?

Мариана.

Не властен ли отец над дочерью своею?

Дорина.

Вам надо было бы отвергнуть всю затею.

Мариана.

Но как?

Дорина.    Должны были папаше вы сказать,

Что худо, ежели противен тестю зять,

Но если муж жене противен — вдвое хуже.

Идти-то замуж вам, вам и судить о муже,

И, коль Тартюф так мил почтенному отцу,

Пусть с этим женихом он сам идет к венцу.

39

Мариана.

Отцу мы никогда ни в чем не возражаем.

Любой его приказ в семье непререкаем.

Дорина.

Отец, когда Валер предпринял сватовство,

Согласье дал ему. Вы любите его?

Мариана.

Ты смеешь спрашивать? Ах, как ты бессердечна!

Валера одного любить я буду вечно,

И это от меня ты слышала сто раз.

С чего бы жар любви в душе моей угас?

Дорина.

Я слышала слова. Но, может быть, на деле

К Валеру вы уже порядком охладели?

Мариана.

О нет! Мои слова и чувства — заодно,

И сомневаться в них жестоко и грешно.

Дорина.

Короче говоря, вы любите Валера?

Мариана.

Всем сердцем.

Дорина.       И у вас есть во взаимность вера?

Мариана.

Да!

Дорина. И у любящих заботы нет иной,

Как только поскорей стать мужем и женой?

Мариана.

Да.

Дорина. А коль замысел отцовский станет былью?

Мариана.

О! Я скорей умру, чем подчинюсь насилью!

Дорина.

Умрете? Правильно! Какой простой исход!

Помрешь — и кончено: ни горя, ни забот.

Тут все начнут жалеть, оплакивать все станут…

Тьфу! Вас послушаешь — так, право, уши вянут.

40

Марианa.

Ты все стараешься обидеть и кольнуть,

Но не сочувствуешь чужой беде ничуть.

Дорина.

Кому сочувствовать должна я? Уж не вам ли?

Ну нет, сударыня: мне не по вкусу мямли.

Мариана.

Ты знаешь, что робка с рожденья я была.

Дорина.

Кто любит — должен тот быть твердым, как скала.

Мариана.

Поверь: моей любви, Дорина, нет предела,

Но убеждать отца — мое ли это дело?

Пускай Валер…

Дорина.               Валер? Папаша-сумасброд,

Влюбившийся в ханжу, помолвку вашу рвет,

Он унижает вас, судьбу калечит вашу,

А вы: «Пускай Валер расхлебывает кашу».

Мариана.

Как возражать отцу? Ведь, пререкаясь с ним,

Я этим выкажу, как мной Валер любим,

А чувства обнажать нам не велит обычай.

Забыть дочерний долг? Забыть свой стыд девичий?

Ты хочешь выставить на суд людской молвы…

Дорина.

Да вовсе ничего я не хочу. А вы?

Чего хотите вы? Сказали бы уж честно,

Что хочется вам стать мадам Тартюф. Прелестно!

Ну что ж, пожалуйста, у всякого свой вкус.

Зачем вам отвергать столь выгодный союз?

Не лестно ли связать судьбу с таким мужчиной

И стать Тартюфовой законной половиной?

Ах, господин Тартюф! Он чересчур хорош,

Чтоб им пренебрегать. За ним не пропадешь.

Всем взял: и праведник, и крови благородной,

Немного лопоух, но свежий и дородный.

41

Какой приятный смех, какой открытый взгляд!

Я поздравляю вас: не муженек, а клад.

Мариана.

О боже!

Дорина.    А уж как супруга будет рада

По завершении венчального обряда!

Мариана.

О нет, не продолжай! Прошу тебя, молчи!

Но как мне избежать несчастья? Научи!

Готова я на все, не буду я бояться…

Дорина.

Нет, что вы! Дочь должна отцу повиноваться,

Пускай бы хоть козла в зятья он захотел.

На что вы плачетесь? Завиден ваш удел.

Вы обвенчаетесь, и сразу новобрачный

Супругу повезет в свой городок невзрачный.

И каждый третий там ему иль брат, иль сват —

Всех надо ублажить. Визиты предстоят

Вам к сливкам общества. Судейша с важной миной

На табурет складной укажет вам в гостиной.

А уж веселье-то! Раз в год там карнавал,

И, может статься, вдруг вас пригласят на бал

С оркестром музыки из двух губных гармошек

При дюжине свечей или десятке плошек.

А может, случаем заедет в эту глушь

Бродячий фокусник, и разрешит вам муж…

Мариана.

О нет!.. Спаси меня от доли горькой этой!

Дорина.

Кто? Я? Служанка?

Мариана.                                    Ах, Дорина, посоветуй!

Дорина.

Вам в наказание оставим все как есть.

Мариана.

Ах, душенька!..

Дорина.               Нет-нет!

42

Мариана.                                    Но жизнь моя и честь...

Дорина.

Завидным муженьком вы насладитесь вволю.

Мариана.

Я вверилась тебе. Позволь же…

Дорина.                                                   Не позволю.

Вы обтартюфитесь от головы до ног.

Мариана.

Ну что же, если так твой приговор жесток,

Придется мне самой искать себе спасенья;

Мое отчаянье подскажет мне решенье.

(Хочет уйти.)

Дорина.

Постойте же! Куда? Я больше не сержусь.

Не брошу вас в беде. Не верите? Клянусь.

Мариана.

Нет, чем подвергнуться такой ужасной муке,

Уж лучше на себя мне наложить бы руки.

Дорина.

Да что вы! Полноте! Не убивайтесь зря.

Надеюсь твердо я, по правде говоря,

Что, действуя с умом… Но вот и ваш желанный.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Те же и Валер.

 

Валер.

Сударыня! Сражен я новостью нежданной.

Мариана.

Какой же?

Валер.                   Говорят, что скоро под венец

Вас поведет Тартюф.

Мариана.                                    Так хочет мой отец.

Валер.

Ах вот как! Ваш отец?

43

Мариана.                                    Он мне сейчас поведал

О новом замысле — и возражать мне не дал.

Валер.

Он говорил всерьез?

Мариана.                                    Всерьез, да еще как!

И согласиться мне велел на этот брак.

Валер.

На что ж решились вы? Быть дочерью послушной?

Мариана.

Не знаю.

Валер.        Я хвалю ответ столь прямодушный.

Так вы не знаете, сударыня?

Мариана.                                               Нет.

Валер.                                                       Нет?

Мариана.

Надеюсь я, что вы дадите мне совет.

Валер.

Совет? Пожалуйста. Примите предложенье.

Мариана.

Вы думаете?

Валер.                   Да.

Мариана.                                    Взаправду?

Валер.                                                       Без сомненья.

Завидной партией пренебрегать к чему?

Мариана.

Так вот какой совет? Что ж, я его приму.

Валер.

И, вижу, примете, не ощутив печали.

Мариана.

Да, так же, как его вы с легкостью мне дали.

Валер.

Хотел, сударыня, советом угодить.

Мариана.

А я его приму, чтоб вас не огорчить.

Дорина (отходит в глубину сцены).

Посмотрим, скоро ли куражиться устанут.

44

Валер.

Так вот она, любовь! О, как я был обманут!

Коварная!

Мариана.      Кто? Я? Вас не пойму никак.

Советуете вы, чтоб я вступила в брак,

Предложенный отцом. Ужели я коварна?

Я просто за совет весьма вам благодарна.

Валер.

Итак, сударыня, по-видимому, вам

Угодно утверждать, что виноват я сам?

Найти пустой предлог, придраться — и готово:

Есть оправдание для нарушенья слова.

Мариана.

Вот именно.

Валер.                   Теперь я понял вас вполне:

В вас истинной любви и не было ко мне.

Мариана.

Что делать! Вы вольны в своих предположеньях.

Валер.

О да! Я не привык просить об одолженьях.

Не мните, что меня печалит ваш отказ:

Свяжу свою судьбу — и даже раньше вас

С другой, которая не бросит, не изменит.

Мариана.

И по достоинству, конечно, вас оценит.

Валер.

Мои достоинства не так уж велики,

И все ж не оттолкнет она моей руки

И сердца моего не оскорбит. Я верю —

Меня вознаградят сторицей за потерю.

Мариана.

Потеря столь мала! Подумаешь, беда!

О, вы утешитесь без всякого труда!

Валер.

Надеюсь. Если ж нет, не покажу и виду.

Коль нанесли тебе сердечную обиду,

45

Плати забвением — так гордость нам велит;

Не можешь позабыть, тогда хоть сделай вид,

Не унижай себя. Нет, не могу постичь я,

Как можно нежностью платить за безразличье.

Мариана.

Да, образ мыслей ваш поистине высок.

Валер.

Надеюсь, сказано мне это не в упрек?

Иль полагали вы, свое нарушив слово,

Меня с холодностью меняя на другого,

Что я своей любви у вас не отниму,

Останусь верен вам? Что больше никому

Не вверю сердце я, отвергнутое вами?[9]

Мариана.

Я полагаю, вы вполне достойной даме

Его предложите. По мне, так хоть сейчас.

Валер.

Вас это радует?

Мариана.                        Могу заверить вас.

Валер.

Устал, сударыня, я слушать оскорбленья.

Исполнить ваш совет иду без промедленья.

(Направляется к выходу.)

Мариана.

Прекрасно.

Валер (возвращается).

Помните: на этот крайний шаг

Меня толкнули вы. Ведь так?

Мариана.                                               Пусть будет так.

Валер.

И пагубный пример мне подали вы сами.

Мариана.

Я? Пагубный пример? Пусть будет так, бог с вами.

Валер (направляется к выходу).

Итак, я поспешу исполнить ваш приказ.

46

Мариана.

Чудесно.

Валер (возвращается).

Ухожу. Навеки.

Мариана.                                                           В добрый час.

Валер (направляется к выходу и на пороге оборачивается).

А?

Мариана.

Что вы?

Валер (возвращается).

Вы меня как будто бы позвали?

Мариана.

Нет, вам послышалось.

Валер.                               Итак, вы пожелали,

Чтоб я покинул вас. Прощайте навсегда!..

(Медленно направляется к выходу.)

Мариана.

Прощайте!

Дорина.               Боже мой, какая ерунда!

И вам не совестно?

(Валеру.)

Стыдитесь! Вы мужчина,

А хуже девочки.

(Удерживает его за руку.)

Валер (делает вид, что сопротивляется).

Чего тебе, Дорина?

Дорина.

Вернитесь-ка!

Валер.                   Нет-нет. Мне велено уйти.

Дорина.

Вернитесь, говорю!

Валер.                               Так суждено. Пусти!

Дорина.

Утихомирьтесь!.. Ну! Пожалуйте обратно.

47

Мариана (в сторону).

Мое присутствие ему так неприятно,

Что лучше я уйду.

Дорина (оставляет Валера и бросается за Марианой).

Ну вот, теперь она!

Куда же вы?

Мариана.                        Оставь, Дорина!

Дорина.                                                   Вот те на!

Мариана.

Нет-нет, оставь! Твои старания напрасны.

Валер (в сторону).

Противен ей мой вид, и должен я, злосчастный,

Исчезнуть с глаз ее.

Дорина (оставляет Мариану и бросается за Валером).

Ох! Сущая беда!

Довольно глупостей!

(Берет Валера и Мариану за руки.)

Пожалуйте сюда.

Валер (Дорине).

К чему это?

Мариана (Дорине).

Зачем?

Дорина.                           Хочу вас помирить я,

А после сообща обсудим мы событья.

(Валеру.)

Не стыдно, сударь, вам? Вы что, сошли с ума?

Какой мололи вздор!

Валер.                               Но ведь она сама...

Дорина (Мариане.)

А вы, сударыня? Ну просто уши вяли!

Как можно! А-ай-ай!

Мариана.                                    Но ведь он сам вначале...

Дорина.

Вы оба хороши.

(Валеру.)

Для вас лишь одного

Живет — я вам клянусь — вот это существо. (Мариане.)

48

Он любит вас одну и только с вами вместе

Счастливым будет он, поверьте моей чести.

Мариана (Валеру).

Зачем же вы такой мне подали совет?

Валер (Мариане).

Зачем же спрашивать, коль ясен так предмет?

Дорина.

Довольно, говорю! Оставьте эти штуки.

Вы оба стоите друг друга. Дайте руки.

(Валеру.)

Ну, сударь! Ну!

Валер (подавая руку Дорине).

Зачем?

Дорина (Мариане).         Сударыня!

Мариана (подавая руку Дорине).         К чему?

Дорина.

Ведь вы полны любви!

(Валеру.)                                Вы — к ней.

(Мариане.)                                                    А вы — к нему.

(Обоим.)

Возьмитесь за руки.

Валер и Мариана берутся за руки не глядя друг на друга.

Валер (обернувшись).      Вы против примиренья?

Вам трудно на меня взглянуть без отвращенья?

 

Мариана смотрит на Валера и улыбается.

 

Дорина.

О господи! Как все влюбленные глупы!

Валер (Мариане).

Увы! Куда б отсель направил я стопы?

Моим мучениям, вы, злая, были рады:

Обидные слова и ледяные взгляды…

Мариана.

А вы, упрямец! Вас не сдвинуть ни на пядь…

49

Дорина.

Пошли-поехали! Хоть жаль вас прерывать,

Не время ли теперь порассудить, однако,

О том, как избежать насильственного брака?

Мариана.

Ах, посоветуй нам!

Дорина.                     Да где уж вам самим!

(Мариане.)

Чудесит ваш отец.

(Валеру.)                    Но справимся мы с ним.

(Мариане.)

Насколько я его натуру разумею,

Отвергнуть напрямик нелепую затею

Весьма рискованно. Верней окольный путь:

Смириться надобно для виду, но — тянуть.

Кто время выиграл — все выиграл в итоге.

Вам нужно без конца выдумывать предлоги:

То прихворнули вы, то снился сон дурной,

Разбилось зеркало, возился домовой,

То выла на луну соседская собака…

Ну, словом, мало ли препятствий есть для брака?

Вот так и действуйте, и эти господа

Не выдавят из вас желаемого «да».

Но все же, чтоб дела не обернулись худо,

Влюбленным лучше бы не видеться покуда.

(Валеру.)

Не тратьте времени. Сейчас всего нужней

Призвать на помощь нам сочувствие друзей.

(Мариане.)

За вас и братец ваш, и мачеха — горою,

Я тоже как-никак чего-нибудь да стою.

Валер (Мариане).

Усилья общие пророчат нам успех,

Но больше я на вас надеюсь, чем на всех.

50

Мариана.

Отец не обратит меня в иную веру:

Я сердцем и душой принадлежу Валеру.

Валер.

О счастье без границ! Но если только мне…

Дорина.

Влюбленным лишь позволь — увязнут в болтовне!

(Валеру.)

Ступайте!

Валер.                   Но...

Дорина. (Валеру.)           Живей! С глухими, что ль, толкую?

Вы — в эту дверь.

(Мариане.)                 А вы, сударыня, — в другую.

(Разводит их в разные стороны.)

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Дамис, Дорина.

 

Дамис.

Пусть гром меня сейчас на месте разразит,

Пусть несмываемый меня покроет стыд,

Когда я отступлю перед отцовской властью

И не пойду на все, чтоб помешать несчастью,

Дорина.

Ну и горячая вы, сударь, голова!

Поймите: это ведь пока еще слова,

И вас без времени тревога одолела —

Не так-то близок путь от замысла до дела.

Дамис.

И все же мне пора приструнить молодца.

Уж я ему скажу два-три таких словца…

Дорина.

Ну-ну! Один лишь вред от неуемной прыти.

Нет, лучше мачехе своей все поручите.

Он к ней благоволит. Я даже так сужу,

Что он слегка того… влюбился в госпожу.

Чем черт не шутит, а? Вот нам бы всем потеха!

Поверьте мне: она могла б не без успеха[10]

Тартюфа расспросить, разведать, что и как,

Узнать, как смотрит он на пресловутый брак,

И объяснить ему, коль сам не понимает,

Что ежели и впрямь надежды он питает,

52

То все домашние увидят в нем врага.

Я поднялась к нему, да не впустил слуга:

Хозяин погружен в молитвенное бденье;

Но скоро выйдет, мол, окажет снисхожденье.

Ступайте-ка!

Дамис.                  О нет! Послушать надо мне...

Дорина.

Нельзя. Им следует побыть наедине.

Дамис.

Клянусь, я буду нем при их переговорах.

Дорина.

Вы, сударь? Да ведь вы, как всем известно, порох.

Вы нам наверняка испортите игру.

Дамис.

Клянусь…

Дорина.

Да вот и он.

 

Дамис прячется в маленькую комнатку в глубине сцены[11].

 

Куда? Ой, не к добру!

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Дорина, Тартюф.

 

Тартюф (заметив Дорину, обращается к своему слуге, который находится за сценой).

Лоран! Ты прибери и плеть, и власяницу.

Кто спросит, отвечай, что я пошел в темницу

К несчастным узникам, дабы утешить их

И лепту им вручить от скудных средств моих.

Дорина (в сторону).

Вот мастер разводить цветистые рацеи!

Тартюф.

Чего тебе?

Дорина.

Я к вам.

Тартюф (вынимает из кармана платок).

Возьми платок. Скорее!

53

Дорина.

На что мне ваш платок?

Тартюф.                           Прикрой нагую грудь.

Сей приоткрыв предмет, ты пролагаешь путь

Греховным помыслам и вожделеньям грязным.

Дорина.

Неужто же вы так чувствительны к соблазнам

И вожделение не в силах побороть,

Нечаянно вблизи узрев живую плоть?

Вы, как я погляжу, уж чересчур горячий,

А я — похолодней и чувствую иначе:

Явись вы предо мной в чем родила вас мать,

Перед соблазном я сумела б устоять.

Тартюф.

Твоя несдержанность — одна тому причина,

Что, кажется, уйти придется мне, Дорина.

Дорина.

Зачем вводить вас в грех? Сама уйду сейчас,

Лишь передам словцо от госпожи для вас:

Она желает, чтоб вы ей не отказали

В непродолжительном свиданье в этой зале.

Тартюф.

Какая весть! О нет, я ей не откажу!

Дорина (в сторону).

Размяк! Знать, втюрился, и правда, в госпожу.

Тартюф.

Когда она придет?

Дорина.

Да вот она сама! Счастливо оставаться! (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Тартюф, Эльмира.

 

Тартюф.

Ничтожнейший из всех, живущих в мире сем,

Я к силам всеблагим взываю об одном:

И ныне и вовек пусть промысел небесный

Дарит вас бодростью духовной и телесной.

54

Эльмира.

Предметом ваших быть молитв — большая честь,

И я ее ценю. Но, может быть, нам сесть?

Тартюф (садясь).

Итак, оправились вы от недуга злого?

Эльмира (садясь).

Спасибо, все прошло, и я вполне здорова.

Тартюф.

Что для небес мои смиренные мольбы?

И все ж с усердием молился я, дабы

Скорей вам небеса послали исцеленье.

Эльмира.

Чем заслужила я столь пламенное рвенье?

Тартюф.

Мне ваше здравие столь дорого, что впредь

За счастье бы почел я вместо вас болеть.

Эльмира.

Вот как? Вы далее зашли в своем усердье,

Чем христианское велит нам милосердье.

Весьма признательна за вашу доброту.

Тартюф.

Возможность вам служить за счастие почту.

Эльмира.

Мне нужно было вам сказать два слова втайне.

Мы здесь одни.

Тартюф.               Польщен доверьем вашим крайне.

Скрыть не могу от вас, сударыня: и мне

Столь с вами с гадостно побыть наедине,

Что я давно молил об этом провиденье

И дожил наконец до дивного мгновенья.

Эльмира.

Я буду искренна; жду также и от вас,

Что сердце вы свое откроете сейчас.

 

Дамис приотворяет дверь.

 

Тартюф.

О, тут найдете вы во мне единоверца!

55

С великой радостью я вам открою сердце.

Признаюсь сразу же, что если иногда

Пенял я на гостей, которые сюда

Слетались восхвалять прелестную особу,

То вовсе не затем, что к вам питал я злобу,

Напротив — мыслил я вас уберечь от зла.

В заботе ревностной…

Эльмира.                        Я так и поняла —

В заботе о душе…

Тартюф (хватая ее за руку).

Да, в ревностной заботе

О вашем благе…

Эльмира (вырывая руку).

Ой! Вы слишком крепко жмете.

Тартюф.

Простите мой порыв. Безмерно велика

Моя вам преданность…

(Кладет руку Эльмире на колени.)

Эльмира.                        При чем же здесь рука?

Тартюф.

Хотел пощупать ткань. Она весьма добротна

И так нежна, мягка!..

Эльмира.

 

Эльмира отодвигает свое кресло, но Тартюф придвигает свое.

 

Тартюф (щупает косынку Эльмиры).

А это! Боже мой, какое мастерство!

Искусней я досель не видел ничего.

До чрезвычайности во всем мы преуспели…

Эльмира.

О да! Но не пора ль потолковать о деле?

Как передали мне, Валера ждет отказ:

Мой муж перерешил и прочит дочь за вас.

Что это — истина или пустые слухи?

56

Тартюф.

Он правда намекал на что-то в этом духе,

Однако же другой я жребий предпочту:

Лелею, признаюсь, я высшую мечту

И прелестей иных всем существом взыскую.

Эльмира.

Отвергли, знаю я, вы суету мирскую.

Тартюф.

Все ж сердце у меня в груди, а не кремень.

Эльмира.

Святыми мыслями заполнен весь ваш день,

Земные чужды вам желанья и заботы.

Тартюф.

Тому, кто возлюбил бессмертные красоты,

Должна приятна быть и смертная краса:

Ее на радость нам даруют небеса.

Иной раз и в других созданиях прелестных

Мы видим отблески прообразов небесных,

Но ваш прекрасный лик нежнее всех стократ,

Волнует сердце он и восхищает взгляд.

Едва встречаю вас, как снова я и снова

Чту в вашем облике творца всего живого,

И к воплощенному подобию его

Огнем любви мое пылает естество.

Сначала я считал, что мне бороться надо

С любовным пламенем, что это козни ада,

И, как вы ни чисты, как вы ни хороши,

В вас мнил препятствие к спасению души.

Но понапрасну я страшился, маловерный, —

Столь ваша красота чужда житейской скверны,

Что я, вас полюбив, в грех не рискую впасть:

Сия не пагубна, но животворна страсть.

Вам сердца моего теперь открылась тайна,

И дерзостью своей смущен я чрезвычайно.

Так недостоин я, я столь ничтожно мал,

Что не открылся б вам, когда б не уповал

57

На вашу доброту. О чудное созданье!

Что ждет меня теперь: блаженство иль страданье?

Вершина радостей иль бездна горьких мук?

Какую я судьбу приму из ваших рук?

Эльмира.

Признанье пылкое… Но, как оно ни лестно,

Боюсь, что ваша речь немного… неуместна.

А я-то думала до нынешнего дня,

Что ваша набожность — крепчайшая броня

От искусов мирских, надежная плотина…

Тартюф.

Как я ни набожен, я все-таки — мужчина.

И сила ваших чар, поверьте, такова,

Что разум уступил законам естества.

Отринув суету для радости небесной,

Я все ж, сударыня, не ангел бестелесный.

Но, осудив меня за дерзость, часть вины

На вашу красоту вы возложить должны[12]:

Она мной сразу же навеки завладела,

Вам помыслы мои принадлежат всецело;

Сей безмятежный взор и дивное чело

Пронзили сердце мне, оно изнемогло.

К молитве и посту прибег я, но напрасно,

Я думал об одном: о, как она прекрасна!

Мой каждый вздох и взгляд твердили это вам,

И вот я наконец доверился словам.

Но если тронут вас нижайшие моленья

И вы подарите свое благоволенье

Мне, недостойному и жалкому рабу,

Заоблак вознеся ничтожную судьбу,

Вам преданность явлю я, мой кумир бесценный,

Какой не видели доныне во вселенной.

Коль осчастливите вы своего слугу,

От всех случайностей я вас оберегу.

Честь ставят женщины на карту, как мы знаем.

Доверившись хлыщам, беспечным шалопаям:

58

Чуть юный вертопрах чего-нибудь достиг,

Тщеславье так его и тянет за язык,

И пошлой болтовней грязнит он без смущенья

Алтарь, где сам вершит он жертвоприношенья.

Но я не из таких. Нет, я любовь свою

От любопытных глаз надежно утаю:

Ведь сам я многое теряю при огласке,

А потому мне честь доверьте без опаски.

Своей избраннице я в дар принесть бы мог

Страсть — без худой молвы, услады — без тревог.

Эльмира[13].

Хотя с начальных слов уже могла пресечь я

Столь неуместные потоки красноречья,

Я выслушала вас. Понравится ли вам,

Коль этот разговор я мужу передам?

Не охладеет ли он к преданному другу,

Который соблазнить решил его супругу?

Тартюф.

Нет! Свято верую я в вашу доброту.

Пускай в избытке чувств я преступил черту,

По слабости своей подпав под ваши чары, —

Ужель столь тяжкие обрушите вы кары

На грешника за то, что он, увы, не слеп,

За то, что духом он еще не столь окреп,

Не защищен вполне от искушений плоти?

Эльмира.

Другая женщина, как вы легко поймете,

Могла бы тут куда суровей поступить,

Но не пожалуюсь я мужу, так и быть.

С условьем: вы должны — смотрите, без обмана!

Добиться, чтоб была с Валером Мариана

Незамедлительно обвенчана. Я жду,

Что отведете вы от их голов беду

И нас избавите от ваших домогательств.

59

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Те же и Дамис.

 

Дамис.

О нет, сударыня! Я волей обстоятельств

Был здесь и слышал все. Теперь уж подлеца

Могу я обличить пред всеми до конца!

Уж раз так повезло, с ним расплачусь теперь я

За наглость и за спесь, за ложь и лицемерье.

Я расскажу отцу, как за его спиной

Злодей амурничать решил с его женой.

Эльмира.

Спокойнее, Дамис! Попробуем сначала

Войти в согласье с ним. Молчать я обещала

И обещания обратно не возьму.

Не в правилах моих шум поднимать. К чему?

Мы, женщины, должны обороняться сами,

И докучать мужьям не стоит пустяками.

Дамис.

Вы вправе поступать так, как угодно вам,

Но я уж вырваться разбойнику не дам.

Вы, верно, шутите? Чтоб я стерпел потворство

Тому, нахальство чье и гнусное притворство

Меня до белого каленья довело?

Доверчивость отца употребив во зло,

Он внес раздор в семью, разрушил наши планы,

Попрал любовь мою, Валера, Марианы.

Но небо выдало его мне головой.

Ужель не утолю гнев справедливый свой,

Ужель я упущу благоприятный случай

И выхода не дам для ненависти жгучей?

Держать его в руках — и выпустить? О нет!

Мне будет совестно глядеть на белый свет.

Эльмира.

Дамис!..

Дамис.

Нет, ни за что! Кто на моем бы месте

60

Не ощутил восторг от предвкушенья мести?

Я — не прогневайтесь — оставлю в стороне

Все ваши доводы. Раз он попался мне,

Уж будет сорвана с бесстыжей твари маска,

И я покончу с ним!

(Увидев Оргона.)

Ага! Вот и развязка!

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Те же и Оргон.

 

Дамис.

Как кстати вы, отец! Спешу поведать вам

О том, чему сейчас свидетель был я сам.

Вот этот господин — он возымел желанье

За вашу доброту, за все благодеянья

Весьма старательно и щедро отплатить:

Вас, благодетеля, бесчестием покрыть.

Изобличить хочу я этого злодея:

Я слышал сам, как здесь, от гнусной страсти млея,

Признанья расточал супруге вашей он.

Она скромна, кротка; столь дух ее смущен,

Что не хотелось ей вам говорить об этом.

Но, происшедшее оставив под секретом,

Я от возмездия укрыл бы наглеца,

Я предал бы тогда честь моего отца.

Эльмира.

И вновь, Дамис, должна вам повторить я то же:

Что мы, своих мужей напрасно не тревожа,

Способны защитить их и себя. Увы!

С моим суждением не посчитались вы.

(Уходит.)

61

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Тартюф, Дамис, Оргон.

 

Оргон.

Что слышу я? Чему мне верить? Боже правый!

Тартюф.

Верь, брат мой! Я злодей, бесстыдный и лукавый,

Виновник всяких зол, источник всяких бед.

Такого грешника еще не видел свет.

С мерзейшим из существ не смею стать я рядом,

Вся жизнь моя полна позором, грязью, смрадом,

В ней скопище грехов и свалка нечистот,

И небо поделом мне казнь такую шлет.

Пускай припишут мне любое злодеянье —

Смирюсь, не проронив ни слова в оправданье.

Так верьте же всему! Услышав и узрев

Все низости мои, обрушьте ярый гнев,

Гоните прочь меня. Какие бы удары

От вас ни претерпел — я стою большей кары.

Оргон (Дамису).

Как повернулся твой бессовестный язык

Над праведником так глумиться? Клеветник!

Дамис.

Что? Этот лицемер кривляется бесстыдно,

А вы его…

Оргон.                   Молчи, проклятая ехидна!

Тартюф.

О, пусть он говорит, и верьте вы ему!

Я поношения безропотно приму.

Сурово рассудив и нелицеприятно,

Вдруг вы позорные на мне найдете пятна?

Доверие ко мне внушают, милый брат,

Мое открытое лицо, правдивый взгляд,

Но, может статься, вас обманывает внешность,

И в сердце у меня порок, а не безгрешность?

И, добронравием прославясь меж людей,

62

На деле, может быть, первейший я злодей?[14]

(Дамису.)

Итак, мой милый сын, вот весь я перед вами,

Клеймите же меня поносными словами:

Я изверг, лицемер, клятвопреступник, тать,

Убийца, блудодей, — не стану отрицать.

Колени преклонив, стерплю я поруганье

Как по грехам моим от неба воздаянье.

(Опускается на колени.)

Оргон (Тартюфу).

Мой драгоценный брат!

(Дамису.)

Ну, бессердечный лжец,

Ты не раскаялся?

Дамис.                              Да разве вы, отец,

Не видите…

Оргон. (Поднимая Тартюфа с колен.)

О брат мой, поднимитесь!

(Дамису.)

Мерзавец!

Дамис.                  Я…

Оргон.                              Молчи!

Дамис.                                          Клянусь, вы убедитесь…

Оргон.

Замолкнуть велено тебе, клеветнику.

Еще лишь звук — и я сверну тебе башку!

Тартюф.

Брат! Ради господа, себя возьмите в руки.

Я сам с готовностью отдам себя на муки,

Чтоб волос не упал с заблудшей головы.

Оргон (Дамису).

Ну! Слышишь ты?

Тартюф.                           Ужель не смилуетесь вы?

Я за него молю коленопреклоненный.

Оргон (становясь на колени перед Тартюфом).

63

Как можно, милый брат…

(Дамису.)

Гляди: во всей вселенной

Великодушия такого не найдешь!

Дамис.

Но…

Оргон.       Цыц!

Дамис.                  Но я...

Оргон.                              Молчи! Всё — происки и ложь.

Он ненавистен вам: моей жене, и детям,

И даже челяди; вы с праведником этим

Желаете меня поссорить. Никогда!

Чем более на то вы тратите труда,

Тем он дороже мне. Наветам и обидам

Враз положу конец: дочь за него я выдам

И этим браком спесь со всех вас я собью.

Дамис.

Вы обвенчаете с ним силой дочь свою?

Оргон.

Да-да, бездельник! Да! И нынче ж, без отсрочки,

Упрямцам всем назло: жене, сынку и дочке.

Кто здесь глава семьи? Я всех вас, так и знай,

Сверну в бараний рог. Сейчас же, негодяй,

Пади к его ногам и попроси прощенья!

Дамис.

Я? У мошенника?

Оргон.                              Что? Снова оскорбленья?

Где трость моя? Где трость?

(Тартюфу.)                           Пустите же меня!

(Дамису.

Вон из дому! Слыхал? Чтоб с нынешнего дня

Тебя не видел я! Иначе будет худо!

Дамис.

Что ж, я уйду…

Оргон.                   Живей! Проваливай отсюда!

64

Наследства я тебя лишаю, наглеца,

И получи взамен проклятие отца!

 

Дамис уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Тартюф, Оргон.

 

Оргон.

Как только наглости хватает негодяю!..

Тартюф.

Пусть небеса ему простят, как я прощаю.

(Оргону.)

Как горько, милый брат, что вся ваша семья

Меня преследует! Чем досадил им я?

Оргон.

Увы!

Тартюф.    Так исказить души моей порывы!

Обидно… Сколь они ко мне несправедливы!..

Ужасно!.. Сердце сжал мне холод ледяной…

Ах, брат!.. Мне кажется, что смерть пришла за мной…

Оргон (рыдая, бежит к двери, за которой скрылся Дамис).

Проклятый висельник! Жаль, не хватило духу, —

Прихлопнуть бы тебя на месте, словно муху!

(Тартюфу.)

Очнитесь, милый брат! Прощенья жду от вас!

Тартюф. Не надо более об этом…

Но сейчас Я понял, что в ваш дом раздора внес я семя,

Жизнь вашу омрачил и что приспело время

Отсюда мне уйти куда глаза глядят.

Оргон.

Вы шутите!

Тартюф.               Им всем я ненавистен, брат,

И о моих грехах вам прожужжали уши.

65

Оргон.

Но ведь не слушаю я этой дерзкой чуши!

Тартюф.

Увы, не кончатся наветы их на сем,

И в следующий раз, устав в борьбе со злом,

Вы им уступите.

Оргон.                              Меня не обморочат!

Тартюф.

Ах, брат!.. Когда жена чего-нибудь захочет,

То рано ль, поздно ль муж ей сдастся.

Оргон.                                                                  Но не я.

Тартюф.

Нет-нет, уж раз меня отвергла вся семья,

Позвольте мне уйти!

Оргон.                              О нет! Разлуки с вами

Я не переживу.

Тартюф.               Подобными словами

Вы разрываете мне сердце. Я боюсь,

Что уступлю вам…

Оргон.                              Ах!..

Тартюф.                                       Ну хорошо, сдаюсь…

Однако же, дабы не вызывать злоречья,

Намерен избегать с женою вашей встреч я.

Оргон.

Да нет, наоборот: я в долг вменяю вам

Не расставаться с ней назло клеветникам.

Признаться, для меня милее нет занятья,

Чем злить глупцов… Легко могу их доконать я

Созревшим только что решением одним:

Я назначаю вас наследником своим,

66

Помимо всех других, единственным. Вот так-то!

Немедленно займусь я составленьем акта:

Свое именье в дар хочу вам отписать.

Милей мне верный друг и будущий мой зять,

Чем сын, жена и все… Вы примете даренье?

Тартюф.

Могу ль противиться я воле провиденья?

Оргон.

Бедняга!.. Ну, идем! Сей акт я сочиню —

И пусть хоть разорвет с досады всю родню!

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Клеант, Тартюф.

 

Клеант.

О происшествии распространились вести,

И этот шум отнюдь не служит к вашей чести.

Я, сударь, очень рад, что встретились вы мне:

Хочу вам кое-что сказать наедине.

Поверьте, что совсем нет у меня желанья

Вникать в подробности и учинять дознанье.

Допустим, что Дамис не прав, что без причин

Он стал вас обвинять. Вы, как христианин,

Казалось бы, должны простить ему обиду

И впавшего во грех взять под свою эгиду?

Как допустили вы, смиренья образец,

Чтоб сына из дому прогнал родной отец?

Я повторяю вам: настолько это дико,

Что все возмущены — от мала до велика.

Я вам советую уладить все добром,

Дамису вновь открыть дорогу в отчий дом.

Давайте кончим-ка все чинно-благородно.

К тому ж прощать врагов весьма богоугодно.

Тартюф.

Ах, если бы я мог так дело повернуть!

Поверьте: на него я не сержусь ничуть,

68

Я все ему простил и с радостью душевной

На помощь бы пришел в судьбе его плачевной,

Но замыслам небес тем причинил бы вред,

Вот почему — увы! — вам говорю я «нет».

Ведь если бы сюда он возвратился снова,

Я сам бы должен был сего лишиться крова:

Проступки юноши, к несчастью, таковы,

Что я, с ним примирясь, дам пищу для молвы,

Весьма злокозненных суждений не миную.

Все скажут: раз пошел я с ним на мировую,

То сам не без греха; прощаю для того,

Чтоб этим-де купить молчание его.

Клеант.

Я вижу, сударь мой, вы ритор прирожденный —

Столь ваши доводы тонки и изощренны.

Так вы взялись помочь в отмщенье небесам?

Небесный промысел свершит свой суд и сам,

И грешникам без вас пошлет он воздаянье.

Не заповедано ль нам свыше состраданье,

Прощение грехов? И что вам до молвы,

Коль поступаете по заповедям вы?

Ужель воздержитесь вы от благого дела

Из страха, чтобы вас вдруг сплетня не задела?

Для тех, кто следует велениям небес,

Резоны прочие имеют малый вес.

Тартюф.

Я вам сказал, что, вняв заветам провиденья,

Простил я клевету, простил и оскорбленья,

Но столь я претерпел от этих злобных ков,

Что небо не велит мне с ним делить сей кров.

Клеант.

Но вам оно велит принять без колебанья

В обход наследников чужое достоянье?

Отвергнуть этот дар — не в том ли долг был ваш?

Отец рубил сплеча, но как такая блажь

Отпора не нашла в столь строгом моралисте?

69

Тартюф.

Поверьте, сударь: чужд я низменной корысти, —

Вам это подтвердят все, кто со мной знаком.

Богатство — прах, и я не думаю о нем.

И тем не менее внушил мне высший разум,

Что встретить не могу надменным я отказом

Тот доброхотный дар, что преподносит друг:

Мой долг — спасти добро от недостойных рук;

В противном случае наследники именья

Могли бы дать ему дурное примененье.

Я ж деньгам оборот весьма похвальный дам

На благо ближнему, во славу небесам.

Клеант.

Как вы находчивы! Что значит проповедник!

А все ж не лучше ли, чтоб сам прямой наследник,

Не беспокоя вас, на собственный свой страх

Подумал о своих владеньях и деньгах?

Тогда, окажется он скрягой или мотом,

Уж вас не назовут бесчестным живоглотом.

Итак, вы приняли, не совестясь ничуть,

Подарок? Может быть, попался где-нибудь

Вам в текстах, мудростью глубокой освященных,

Предлог для грабежа наследников законных?

И если промысел небесный так суров,

Что возбраняет вам делить с Дамисом кров,

То для такой, как вы, возвышенной особы

Достойней было бы и натуральней, чтобы

Не сын хозяина покинул отчий дом,

А вы, откланявшись, ушли своим путем.

Мне тягостно сказать, что потеряли стыд вы, Но…

Тартюф.

Сударь! Три часа. То час моей молитвы.

Прошу меня простить, что вас оставлю я

И поднимусь к себе. (Уходит.)

Клеант.                            Уф! Скользкая змея.

70

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Клеант, Эльмира, Мариана, Дорина.

 

Дорина (Клеанту).

Наш, сударь, долг — помочь бедняжке Мариане.

Зачахнуть долго ли от этаких страданий?

Так дочку женихом порадовал отец,

Что после свадебки ей сразу и конец.

Сейчас он будет здесь.

К нему приступим разом,

А если на мольбы ответит нам отказом,

На хитрость пустимся, лишь бы он взял назад

Свою угрозу…

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и Оргон.

 

Оргон.                   А! Все в сборе? Очень рад.

(Мариане.) Такую, дочь моя, составил я бумагу!..

Не бойся ничего — все к твоему же благу.

Мариана (бросаясь на колени перед Оргоном).

Отец! Я вас молю! Я заклинаю вас

Всем, что вам дорого! Пускай на этот раз

Отцовские права уступят состраданью:

Впервые вашему противлюсь я желанью.

Ужели я должна в расцвете юных лет

Корить судьбу за то, что рождена на свет?

Ужели эту жизнь, дарованную вами,

Оплакать суждено мне горькими слезами?

О, если вопреки мечтаниям моим

Отвергли вы, отец, того, кто мной любим,

То я молю у вас хотя бы избавленья

От рук того, кто мне внушает омерзенье!

Не позволяйте же в отчаянье мне впасть,

Смирите жалостью отеческую власть!

Оргон (растроган; про себя).

Ну-ну, не раскисать! Нужна тут непреклонность.

71

Мариана.

Мне ваша ведома к Тартюфу благосклонность,

Но я вас упрекать не собираюсь в том.

Отдайте все ему: имущество и дом,

Мое приданое пускай берет он тоже,

Коль так угодно вам, но только, правый боже,

Не самое меня! Позвольте мне взамен

Окончить дни мои средь монастырских стен.

Оргон.

В монахини? Так-так! Вот их прием всегдашний,

Лишь только мы, отцы, вмешаемся в их шашни.

Довольно! Встань с колен! Все это бредни, чушь!

А если все-таки противен будет муж,

Считай, что польза есть и в этом обороте:

Ниспослан он тебе для умерщвленья плоти.

Не хнычь, дай мне покой!

Дорина.

Но как же...

Оргон.                   Ты опять?

Забыла, что тебе приказано молчать?

Клеант.

Позволите ли мне подать совет смиренный?

Оргон.

Дражайший шурин мой! Советчик вы отменный

И высоко ценю я каждый ваш совет,

Но у меня сейчас нужды в советах нет.

Эльмира (Оргону).

Все, что я слышу здесь, приводит в изумленье:

Как можно пребывать в подобном ослепленье?

Вы слишком верите любимцу своему,

И случай давешний — свидетельство тому.

Оргон.

Э, нет! Не провести меня вам на мякине.

Известно мне, что вы в моем беспутном сыне

Души не чаете. Негодный лоботряс

Решил оклеветать беднягу, а у вас

Лжеца изобличить язык не повернулся.

72

Да будь и вправду что — уж я б не обманулся,

Уж я увидел бы, что вы возмущены.

Эльмира.

Вы полагаете, что женщины должны,

Услыша вздорные любовные признанья,

Излить всем напоказ свое негодованье

С закатываньем глаз, заламываньем рук?

Такие выходки меня смешат, мой друг.

Мы разом можем быть и строги, и учтивы,

И, признаюсь, претят мне пылкие порывы:

Иная женщина так свято честь блюдет,

Чуть что — и ноготки и зубы пустит в ход.

Я мерю нравственность совсем иною мерой:

Быть честною женой не значит быть мегерой

Холодной строгостью, не тратя лишних сил,

Скорее остужу я неуместный пыл.

Оргон.

Я знаю все, и нет причин менять решенье.

Эльмира.

Могу лишь повторить: вы в полном ослепленье.

Но если доказать удастся все же мне,

Что правда как-никак на нашей стороне?[15]

Оргон.

На вашей?

Эльмира.            Да.

Оргон.                              Вот вздор!

Эльмира.

Вам злостный умысел?

Оргон.                              Я не любитель басен.

Эльмира.

Упрямец! Я склонять вас не хочу к тому,

Чтоб доверяли нам вы больше, чем ему.

Но если бы сейчас устроить так могли мы,

Чтоб, сами для него неслышимы, незримы,

Вы слышали бы, как вас предает ваш друг,

Что вы сказали бы на это, мой супруг?

73

Оргон.

Что я сказал бы?.. Гм!.. Что это невозможно.

Эльмира.

Пора нам выяснить, что истинно, что ложно.

Коль убежденьем вас не сдвинуть ни на пядь,

Вам все воочию придется показать[16].

Оргон.

Ловлю вас на слове. Идет!.. Что, присмирели?

Посмотрим, как-то вы своей добьетесь цели.

Эльмира (Дорине).

Зови его сюда.

Дорина (Эльмире).

У этаких пройдох

Нюх, словно у борзой, — учует он подвох[17].

Эльмира.

О нет! Поддался он любовному дурману

И полн собой, — таких влечет к самообману…

Скажи, чтобы Тартюф тотчас сюда пришел.

(Клеанту и Мариане.)

Оставьте нас.

 

Дорина, Клеант и Мариана уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Эльмира, Оргон.

 

Эльмира.            А вы пожалуйте под стол.

Оргон.

Что?

Эльмира.

Спрятаться должны вы от чужого взгляда.

Оргон.

Зачем же вдруг под стол?

Эльмира.                                    Ах боже мой! Так надо!

Сейчас хозяйка — я, свой у меня расчет;

Когда все кончится, настанет ваш черед.

Сидите под столом и до поры — ни звука!

74

Оргон.

Боюсь, что больно я покладист, вот в чем штука.

Однако ж я теперь вошел в азарт и сам:

Как вывернетесь вы?

Эльмира.                        Судить об этом — вам.

(Оргону, сидящему под столом.)

Итак, должны быть здесь вы недвижимы, немы.

Еще одно… Коснусь я щекотливой темы:

Не попрекайте уж свою жену потом,

Коль в поведении проявится моем

Несвойственная мне развязная манера —

Так проще нам сорвать личину с лицемера.

Пущусь с ним в нежности, приободрю чуть-чуть,

Чтоб к дерзким выходкам злодея подстрекнуть.

Но соглашусь внимать признаниям слащавым

Я только ради вас, дабы открыть глаза вам,

Чтоб виден стал он вам до самого нутра;

Лишь вы прозреете — вмиг кончится игра.

Пускай же мой супруг, когда сочтет уместным,

Положит сам конец исканиям бесчестным

И защитит жену, которая — увы! —

Должна унизиться, чтоб верили ей вы.

Запомните, что вы — хранитель нашей чести…

Но чу! Сюда идут. Застыньте же на месте.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Те же и Тартюф.

 

Тартюф (Эльмире).

Мне было сказано, чтоб я пришел сюда,

Что вам поговорить со мной угодно.

Эльмира.

Мне нужно кое-что сказать вам по секрету.

Взгляните: никого поблизости там нету?

Да затворите-ка плотнее эту дверь!

 

Тартюф затворяет дверь и возвращается.

75

Не дай бог, как тогда, застанут нас теперь!

Поосторожнее держаться б не мешало:

Дамис и так хлопот доставил нам немало.

Боялась я за вас и не жалела сил,

Стараясь остудить его ревнивый пыл,

Но с ним не удалось достичь единогласья.

По правде говоря, в смущенье не нашлась я,

Когда стал обличать он вас перед отцом,

И не смогла в глаза назвать его лжецом.

Все обошлось, хоть в том и не моя заслуга:

Вне подозрений вы для моего супруга.

Вдобавок хочет он, чтоб чаще с этих пор

Мы с вами виделись молве наперекор.

Вот почему сейчас могу без опасенья

Я с вами говорить в тиши уединенья,

Поведать, сердце вам доверчиво раскрыв:

Откликнулось оно на жаркий ваш призы

Тартюф.

Не шутите ли вы, сударыня, со мною?

Давно ли ваша речь была совсем иною?

Эльмира.

Ужели мой ответ вас в заблужденье ввел?

Как мало знаете еще вы женский пол!

Могли бы отличить — вы не юнец зеленый —

Решительное «нет» от слабой обороны.

В подобных случаях всегда между собой

Стыдливость с нежностью ведут жестокий бой.

Когда веленью чувств готовы мы поддаться,

Стыдливость нам всегда мешает в том признаться.

Умейте ж распознать за холодностью слов

Волнение души и сердца нежный зов.

Наш долг советует нам так, любовь — иначе,

И часто наш отказ — лишь предисловье к сдаче.

Но вы не поняли. Вот почему сейчас

Стыдливость превозмочь должна я ради вас.

Припомните, прошу, все с самого начала.

16

Да разве пасынка я укрощать бы стала,

А прежде разве бы я разрешила вам

Дать волю искренним несдержанным словам,

В которых жар пылал, для вас столь необычный,

Когда бы для меня вы были безразличны?

И если не могла ваш с Марианой брак

Одобрить я, и в том для вас был добрый знак:

Будь вы внимательней, вам тут и угадать бы,

Что вас отговорить хотела я от свадьбы

Затем, чтоб не пришлось сердечный пламень свой

Вам надвое делить — меж мною и другой[18].

Тартюф.

Я ощутил в душе восторг неизъяснимый:

Рекли благую весть уста моей любимой.

Мне ваша речь была как сладостный нектар:

Блаженство без границ обещано мне в дар.

Приятным быть для вас — предел моих мечтаний,

И сердце радостью полно от сих признаний.

Но утаить от вас почел бы я за стыд,

Что это сердце червь сомнения сверлит.

Вы не лукавите ль — как было б это больно! —

Чтоб я от брачных уз отрекся добровольно

Так не посетуйте, я с вами буду прям:

Поверю до конца я ласковым словам

И вашу прежнюю забуду отчужденность,

Когда проявите ко мне вы благосклонность

Не только на словах; чтоб счастлив быть я мог,

Мне нужен ваших чувств вещественный залог.

Эльмира (кашляет, чтобы привлечь внимание мужа).

Как вы торопитесь! Ужель еще вам мало,

Что я свою приязнь от вас таить не стала?

Мне эта исповедь далась не без труда,

Но благодарность вам, как вижу я, чужда,

И чересчур у вас практическая складка:

Вам нужно получить все сразу, без остатка.

77

Тартюф.

Чем недостойней мы, тем тяжелее нам

Мечтать о счастии, доверясь лишь словам,

И приглашению в заоблачные сферы,

Не очутившись в них, мы дать не смеем веры.

И я в сомнении, прослушав вашу речь:

В ничтожестве своем чем мог я вас привлечь?

Мне верить нелегко в успех моих искательств,

Не получив тому весомых доказательств.

Эльмира.

О, как у вас любовь безжалостна! Она

Не знает удержу. Я, право, смущена.

Ах боже мой! Да с ней нет никакого сладу!

Однако не пора ль ей положить преграду?

Но вы не слышите? Порыв ваш слеп и глух!..

Постойте!.. Дайте же перевести мне дух!

Вы, сударь, чересчур настойчивы! Как можно?

Вы домогаетесь всего — и неотложно!

Ужели, пользуясь приязнью к вам моей,

Вы отдали себя на произвол страстей?

Тартюф.

Коль преданность мою и впрямь вы не презрели,

Зачем весь пламень чувств не проявить на деле?

Эльмира.

Однако если бы я уступила вам,

Не бросила ли бы я вызов небесам,

Чьи заповеди чтить велите вы так строго?

Тартюф.

Страшат вас небеса? Напрасная тревога!

Тут я улажу все, ручаюсь за успех.

Эльмира.

Нарушить заповедь — ведь это смертный грех!

Тартюф.

О, вас избавлю я от самой малой тени

Столь мучающих вас наивных опасений!

Да, нам запрещены иные из услад,

78

Но люди умные, когда они хотят,

Всегда столкуются и с промыслом небесным.

Круг совести, когда становится он тесным,

Расширить можем мы: ведь для грехов любых

Есть оправдание в намереньях благих.

Я тайным сим путем вас поведу умело,

Не бойтесь ничего, доверьтесь мне всецело,

Без страха можете вы внять моим мольбам:

За все последствия в ответе лишь я сам.

 

Эльмира кашляет громче.

 

А вы изволили, я вижу, простудиться?

Эльмира.

Да, кашель мучает.

Тартюф.                           Есть у меня лакрица,

Позвольте предложить.

Эльмира.                        Нет, знаю наперед:

Ни от каких лекарств мой кашель не пройдет.

Тартюф.

Сколь это горестно!

Эльмира.                        Представить даже трудно!

Тартюф.

Итак, сия боязнь, поверьте, безрассудна.

Подумайте: ну кто раскроет наш секрет?

В проступке нет вреда, в огласке только вред.

Смущать соблазном мир — вот грех, и чрезвычайный,

Но не грешно грешить, коль грех окутан тайной.

Эльмира (снова кашляет и стучит по столу).

Боюсь, что для меня иного нет пути,

Как все позволить вам и до конца идти.

Лишь этою ценой — убеждена теперь я —

Смогу обидное сломить я недоверье[19].

Конечно, тягостно мне сделать этот шаг,

Но, видно, иначе не убедить никак

Того, кому всего услышанного мало;

Он добивается во что бы то ни стало

Свидетельств явственных, уже не слов, но дел, —

79

Что ж, если так, пускай получит, что хотел.

И если тяжкий грех содеян будет мною,

Тем хуже для того, кто этому виною.

Сама я, видит бог, тут буду ни при чем.

Тартюф.

О да, за все лишь я ответствен целиком!..

Эльмира.

Но мне сперва от вас нужна одна услуга.

Взгляните: за дверьми нет моего супруга?

Тартюф.

Его-то мы всегда вкруг пальца обведем.

Как сам он пожелал, мы видимся вдвоем,

Он этим горд весьма, спесь взор его туманит,

И если даже вдруг он нас врасплох застанет,

Скорей поверит мне, чем собственным глазам.

Эльмира.

Взгляните все-таки, спокойней будет нам.

 

Тартюф уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Эльмира, Оргон.

 

Оргон (вылезает из-под стола)[20].

Ну, я вам доложу… Вот негодяй отпетый!..

Все не приду в себя. Сражен я сценой этой.

Эльмира.

Вы вылезли? Уже? Не рано ли, мой друг?

А может, вновь под стол — там скоротать досуг?

Мне кажется, что вы торопитесь чрезмерно,

Боюсь, что будет все для вас недостоверно,

Пока не доведет он дела до конца[21].

Оргон.

Еще не видел мир такого подлеца

Эльмира.

Неужто вы сдались? Не чересчур ли скоро?

80

Довольно ли у вас улик для приговора?

Все ль вами взвешено? Все ль вами решено?[22]

(Заслоняет собой Оргона.)

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Те же и Тартюф.

 

Тартюф (не замечая Оргона).

Ну вот! Сама судьба со мною заодно:

Нет ни души. Я жду счастливейшего мига…

 

Тартюф приближается, раскрыв объятия, к Эльмире, но она ускользает, и Тартюф оказывается лицом к лицу с Органом.

 

Оргон.

Полегче, сударь мой! Какой вы торопыга!

Позвольте-ка чуть-чуть поохладить ваш пыл.

Вот это праведник! Уважил! Удружил!

Возвышенный ваш дух поддался искушенью,

И вы тогда пришли к похвальному решенью:

Взять замуж дочь мою и соблазнить жену.

Признаться, я ушам не верил. Ну и ну!

Я сомневался, ждал, надеялся… Ох, стыдно!

Теперь уж я прозрел и все мне очевидно.

Эльмира (Тартюфу).

Окольные пути мне, право же, чужды,

На хитрость я пошла от крайней лишь нужды.

Тартюф (Оргону).

Как! Вы поверили?..

Оргон.                              Довольно пустословья!

Вон! Живо! А уж там кривляйтесь на здоровье!

Тартюф.

Хотел я…

Оргон.                   Разговор мы прекратим на сем.

Извольте сей же час покинуть этот дом!

Тартюф.

Смотрите, как бы вас не выгнали из дому![23]

81

Нельзя по-доброму, так будет по-худому:

Дом — мой, и на него я заявлю права.

Вы мне ответите за бранные слова,

Вы пожалеете об этих мерзких кознях,

Замучите себя вы в сокрушеньях поздних

О том, что нанесли обиду небесам,

Мне указав на дверь. Я вам за все воздам!

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Эльмира, Оргон.

 

Эльмира.

О чем он говорил? Что это за угрозы?

Оргон.

Да, дело скверное. Уж тут не смех, а слезы.

Эльмира.

Прошу, скажите мне…

Оргон.                              Ну и попал впросак

Я с этой дарственной! Не зря грозился враг.

Эльмира.

Как! С дарственной?

Оргон.                              Увы! Но есть еще другое,

И подозрение гнетет меня…

Эльмира.                                    Какое?

Оргон.

Все после расскажу. Какой я был слепец!

Взглянуть, на месте ли заветный тот ларец?

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Оргон, Клеант.

 

Клеант.

Куда же вы сейчас?

Оргон.                              Ах! Я и сам не знаю.

Клеант.

Обдумать надобно сперва, я полагаю,

Нам сообща все то, что здесь произошло.

Оргон.

Ларец — вот где беда! Вот главное-то зло!

Все плохо, но ларец меня тревожит крайне.

Клеант.

По-видимому, речь идет о важной тайне?

Оргон.

Мне передал его мой бедный друг Аргас,

С тем чтоб укрыл ларец я от недобрых глаз.

В тот день, когда отсель пришлось бежать бедняге,

Он уложил в ларец важнейшие бумаги, —

И состояние и жизнь его сама

Зависят, мол, от них.

Клеант.                            Но странно мне весьма:

Такая вещь — как вы могли расстаться с нею?

Оргон.

По простоте своей я все открыл злодею

С доверием к его познаньям и уму,

83

И он мне дал совет — отдать ларец ему:

Что, дескать, ежели потребуют бумаги

И приведут меня, чиня допрос, к присяге,

То, не кривя душой, я заявить смогу,

Что нет их у меня; солгавши, не солгу

И с чистой совестью дам ложную присягу.

Клеант.

Сдается мне, что вы попали в передрягу

Как с этой дарственной, так и с ларцом, увы!

Столь опрометчиво распорядились вы,

Что сами недругу оружье дали в руки.

Да, лучше бы на хвост не наступать гадюке.

Как ни хотелось вам скорей его прогнать,

Сдержаться было бы умнее, милый зять.

Оргон.

Подумать — злая тварь, ничтожная душонка,

А благочестие разыгрывал как тонко!

И я — я спас его от нищенской сумы!

Вот — праведники! Жаль, что нет на них чумы.

Достаточно с меня людей такого сорта,

Для праведных особ я стану хуже черта.

Клеант.

Вот так всегда: чуть что — немедля шум и гром.

Вы быть умеренным не можете ни в чем

И, здравомыслию чужды, напропалую

Из крайности одной бросаетесь в другую.

Сейчас вы видите, что, промах дав большой,

Связали вы себя с бессовестным ханжой,

И вот впадаете вы, ради исправленья

Ошибки сделанной, в другое заблужденье:

Коль в жизни встретился вам лицемерный плут,

При чем, скажите мне, все праведники тут?

Пусть вы на удочку попались шарлатану,

Пусть благочестие служило здесь обману,

Но это значит ли, что мерзок целый свет,

Что вовсе уж людей благочестивых нет?

84

Такие выводы оставьте вольнодумцам.

Нельзя, конечно, быть доверчивым безумцем

И душу раскрывать пред подлецом до дна, —

Средина мудрая тут, как во всем, нужна.

Ваш грех, что чересчур вы были легковерны,

Но подозрительность есть грех настолько скверный,

Что, если к крайностям стремится так ваш дух,

Впадайте сызнова уж в первую из двух.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Дамис.

 

Дамис.

Отец мой! Правда ли, что негодяй лукавый

Вам, благодетелю, грозит теперь расправой,

Что в наглости своей он выковать посмел

Оружье против вас из ваших добрых дел?

Оргон.

Да. Я не знал, что есть такие злые души.

Дамис.

Позвольте лишь — ему я обкорнаю уши!

Нет, потакать ему никак нельзя, и вас

От наглых происков освобожу я враз:

Исколочу его — и струсит он, скотина.

Клеант.

Так может говорить лишь мальчик, не мужчина.

По нашим временам насилье не в чести,

И надобно умней дела свои вести.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же, г-жа Пернель, Эльмира, Мариана и Дорина.

 

Г-жа Пернель. Ну, что у вас? Опять какой-то беспорядок?

Кружится голова от толков и догадок.

85

Оргон.

Всем происшествиям я очевидец сам.

И слух мне оскорбил и зренье этот срам,

За все мое добро — постыдная расплата.

Я бедняка призрел и возлюбил, как брата,

Под этим кровом он не ведает забот,

И льется на него поток моих щедрот,

Я отдаю ему и дочь, и все именье.

Тем временем злодей без всякого зазренья

Дерзает посягнуть на честь моей жены.

Но мною замыслы его обличены —

И гибелью грозит мне лицемер паскудный,

А средство для того дал сам я, безрассудный.

И в нищету теперь мечтает ввергнуть он

Меня, хоть мною был от нищеты спасен.

Дорина.

Бедняга!..

Г-жa Пернель.

И ты мнил, что в небылицы эти

Так и поверю я? Да ни за что на свете!

Оргон.

Как?

Г-жа Пернель.

Мало ли врагов у праведных людей!

Оргон.

Про что вы, маменька? В толк не возьму, ей-ей!

Г-жа Пернель.

Про нравы здешние, про то, что все тут вкупе

От злости истолочь его бы рады в ступе.

Оргон.

При чем тут злость, когда…

Г-жа Пернель.                      Тебе я с детских лет

Внушала, что уж так устроен этот свет,

Где злые праведным завидуют жестоко,

Где добродетели житья нет от порока.

Завистники умрут, но зависть — никогда.

86

Оргон.

Какая связь тут с тем, что нынче…

Г-жа Пернель.

Тартюф пал жертвою бесстыдного навета.

Оргон.

Но я же вам сказал, что сам я видел это!

Г-жа Пернель.

Настроил кое-кто тебя исподтишка.

Оргон.

О, ч… чуть не сорвалось словечко с языка!

Все это истина. Я был тому свидетель.

Г-жа Пернель.

Бессильна с клеветой бороться добродетель.

Оргон.

Что за бессмыслица! Да говорят же вам,

Что сам воочию я видел все! Я сам!

Я видел! Видел я! Я сам!.. О вражья сила!..

Иль, может, маменька, вам уши заложило?

Г-жа Пернель.

Сам видел? Ну и что? Нельзя судить на глаз.

Нередко видимость обманывает нас.

Оргон.

Тьфу, пропасть!..

Г-жа Пернель.            Род людской так склонен к подозреньям

Подчас само добро нам мнится преступленьем.

Оргон.

Что ж, мне ему вменять в заслугу, не в вину

Его намеренье… обнять мою жену?

Г-жа Пернель.

Для обвинения одних догадок мало;

Тебе бы подождать, чтоб явственней все стало.

Оргон.

Как явственней? Мне ждать, чтоб на моих глазах

Он… Фу ты, черт, чуть-чуть не сорвалось в сердцах!..

Ох, маменька, боюсь, меня вы в грех введете!

87

Г-жа Пернель.

Он столь благочестив, столь чужд соблазнам плоти,

Что недоступно, сын, понятью моему:

Как мог свершить он грех, приписанный ему.

Оргон.

Ну, знаете, не будь вы матерью моею,

Уж я бы вам сказал… Я просто сатанею!

Дорина (Оргону).

Возмездие идет за нами, сударь, вслед:

Вы нам не верили, теперь вам веры нет.

Клеант.

Мы время попусту проводим в разговорах,

Не обсуждая мер, при помощи которых

Могли бы вырваться мы из его когтей.

Дамис.

Ужель и впрямь вредить осмелится злодей?

Эльмира.

Не верю. Если в суд придет он с челобитной,

Сам обличит себя как хищник ненасытный.

Клеант.

Не обольщайтесь. Он везде найдет ходы.

(Оргону.)

Не обобраться с ним вам, милый зять, беды.

При меньших козырях бессовестным пролазам

Вершить случалось то, с чем не мирится разум.

Он столь вооружен, что вам — скажу опять —

Не следовало с ним так круто поступать.

Оргон.

И то. Но, увидав всю наглость негодяя,

Как мог я действовать? Крушил не рассуждая.

Клеант.

Ах, если бы связать разорванную нить!

Иного нет пути: вас нужно помирить[24].

Эльмира.

Когда бы знала я, как велика опасность,

Не получили бы его поступки гласность,

Не стала б я…

88

Оргон (Дорине, видя, что входит г-н Лояль).

Кто там? Узнай-ка поскорей!

Вот только мне сейчас недостает гостей!

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Те же и г-н Лояль.

 

Г-н Лояль (Дорине, в глубине сцены).

Сестрица, добрый день! Сведи-ка, сделай милость,

Меня к хозяину.

Дорина.               А что вдруг приключилось?

Он занят. Никого не велено пускать.

Г-н Лояль.

Не собираюсь я вам долго докучать.

Явился я к нему с весьма приятной вестью,

И примет он меня, я думаю, честь честью.

Дорина.

Как звать вас?

Г-н Лояль.         Доложи ему лишь об одном:

Что господин Тартюф прислал меня в ваш дом

Для блага общего.

Дорина (Оргону).            Видать, что он плутяга —

Уж так сладкоречив! Для вашего, мол, блага

Его сюда прислал сам господин Тартюф.

Клеант (Оргону).

Советую принять. Посланца оттолкнув,

Вы совершили бы оплошность пребольшую.

Оргон (Клеанту).

Быть может, хочет он пойти на мировую?

Что делать мне?

Клеaнт.                Свой гнев смирить вам надлежит

И выслушать его, приняв любезный вид.

Г-н Лояль (Оргону).

Желаю здравствовать вам, сударь! Провиденье

Пускай вам ниспошлет свое благоволенье

И с вашего пути всех недругов сметет.

89

Оргон (Клеантуу тихо).

Начало впрямь сулит спасительный исход.

Г-н Лояль.

Я связан узами приязни с этим домом:

Ваш, сударь, батюшка мне добрым был знакомым.

Оргон.

Мне, сударь, совестно, и я готов принесть

Вам извинения, но с кем имею честь?..

Г-н Лояль.

Меня зовут Лояль. Нормандец по рожденью,

Себя с младых ногтей я посвятил служенью

Законности. И вот уж добрых сорок лет,

Как, правосудию на пользу, злу во вред,

В палате состою я приставом судебным.

К вам с предписанием явился я служебным.

Когда позволите…

Оргон.                              Как! Вы пришли сюда...

Г-н Лояль.

Тсс!.. Так, с безделицей — с решением суда.

Имею, сударь, честь вручить вам предписанье:

Незамедлительно очистить это зданье.

Всю вашу движимость, всех домочадцев — вон.

Оргон.

Что? Выселить? Меня?

Г-н Лояль.

Но ныне — и со мной, конечно, вы согласны —

Здесь господин Тартюф владелец полновластный

По смыслу дарственной, которая при мне.

Законность на его, истцовой, стороне.

Все правильно. Комар тут носа не подточит.

Дамис.

Да что этот наглец нам голову морочит?

Г-н Лояль (Дамису).

Ведь дело, сударь мой, касается не вас.

(Оргону.)

Я смею уповать, благоразумья глас,

90

Глас осторожности подскажут вам любезно,

Что правосудию перечить бесполезно.

Оргон.

Но, сударь…

Г-н Лояль.        Сколько бы ни стоил этот дом.

Дороже было б вам прослыть бунтовщиком,

И вы исполните свой долг перед законом,

Как людям надлежит почтенным и смышленым.

Дамис.

Уж больно ревностно блюдете вы закон!

А если черный ваш судейский балахон

Я выбью палкою, чтоб было меньше пыли?

Г-н Лояль (Оргону).

Вы лучше бы сынку язык укоротили.

Печально было бы, коль в довершенье зол

Я оскорбление занес бы в протокол.

Его слова к тому дают мне веский повод.

Дорина (в сторону).

Да, пристав к нам пристал, как неотвязный овод!

Г-н Лояль.

Я высоко ценю порядочных людей

И дельце это взял затем лишь, ей-же-ей,

Что быть полезным вам мне подвернулся случай.

Явись к вам кто другой, он поступил бы круче.

Оргон.

Чего уж круче-то, как честную семью

Гнать из дому?

Г-н Лояль.         Но я отсрочку вам даю.

Хоть мог бы действовать суровей по закону,

До завтрашнего дня и пальцем вас не трону.

Но не прогневайтесь: ночь проведу я тут.

Со мною и мои подручные придут —

С десяток молодцов. По форме всё, чин чином.

Сдадите перед сном вы от дверей ключи нам,

И будем мы нести охрану до утра

Покоя вашего и вашего добра.

Зато уж поутру должны свои пожитки

91

Отсюда вы забрать, все до последней нитки.

Стараясь вам помочь по доброте души,

Молодчиков набрал я дюжих. Крепыши!

Они вам вынесут домашний скарб за двери.

Все делаю для вас, ведь люди мы, не звери.

Покорнейше прошу взять это, сударь, в толк

И не препятствовать мне выполнять мой долг.

Оргон (Клеанту, тихо).

Хотя почти совсем лишен я достоянья,

Но все же из того, что есть, без колебанья

Я сотню золотых сейчас бы отвалил,

Когда б такой ценой мог, не жалея сил,

Шарахнуть чем-нибудь по этой гнусной харе.

Клеант (Оргону, тихо).

Сдержитесь.

Дамис.                  Нет границ нахальству этой твари.

Эх, руки чешутся воздать ему сполна!

Дорина (г-ну Лоялю).

У вас, почтеннейший, отличная спина;

Мне кажется, давно по ней скучает палка.

Г-н Лояль.

Дерзка, голубушка. Тебе себя не жалко?

К ответу можно ведь и женщину привлечь.

Клеант (г-ну Лоялю).

Ну, будет! Мы хотим обдумать вашу речь.

Прошу, оставьте нам судебное решенье.

Г-н Лояль.

До вечера! И пусть хранит вас провиденье!

Оргон (ему вслед).

И разразит тебя с Тартюфом заодно!

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Оргон, Клеант, Дамис, г-жа Пернель, Эльмира, Мариана, Дорина.

 

Оргон.

Кто ж, матушка, был прав? Вот то-то и оно:

Каналья ваш Тартюф! Или еще вам мало?

92

Г-жа Пернель.

Все не очнусь. И впрямь, как с облаков упала[25].

Дорина (Оргону).

Чем недовольны вы? Чем рассердил он вас?

Нам праведность свою явил он лишний раз:

Ведь пуще, чем себя, своих он ближних любит,

И, помня, что людей богатство только губит,

Из сострадания он разорил вас в пух,

Дабы верней спасти от гибели ваш дух.

Оргон.

Я об одном прошу: молчи! Вот наказанье!

Клеант.

Сейчас нам надобно объединить старанья,

Чтоб выход отыскать.

Эльмира.                        Пути иного нет,

Как о его делах оповестить весь свет.

Не может этот плут не вызвать отвращенья —

И дарственной тогда не придадут значенья.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Те же и Валер.

 

Валер (Оргону).

Мне, сударь, очень жаль, что приношу сюда

Я горестную весть, но вам грозит беда.

Один мой близкий друг во имя давней дружбы

Открыл мне то, о чем узнал по долгу службы.

О государственной здесь тайне речь идет,

Но, преданность мою к вам, сударь, взяв в расчет,

Мой друг решился мне послать уведомленье:

Вам надобно бежать, не медля ни мгновенья.

Бесстыдный негодяй, что втерся в милость к вам,

Отважился донос подать на вас властям.

Проникнув к королю, ему вручил мошенник

Ларец с бумагами: бежавший, мол, изменник

93

На сохраненье вам ларец оставил сей,

Вы ж дерзостно его скрывали от властей.

Короче говоря, указ есть об аресте,

И стража послана за вами. С нею вместе

Сюда пожалует и сам ваш злобный враг,

А он-то уж не даст вам ускользнуть никак.

Клеант.

Он с хладнокровием отпетого злодея

Все средства в ход пустил. Таким путем вернее

У вас имущество отнимет он теперь.

Оргон.

Я вижу — человек страшней, чем лютый зверь.

Валер.

Нам дорог каждый миг. Послушайтесь совета:

Бегите. У крыльца нас ждет моя карета.

А здесь вот — тысяча червонцев. Грянул гром,

Спасение теперь лишь в бегстве мы найдем.

Итак, не медлите. Хочу вас проводить я

И сам доставлю вас в надежное укрытье.

Оргон.

Заботой вашей я растроган и смущен.

Отложим наш расчет до лучших мы времен,

Но буду я о том от сей поры молиться,

Чтоб счастье выпало мне с вами расплатиться…

Прощайте! Может быть, удастся повернуть…

Клеант.

Мы все возможное предпримем. Добрый путь!

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Те же, Тартюф и офицер.

 

Тартюф (останавливает Оргона).

Ну-ну, зачем спешить? Повременим немного:

До нового жилья недальняя дорога.

Вы арестованы указом короля.

94

Оргон.

Как терпит этого предателя земля?

За то, что я посмел сорвать с тебя личину,

Ты, подлая душа, мне нож вонзаешь в спину!

Тартюф.

Мой слух неуязвим для ваших бранных слов:

Во славу небесам я все снести готов.

Клеант.

Да, отрицать нельзя: вы редкостный смиренник.

Дамис.

И небеса еще приплел сюда, мошенник!

Тартюф.

Меня не трогают ни брань, ни ярый пыл.

Я выполняю здесь мой долг по мере сил.

Мариана.

О да, почетный долг! Есть чем гордиться, право!

На этом поприще вас ожидает слава.

Тартюф.

Славней всего служить на поприще любом

Тому, чьей волею я послан в этот дом.

Оргон.

Забыл ты, кто тебя от нищеты избавил?

Ни благодарности, ни совести, ни правил!

Тартюф.

Служенье королю есть мой первейший долг.

Да, я обязан вам кой-чем, и, если смолк

Признательности глас в душе моей смиренной,

Причина в том, что так велел мне долг священный.

Тут я не пощажу, все чувства истребя,

Ни друга, ни жены, ни самого себя.

Эльмира.

О лицемер!

Дорина.               Таких еще и не бывало:

На грязь чистейшее накинул покрывало.

Клеант. Коль вы предприняли столь тяжкие труды

95

С похвальным рвением, которым так горды,

То почему ж оно дремало в вас, покуда

Вас оскорбленный муж не выдворил отсюда?

Когда он выгнал вас, вы подали донос.

Покамест в стороне оставлю я вопрос

Об этой дарственной на все его именья.

Однако же и то примите в рассужденье,

Что, коль, по-вашему, преступен так мой зять,

Не след бы от него подарки принимать.

Тартюф (офицеру).

Я вас прошу меня избавить от нападок.

Пора, мне кажется, тут навести порядок.

Так исполняйте же вам отданный приказ!

Офицер.

Да, медлить незачем, совет ваш в самый раз.

Я предлагаю вам последовать за мною

В тюрьму, и там я вас на жительство устрою.

Тартюф.

Кого? Меня?

Офицер.               Да, вас.

Тартюф.                           За что меня в тюрьму?

Извольте объяснить.

Офицер.                           Да уж кому-кому,

А вам не стану я давать тут объясненья.

(Оргону.)

Вам, сударь, следует отбросить опасенья.

Наш государь — враг лжи. От зоркости его

Не могут спрятаться обман и плутовство.

Он неусыпную являет прозорливость

И, видя суть вещей, казнит несправедливость.

Не подчиняется он голосу страстей,

Не знает крайностей великий разум сей.

Бессмертной славою достойных он венчает,

Но их усердие его не ослепляет,

96

И, воздавая им за добрые дела,

Сурово он следит за происками зла.

Могли ль коварные уловки этой твари

Не вызвать тотчас же сомнений в государе,

Раскрывшем множество и не таких интриг?

В извилины души злодейской он проник.

Доносчик, выдав вас, попал в свои же сети.

Есть правда и закон. Увидев плутни эти,

Под новым именем узнал в нем государь

Злодея дерзкого, о коем слышал встарь.

Давно уж королю дела его знакомы:

Их грязный перечень заполнить мог бы томы.

Неблагодарностью, что выказал он тут,

Монарха прогневил закоренелый плут,

И переполнилась от этой капли чаша.

Был послан для того я с ним в жилище ваше,

Чтоб дать ему дойти в бесстыдстве до конца

И вслед за тем при вас унизить наглеца.

Бумаги, что к сему попали негодяю,

По воле короля вам, сударь, возвращаю.

Соизволяет он расторгнуть договор,

Согласно коему задумал дерзкий вор

Присвоить этот дом и ваше все именье.

И сверх того король дарует вам прощенье,

Хоть помощь получил от вас мятежный друг.

Все эти милости вам в честь былых заслуг

Оказаны теперь, когда вы их не ждете, —

Пусть знают все, в каком у короля почете

Благое рвение. Душа его щедра,

И в правилах его — не забывать добра.

Дорина.

Ох! Слава небесам!

Г-ж а Пернель.          Уф! С плеч гора свалилась!

Эльмира.

Счастливый оборот!

Мариана.                                    Негаданная милость!

97

Оргон.

Попался, негодяй!..

 

Офицер уводит Тартюфа.

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Оргон, Клеант, Дамис, г-жа Пернель, Эльмира, Мариана, Дорина, Валер.

 

Клеант.                            Спокойней, милый зять!

Не следует свое достоинство ронять.

К чему сейчас слова? Сдержите пыл свой гневный,

Оставьте жалкого судьбе его плачевной.

Не лучше ль пожелать, чтоб, искупив позор,

Вновь к добродетели он обратил свой взор,

Чтоб горько осудил он сам свой путь бесславный,

Чтобы раскаяньем смягчил он суд державный?

Великий государь столь милостив был к вам,

Что тотчас вы должны припасть к его стопам.

Оргон.

Да. Верно сказано. И, преклонив колени,

Я мудрость восхвалю его благих решений.

Исполню этот долг первейший, а потом

О долге предстоит подумать о другом

И, увенчав любовь победой долгожданной,

Соединить навек Валера с Марианой.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

ДОН ЖУАН

сын дон Луиса.

 

СГАНАРЕЛЬ

слуга Дон Жуана.

 

ЭЛЬВИРА

жена Дон Жуана.

 

ГУСМАН

конюший Эльвиры.

ДОН КАРЛОС

ДОН АЛОНСО

братья Эльвиры.

 

ДОН ЛУИС

отец Дон Жуана.

 

НИЩИЙ.

 

ШАРЛОТТА

МАТЮРИНА

крестьянки.

 

ПЬЕРО

крестьянин.

 

СТАТУЯ КОМАНДОРА

 

Г-Н ДИМАНШ

торговец.

 

ЛА РАМЕ

бандит.

РАГОТЕН

ЛА ВЬОЛЕТ

слуги Дон Жуана.

 

СВИТА ДОН ЖУАНА.

 

СВИТА ДОН КАРЛОСА И ЕГО БРАТА, ДОН АЛОНСО.

 

ПРИЗРАК.

 

Действие происходит в Сицилии.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

Сцена представляет дворец.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Сганарель, Гусман.

 

Сганарель (с табакеркой в руке). Что бы ни говорил Аристотель, да и вся философия с ним заодно, ничто в мире не сравнится с табаком: табак — страсть всех порядочных людей, а кто живет без табака, тот, право, жить недостоин. Табак не только дает отраду человеческим мозгам и прочищает их, он наставляет души на путь добродетели и приучает к порядочности. И если уж кто нюхает табак, с какой предупредительностью он угощает им и с каким радушием предлагает его направо и налево! Тут даже не ждешь, пока тебя попросят, ты сам спешишь на встречу чужому желанию, — вот каким порядочным и добродетельным становится всякий, кто нюхает табак!.. Но довольно об этом, вернемся к нашему разговору. Итак, мой дорогой Гусман, госпожа твоя, донья Эльвира, удивленная нашим отъездом, пустилась следом за нами в путь, а мой господин, по твоим словам, так пленил ее сердце, что она и жить не станет, если не разыщет его. Хочешь, я по секрету скажу тебе, что я думаю? Боюсь, что ей плохо отплатят за ее любовь, от ее приезда в этот город мало будет проку, так что лучше бы вам не двигаться с места.

Гусман. А в чем же тут причина? Скажи, пожалуйста, Сганарель, отчего у тебя такие недобрые мысли? Может быть, твой господин

102

открыл тебе свою душу и сказал, что он к нам охладел и что именно это заставило его уехать?

Сганарель. Да нет, но я всего понавидался и примерно знаю, как оно бывает, и хоть он мне еще ничего не говорил, а я готов биться об заклад, что идет к тому. Может, я и ошибаюсь, но опыт, право же, кое-чему меня научил.

Гусман. Неужели же этот внезапный отъезд означает измену Дон Жуана? И он мог так оскорбить нежные чувства доньи Эльвиры?

Сганарель. Нет, но ведь он еще молод, и ему не хватает смелости…

Гусман. Человек такого знатного рода — и совершает такую низость!

Сганарель. Что ж, что знатного рода! Это еще не причина. Знатный род не помеха.

Гусман. Но его связывают священные узы брака.

Сганарель. Эх, бедный мой Гусман! Поверь, друг мой, ты еще не знаешь, что за человек Дон Жуан.

Гусман. Должно быть, я и правда не знаю, что он за человек, если он мог так коварно обмануть нас. Я просто не пойму, как после такой любви и такого явного нетерпения, после таких ласковых уговоров, обетов, вздохов и слез, таких страстных писем, таких жарких уверений и бесконечных клятв, после таких бурных порывов и такого исступления (ведь его даже святые стены монастыря не остановили — так жаждал он завладеть доньей Эльвирой), не пойму я, как после всего этого у него хватит духу нарушить свое слово.

Сганарель. Мне-то нетрудно понять. Если бы и ты знал этого молодца, ты бы сказал, что это для него дело вполне обычное. Я не говорю, что чувства его к донье Эльвире изменились, я еще сам в этом не убедился. Ты ведь знаешь, что я по его приказанию уехал раньше него, а со времени своего приезда он со мной еще не разговаривал, но на всякий случай я тебе inter nos1 скажу, что мой господин Дон Жуан — величайший из всех злодеев, каких когда-либо носила земля, чудовище, собака,

103

дьявол, турок, еретик, который не верит ни в небо, ни в святых, ни в бога, ни в черта, который живет, как гнусный скот, как эпикурейская свинья, как настоящий Сарданапал, не желающий слушать христианские поучения и считающий вздором все то, во что верим мы. Ты говоришь, что он женился на твоей госпоже? Будь уверен, что он бы и не то еще сделал ради своей страсти и заодно женился бы и на тебе, и на ее собаке, и на ее кошке. В брак ему ничего не стоит вступить: он пользуется им, как ловушкой, чтобы завлекать красавиц. Он тебе на ком угодно женится. Дама ли, девица ли, горожанка ли, крестьянка ли — он ни одной не побрезгает. Если бы я стал называть тебе всех тех, на ком он женился в разных местах, то список можно было бы читать до вечера. Ты удивлен, ты побледнел от моих слов, а ведь я только в общих чертах обрисовал тебе его, — чтобы закончить портрет, нужно было бы еще как следует поработать кистью. Словом, кара небесная когда-нибудь непременно его постигнет, мне же лучше было бы служить у самого дьявола, чем у него: столько приходится видеть мерзостей, что я бы рад был, если б он сквозь землю провалился. Когда знатный господин еще и дурной человек, то это ужасно: я должен сохранять ему верность, хотя мне и невтерпеж. Быть усердным меня заставляет только страх, он сдерживает мои чувства и вынуждает одобрять то, что противно моей душе… Вот он разгуливает по дворцу, разойдемся. Постой! Я был с тобой откровенен, как-то невольно все сразу выложил, но, если что-нибудь до него дойдет, я прямо так и скажу, что ты соврал.

 

Гусман уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан.

 

Дон Жуан. Что это за человек разговаривал с тобой? По-моему, он похож на добряка Гусмана, слугу доньи Эльвиры.

Сганарель. Да, что-то в этом роде.

Дон Жуан. Как! Это он?

104

Сганарель. Он самый.

Дон Жуан. И давно он в этом городе?

Сганарель. Со вчерашнего вечера.

Дон Жуан. А что привело его сюда?

Сганарель. Полагаю, вам должно быть ясно, что его тревожит.

Дон Жуан. Наверно, наш отъезд?

Сганарель. Бедняга совершенно убит и спрашивал меня, в чем тут причина.

Дон Жуан. И что же ты ему ответил?

Сганарель. Что вы мне ничего не говорили.

Дон Жуан. Ну а сам-то ты что об этом думаешь? В чем тут, по-твоему, дело?

Сганарель. По-моему? Да я думаю, не в укор вам будь сказано, что у вас уже новая любовь на уме.

Дон Жуан. Ты так думаешь?

Сганарель. Да.

Дон Жуан. Честное слово, ты не ошибся: должен тебе признаться, что мысли мои поглощены не доньей Эльвирой, а другой.

Сганарель. Господи боже, моего Дон Жуана я знаю насквозь! Мне хорошо известно, что нет сердца более непостоянного, чем ваше: ему нравится то и дело менять одни узы на другие, и не любит оно оставаться на месте.

Дон Жуан. А скажи: разве я, по-твоему, поступаю неправильно?

Сганарель. Эх, сударь!..

Дон Жуан. Ну что? Говори.

Сганарель. Разумеется, правильно, если вам так угодно, — тут возразить нечего. Но если бы вам так не было угодно, то, пожалуй, и дело было бы совсем другое.

Дон Жуан. Да ты можешь говорить свободно и не скрывать, что у тебя на душе.

Сганарель. Ежели так, сударь, то я вам прямо скажу, что не по сердцу мне ваш образ действий. По-моему, очень скверно — влюбляться в первую встречную, как это делаете вы.

Дон Жуан. Как! Ты хочешь, чтобы мы связывали себя с первым же предметом нашей страсти, чтобы ради него мы отреклись от света и больше ни на кого и не смотрели? Превосходная затея — поставить себе в какую-то мнимую заслугу верность,

105

навсегда похоронить себя ради одного увлечения и с самой юности умереть для всех других красавиц, которые могут поразить наш взор! Нет, постоянство — это для чудаков. Любая красавица вольна очаровывать нас, преимущество первой встречи не должно отнимать у остальных те законные права, которые они имеют на наши сердца. Меня, например, красота восхищает всюду, где бы я ее ни встретил, я легко поддаюсь тому нежному насилию, с каким она увлекает нас. Пусть я связан словом, однако чувство, которое я испытываю к одной красавице, не заставляет меня быть несправедливым к другим: у меня по-прежнему остаются глаза, чтобы замечать достоинства всех прочих, и каждой из них от меня — дань и поклонение, к которым нас обязывает природа. Как бы то ни было, сердце мое не может не принадлежать всему тому, что ласкает взгляд, и едва лишь хорошенькое личико попросит меня отдать ему сердце, я, будь у меня даже десять тысяч сердец, готов отдать их все. В самом деле: зарождающееся влечение таит в себе неизъяснимое очарование, вся прелесть любви — в переменах. Это так приятно — всевозможными знаками внимания покорять сердце молодой красавицы, видеть, как с каждым днем ты все ближе к цели, побеждать порывами своего чувства, вздохами и слезами невинную стыдливость души, которая не хочет слагать оружие, шаг за шагом преодолевать мелкие преграды, которые она ставит нам, побеждать щепетильность, в которой она видит свою за слугу, и незаметно вести ее туда, куда ты стремишься ее привести! Но когда ты своего достиг, когда уже нечего ни сказать, ни пожелать, то вся прелесть страсти исчерпана и ты засыпаешь в мирном спокойствии этой любви, если только что-нибудь новое не разбудит вновь твои желания и не соблазнит твое сердце чарующей возможностью новой победы. Словом, нет ничего более сладостного, чем сломить сопротивление красавицы. У меня на этот счет честолюбие завоевателя, который всегда летит от победы к победе и не в силах положить предел своим вожделениям. Ничто не могло бы остановить неистовство моих желаний. Сердце мое, я чувствую, способно любить всю землю. Подобно Александру Македонскому, я желал бы, чтобы существовали

106

еще и другие миры, где бы мне можно было продолжить любовные победы.

Сганарель. Боже ты мой! До чего складно все у вас получается! Словно наизусть выучили, говорите, будто по книжке.

Дон Жуан. Что ты можешь сказать на это?

Сганарель. Да могу сказать… Не знаю, что и сказать: вы так оборачиваете дело, что кажется, будто вы правы, а между тем не подлежит сомнению, что вы не правы. Мне приходили в голову превосходные мысли, а от ваших речей они все перемешались. На сей раз пусть так и останется, а к следующему разу я мои доводы запишу — вот тогда я с вами и поспорю.

Дон Жуан. Прекрасно сделаешь.

Сганарель. Но только, сударь, позволите ли вы мне и тогда сказать вам, что меня отчасти смущает тот образ жизни, который вы ведете?

Дон Жуан. Какой же, по-твоему, образ жизни я веду?

Сганарель. Очень даже хороший. Но вот, например, смотреть, как вы каждый месяц женитесь…

Дон Жуан. Что же может быть приятнее?

Сганарель. Так-то оно так, я понимаю, что это весьма приятно и занимательно, я и сам бы от этого не отказался, если бы тут не было греха, а между тем, сударь, так смеяться над священным таинством и…[26]

Дон Жуан. Ну-ну, довольно! Это дело неба и мое, мы уж как-нибудь разберемся и без твоей помощи.

Сганарель. Ей-богу, сударь, мне часто приходилось слышать, что шутки с небом — плохие шутки, вольнодумцы никогда не кон чают добром.

Дон Жуан. Замолчи, глупец! Ты же знаешь, что я не люблю, когда мне читают наставления.

Сганарель. Да я и не для вас все это говорю, боже меня упаси. Вы-то знаете, что делаете, и если уж вы ни во что не верите, так у вас на то есть свои основания, но бывают на свете такие наглецы, которые распутничают неизвестно для чего и строят из себя вольнодумцев, потому что полагают, будто это им к лицу. И вот если бы у меня господин был такой, я бы ему прямо в глаза сказал: «Да как вы смеете шутить с небом, как вы не

107

боитесь издеваться над всем, что есть самого священного? Это вы-то, жалкий червь, ничтожная букашка (так я говорю тому самому господину), это вы-то затеяли обратить в посмешище все то, что другие люди почитают? Или, может, вы думаете, что если вы знатного рода, что если у вас белокурый искусно завитой парик, шляпа с перьями, платье, шитое золотом, да ленты огненного цвета (я не вам все это говорю, а тому, другому), может, вы думаете, что вы от этого умней, что все вам позволено и никто не смеет вам правду сказать? Узнайте же от меня, от своего слуги, что рано или поздно небо карает безбожников, дурная жизнь приводит к дурной смерти и…»

Дон Жуан. Довольно!

Сганарель. О чем мы с вами говорили?

Дон Жуан. О том, что некая красавица пленила мое сердце и я, прельщенный ее чарами, отправился за ней сюда.

Сганарель. И вам, сударь, не страшно, что вы тут полгода назад убили командора?

Дон Жуан. А чего мне бояться? Разве я не по всем правилам его убил?

Сганарель. По всем правилам, сударь, как нельзя лучше, — жаловаться ему не на что.

Дон Жуан. По этому делу я был помилован.

Сганарель. Так-то оно так, но все же вряд ли это помилование успокоило родственников и друзей, и…

Дон Жуан. О, не будем думать о злоключениях, которые могут нас постигнуть, будем думать лишь о том, что может доставить нам удовольствие! Особа, о которой я тебе рассказывал, просто очаровательна; привез ее сюда тот самый человек, за которого она должна здесь выйти замуж, а я эту чету влюбленных случайно встретил дня за три, за четыре до их путешествия. Я еще ни когда не видел, чтобы два человека были так довольны друг другом и выказывали друг другу больше любви. Нежные проявления их взаимного пыла взволновали меня, поразили мое сердце, и любовь моя началась с ревности. Да, мне было невыносимо смотреть на то, как им хорошо вдвоем, досада распалила во мне желание, и я представил себе, какое это будет для меня наслаждение, если я смогу нарушить их согласие и разорвать

108

эти узы, оскорблявшие мою чувствительную душу; однако до сих пор все мои усилия были тщетны, и я прибегаю уже к крайнему средству. Будущий супруг устраивает нынче для своей возлюбленной морскую прогулку. Я тебе пока ничего не говорил, а ведь все уже готово для того, чтобы моя любовь восторжествовала: я раздобыл лодку и подговорил людей, которые без труда похитят красавицу.

Сганарель. А, сударь!..

Дон Жуан. Что еще?

Сганарель. Все складывается очень удачно для вас, вы действуете решительно. Нет ничего лучше, как жить в свое удовольствие.

Дон Жуан. Словом, ты отправишься со мной и захватишь все мое оружие, чтобы нам… (Заметив донью Эльвиру.) Ах, какая досадная встреча! Мошенник! Ты почему мне не сказал, что и она здесь?

Сганарель. Вы, сударь, меня об этом не спрашивали.

Дон Жуан. Она совсем с ума сошла, даже не переоделась и явилась сюда в дорожном платье.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и донья Эльвира.

 

Донья Эльвира. Соблаговолите ли вы узнать меня, Дон Жуан? Могу ли я по крайней мере надеяться, что вы соизволите посмотреть в мою сторону?

Дон Жуан. Признаюсь, сударыня, я удивлен, я не ожидал вас здесь встретить.

Донья Эльвира. Да, я вижу, что вы меня не ждали, вы в самом деле удивлены, но только совсем не так, как я надеялась, само ваше удивление окончательно убеждает меня в том, чему я до сих пор отказывалась верить. Поражаюсь собственной простоте и слабости моего сердца: оно все еще сомневалось в измене, когда у него было уже столько доказательств! Я была так добра или, сознаюсь, так глупа, что хотела сама себя обмануть и старалась разубедить свои же глаза и свой разум. Я искала доводов,

109

чтобы оправдать то охлаждение, которое моя нежность почувствовала в вас, и сама придумывала сотни благовидных предлогов для вашего поспешного отъезда, только бы вы были чисты от преступления, в котором мой рассудок вас обвинял. Напрасно мои справедливые подозрения каждый день твердили мне одно и то же, — я не слушала их голоса, называвшего вас преступником, и с наслаждением прислушивалась к множеству нелепых измышлений, которые рисовали вас моему сердцу невинным. Но прием, оказанный мне, уже не оставляет сомнений, а во взгляде, которым вы меня встретили, я прочла гораздо больше, чем хотела бы узнать. Все же я была бы не прочь услышать из ваших уст о причине вашего отъезда. Говорите же, Дон Жуан, прошу вас, — посмотрим, как вам удастся оправдаться.

Дон Жуан. Сударыня! Вот перед вами Сганарель, он знает, почему я уехал.

Сганарель (Дон Жуану, тихо). Я, сударь? Я, с вашего позволения, ничего не знаю.

Донья Эльвира. Говорите вы, Сганарель. Мне все равно, от кого я об этом услышу.

Дон Жуан (делая Сганарелю знак приблизиться). Ну, рассказывай!

Сганарель (Дон Жуану, тихо). Да что я должен говорить?

Донья Эльвира. Подойдите же, раз вам велят, и объясните мне причину такого стремительного отъезда.

Сганарель (Дон Жуану, тихо). Мне нечего сказать. Вы ставите вашего слугу в дурацкое положение.

Дон Жуан. Ты будешь говорить или нет?

Сганарель. Сударыня!..

Донья Эльвира. Что?

Сганарель (поворачиваясь к своему господину). Сударь!..

Дон Жуан (грозит ему). Если ты…

Сганарель. Сударыня! Завоеватели, Александр Македонский и другие миры — вот причина нашего отъезда. Это, сударь, все, что я могу сказать.

Донья Эльвира. Быть может, Дон Жуан, вы откроете мне эти необыкновенные тайны?

Дон Жуан. Сударыня! Сказать по правде…

110

Донья Эльвира. Вы — придворный, и так плохо умеете защищаться! Ведь для вас это должно быть делом привычным. Вы так смущены, что на вас тяжело смотреть. Почему бы вам не напустить на себя благородное бесстыдство? Почему вы не клянетесь мне, что полны ко мне все тех же чувств, что по-прежнему любите меня необычайно пылко и что только смерть может разлучить вас со мной? Почему вы не говорите мне, что дела величайшей важности заставили вас уехать, не предупредив меня, что вам волей-неволей придется пробыть здесь еще некоторое время, а мне надлежит вернуться домой в полной уверенности, что вы последуете за мною при первой возможности, что вы, конечно, горите желанием соединиться со мной и что вдали от меня вы страдаете так же, как страдает тело, с которым рассталась душа? Вот как вам надо бы защищаться, а не стоять передо мной в замешательстве!

Дон Жуан. Признаюсь, сударыня, я не обладаю даром притворства, я человек прямодушный. Я не стану говорить, что полон к вам все тех же чувств и горю желанием соединиться с вами, ибо ясно и так, что раз я уехал, значит, я намеревался покинуть вас, хотя и вовсе не по тем причинам, которые вы, быть может, себе рисуете: так мне подсказывала совесть, я уже не мог себя уверить, будто и впредь могу жить с вами, не впадая в грех. Во мне зародились сомнения, у души моей раскрылись глаза на то, что я творю. Я подумал о том, что ради женитьбы я похитил вас из монастыря, что вы нарушили обеты, связывавшие вас, и что небо весьма ревниво относится к таким вещам. Меня охватило раскаяние, мне стало страшно гнева небес. Я решил, что наш брак есть не что иное, как скрытое прелюбодеяние, что он навлечет на нас какую-нибудь кару свыше и что мне в конце концов надо постараться вас забыть и дать вам возможность вернуться к вашим прежним оковам. Неужели же вы будете противиться такому благочестивому намерению, неужели вы заставите меня удерживать вас и ссориться из-за этого с самим небом? Неужели…

Донья Эльвира. Ах, злодей! Теперь я вполне поняла тебя, но, на свое несчастье, слишком поздно, — от этого сознания мне будет только еще тяжелее. Но знай, что преступление твое не оста-

111

нется безнаказанным и небо, над которым ты глумишься, отомстит тебе за твое вероломство.

Дон Жуан. Слышишь, Сганарель? Небо!

Сганарель. Не на таких напали, нам-то это хоть бы что!

Дон Жуан. Сударыня!..

Донья Эльвира. Довольно! Я ничего больше не хочу слушать, я даже виню себя, что выслушала слишком много. Это малодушие — позволять, чтобы тебе еще объясняли твой позор. Слушая такие речи, благородное сердце с первого же слова должно принять твердое решение. Не жди, чтобы я разразилась упреками и проклятиями, — нет-нет, гнев мой не таков, чтобы изливаться в пустых словах, вся ярость моя сохранится для мести. Говорю тебе еще раз: небо накажет тебя, вероломный, за то зло, которое ты мне причинил, а если небо тебе ничуть не страшно, то страшись гнева оскорбленной женщины. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан.

 

Сганарель (про себя). Если бы в нем могла заговорить совесть!

Дон Жуан (после краткого раздумья). Теперь подумаем о том, как нам осуществить нашу любовную затею. (Уходит.)

Сганарель (один). Ах, какому ужасному господину я должен служить!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

 

Сцена представляет местность на берегу моря.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Шарлотта, Пьеро.

 

Шарлотта. Просто счастье, Пьеро, что ты оказался тут как тут.

Пьеро. Да, черт их возьми, еще бы немножко — и они бы оба потонули, как пить дать.

Шарлотта. Стало быть, это утренним ветром их в море опрокинуло?

Пьеро. Да ты погоди, Шарлотта, я тебе как есть все с начала и расскажу: я-то ведь, как говорится, их первый увидал, увидал-то их первый я. Были это мы с толстым Лукой, он да я, на берегу моря и забавлялись да баловались с ним: бросали в голову друг дружке комья грязи. Ты ведь знаешь: толстый Лука охотник до всякого баловства, а я, право слово, тоже баловник. Вот мы баловались, баловались, и вижу это я, будто вдалеке что-то в воде барахтается и этакими рывками к нам плывет. Я это видел хорошо, а потом вдруг вижу, что ничего не вижу. «Эй, Лука! — говорю. — Кажется мне, народ там плавает». — «Ишь чего, — говорит он мне, — кошка тебе в глаза наплевала, мутится у тебя в глазах». — «Вот те крест, — говорю, — не мутится у меня в глазах, это люди». — «А вот и нет, — говорит, — у тебя бельмо». — «Давай об заклад побьемся, — говорю, — нет у меня бельма, — говорю, — а это два человека, — говорю, — плывут прямехонько сюда», — говорю. «Черт! — говорит он мне. — Бьюсь об заклад, что нет». — «Ну, — говорю, — хочешь биться на десять

113

су?» — «Ладно, — говорит, — вот тебе деньги на кон», — говорит. Я с ума не сошел, головы не потерял, а взял да и бросил на землю четыре су парижских да еще пять туренских полушками, — вот ей-ей, одним махом, как стакан вина выпить! Я ведь человек отчаянный и уж ни на что не посмотрю, но тут-то я знал, что делал. Мне пальца в рот не клади! Не успел я и деньги-то на кон поставить, а уж вижу как на ладони: два человека и зовут на помощь, и тут я сразу стал собирать заклад. «Ну, Лука, — говорю, — вишь ты, нас зовут, давай живо к ним». — «Нет, — говорит, — я из-за них деньги проиграл». Ну, тут уж я стал его стыдить да выговаривать ему — худо ли, хорошо ли, а кончилось тем, что сели мы с ним в лодку и с грехом пополам вытащили их из воды, а потом отвел я их домой к огню, и тут они догола разделись и сушиться стали, а потом набежало еще двое из той же шайки, только те сами спаслись, а потом Матюрина пришла, а с ней они перемигиваться стали. Вот оно, Шарлотта, какое дело, как оно все случилось.

Шарлотта. Ты, Пьеро, помнится, говорил мне, будто один из них получше будет.

Пьеро. Да, то хозяин. Он, верно, знатный, важный такой господин, платье у него сверху донизу все в золоте, и те, что в слугах у него, сами господа настоящие, а хоть и важный он господин, а потонул бы как пить дать, кабы я той порой не подоспел.

Шарлотта. Скажи на милость!

Пьеро. Да вот те крест, крышка бы ему, кабы не мы.

Шарлотта. Он все еще голый у тебя сидит, Пьеро?

Пьеро. Ан нет, они его при нас опять разодели! Бог ты мой, никогда я не видывал, чтобы так одевались! Сколько там всего понакручено да понаверчено, пуговиц сколько всяких у этих господ придворных! Я бы во всем этом запутался, как увидел — глаза вылупил. Знаешь, Шарлотта: волосы у них такие, что на голове не держатся, они их напяливают на себя, как колпак из кудели. На рубашках у них такие рукава, что мы с тобой, ты да я, целиком бы в них залезли. Заместо штанов у них вроде как передник, а уж велик, что твой великий пост: заместо камзола — кацавеечки какие-то и не доходят даже до пупа, а заместо во-

114

ротничка — большой шейный платок, сетчатый и с четырьмя большущими кистями из полотна, свисают они им прямо на живот. А еще у них воротнички, совсем маленькие, на рукавах, а на ногах — бочки целые, обшитые позументом, и повсюду столько лент, столько лент, что просто жалость. Даже башмаки — и там понатыкано лент с одного конца до другого, и так они устроены, что я бы в них шею сломал.

Шарлотта. Право слово, Пьеро, надо мне хоть пойти посмотреть.

Пьеро. Да ты сперва послушай, Шарлотта, мне тебе что-то надо сказать.

Шарлотта. Ну, что такое? Говори!

Пьеро. Вот какое дело, Шарлотта: надо мне, как говорится, душу тебе открыть. Я тебя люблю, ты ведь это знаешь, и я хочу на тебе жениться, но я, ей-богу, недоволен тобой.

Шарлотта. Это почему же?

Пьеро. А потому, что ты меня огорчаешь, верно говорю.

Шарлотта. Чем же это я тебя огорчаю?

Пьеро. Да вот не любишь ты меня.

Шарлотта. Ах вот что! Только и всего?

Пьеро. Да, только и всего, и этого предостаточно.

Шарлотта. Господи, Пьеро! Ты мне всегда одно и то же говоришь.

Пьеро. Я тебе всегда одно и то же говорю, потому у нас с тобой всегда одно и то же, а кабы не было всегда одно и то же, я бы тебе всегда одно и то же не говорил.

Шарлотта. Да чего тебе надо-то? Чего ты хочешь-то?

Пьеро. Черт возьми, я хочу, чтоб ты меня любила!

Шарлотта. А разве я тебя не люблю?

Пьеро. Нет, ты меня не любишь, а вот я-то все делаю, чтобы ты меня любила. Я без всяких разговоров покупаю тебе ленты у всех торговцев, которые к нам заходят, чуть шею себе не ломаю, а достаю тебе дроздов из гнезда, нанимаю скрипачей, чтобы играли на твоих именинах, — и все как об стену горох. Знаешь, Шарлотта, нехорошо это и нечестно — не любить людей, которые нас любят.

Шарлотта. Господи, да я ж тебя люблю!

Пьеро. Нечего сказать, хороша любовь!

Шарлотта. Да как же тебя еще-то любить прикажешь?

115

Пьеро. А так, как любят все люди, когда они взаправду любят.

Шарлотта. А я тебя не взаправду люблю?

Пьеро. Нет. Когда взаправду любят, так это всякому и видно, и чего только тут не вытворяют с людьми, если любят их от всего сердца! Погляди на Томасу-толстуху, что втюрилась в молодого Робена: все-то она вокруг него егозит, все-то его дразнит, никогда в покое не оставит. Пройдет мимо него — всякий раз как-нибудь пошутит или подзатыльника ему даст, а то намедни сидел он на скамейке, так она ее вытащила из-под него — он во весь рост и растянулся на земле. Вот это любовь так любовь! А ты никогда словечка мне не скажешь, ровно пень. Я хоть двадцать раз перед тобою пройду, ты и с места не двинешься, чтоб меня шлепнуть или что сказать. Черт возьми, так не годится, уж очень ты бесчувственная!

Шарлотта. Уж какая есть. Такой у меня нрав, мне себя не переделать.

Пьеро. Нрав тут ни при чем. Когда кого любишь, всегда чем-нибудь это покажешь.

Шарлотта. Люблю я тебя сколько могу, а коли тебе этого мало, можешь полюбить другую.

Пьеро. Вот те на! Мне не этого надо. Да ты послушай: кабы ты меня любила, стала бы ты говорить такие вещи?

Шарлотта. А ты чего мне голову морочишь?

Пьеро. А, черт, да что я тебе дурного сделал? Я только прошу: будь со мной поласковее.

Шарлотта. Ну так не трогай меня и не приставай. Может, когда мы перестанем об этом думать, оно само вдруг и придет.

Пьеро. Ну, так ударим на этом по рукам, Шарлотта!

Шарлотта (дает ему руку). Ладно, идет.

Пьеро. Только обещай, что ты постараешься любить меня побольше.

Шарлотта. Я-то постараюсь как могу, но только надо, чтобы оно само пришло… Это кто, Пьеро? Тот самый господин, что ли?

Пьеро. Да, это он.

Шарлотта. Ах боже мой, какой миленький! Что за жалость была бы, ежели бы он потонул!

Пьеро. Я сейчас ворочусь — пойду винца выпью, надо маленько оправиться от всех передряг. (Уходит.)

116

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Шарлотта в глубине сцены, Дон Жуан, Сганарель.

 

Дон Жуан. Мы потерпели неудачу, Сганарель: нежданный шквал опрокинул вместе с лодкой и всю нашу затею. Но, по правде сказать, крестьянка, с которой я только что расстался, за все меня вознаградила, — она до того очаровательна, что я уже начинаю забывать об огорчении, которое мне доставил наш неуспех. Это сердечко не должно ускользнуть от меня, и я уже сумел так расположить его к себе, что мне не долго придется томиться и вздыхать.

Сганарель. Признаться, сударь, я вам дивлюсь. Только что нас миновала смертельная опасность, а вы, вместо того чтобы возблагодарить небо за милость, которую оно нам явило, опять стараетесь навлечь на себя его гнев вашими всегдашними затеями и любовными…

 

Дон Жуан грозит ему.

 

Ну, довольно, мошенник ты этакий; ты сам не знаешь, что говоришь, а вот господин твой знает, что делает. Идемте!

Дон Жуан (заметив Шарлотту). Ого! Откуда же, Сганарель, взялась еще и эта крестьяночка? Посмотри, какая хорошенькая! Ведь правда, она не хуже первой?

Сганарель. Разумеется. (В сторону.) Новое дело!

Дон Жуан (Шарлотте). Чему я обязан, красавица, столь приятной встречей? Неужели в сельской местности, среди деревьев и скал, можно встретить особ, подобных вам?

Шарлотта. Как видите, сударь.

Дон Жуан. Вы из этой деревни?

Шарлотта. Да, сударь.

Дон Жуан. Вы там и живете?

Шарлотта. Да, сударь.

Дон Жуан. А как ваше имя?

Шарлотта. Шарлотта, с вашего позволения.

Дон Жуан. Ах, какая красивая! И какие глаза! Так в душу и смотрят.

Шарлотта. Сударь! Мне просто стыдно.

117

Дон Жуан. О, пусть вам не будет стыдно — вам же говорят правду! Сганарель! Что ты скажешь? Какая прелесть! Повернитесь, пожалуйста. Ах, какая изящная талия! Чуть-чуть выше голову, сделайте милость. Ах, какое миленькое личико! Откройте глаза пошире. Ах, как они хороши! Позвольте мне взглянуть на ваши зубки. Ах, какое очарование! А ваши губки так соблазнительны! Я в полном восторге, такой обворожительной особы я еще никогда не видел.

Шарлотта. Воля ваша, сударь, но только, может, вы смеетесь надо мной.

Дон Жуан. Мне над вами смеяться? Боже сохрани! Я слишком вас люблю, я говорю от чистого сердца.

Шарлотта. Премного вам благодарна, ежели так.

Дон Жуан. Не за что благодарить. За все, что я говорю, вы должны быть благодарны не мне, а только вашей красоте.

Шарлотта. Все это, сударь, для меня слишком красно сказано, у меня и ума-то не хватает ответить вам.

Дон Жуан. Сганарель! Посмотри-ка на эти руки.

Шарлотта. Полно вам, сударь, они у меня черные как невесть что!

Дон Жуан. Да что вы! Таких рук ни у кого нет. Позвольте мне их поцеловать.

Шарлотта. Это мне, сударь, слишком много чести будет. Кабы я раньше знала, я бы их помыла с отрубями.

Дон Жуан. А скажите, прекрасная Шарлотта: вы ведь еще, наверное, не замужем?

Шарлотта. Нет, сударь, но скоро выйду за Пьеро, сына нашей соседки Симонетты.

Дон Жуан. Возможно ли! Такой особе, как вы, быть женой простого крестьянина! Нет-нет, это значило бы осквернить подобную красоту, вы рождены не для жизни в деревне. Вы достойны, несомненно, лучшей участи, и небо, которое это знает, как раз и привело меня сюда для того, чтобы я помешал этому браку и воздал должное вашим прелестям. Ведь я, прекрасная Шарлотта, люблю вас всем сердцем, так что от вас одной будет зависеть, чтобы я вырвал вас из этого убожества и помог вам занять положение, которого вы достойны. Моя любовь зародилась внезап-

118

но, не отрицаю, но ничего не поделаешь, Шарлотта: такова сила вашей несравненной красоты — вас за четверть часа полюбишь так, как другую не полюбил бы и за полгода.

Шарлотта. Когда вы говорите, сударь, я, право, не знаю, как быть. То, что вы сказали, мне по сердцу, и я хотела бы вам верить, но мне всегда твердили, что господам верить нельзя и что вы, придворные, обманщики; у вас одно на уме: как бы девушку обольстить.

Дон Жуан. Я не из таких людей.

Сганарель (в сторону). Как же!

Шарлотта. Знаете, сударь, в этом мало хорошего, когда обманывают. Я бедная крестьянка, но честь берегу, и мне лучше умереть, чем потерять ее.

Дон Жуан. Неужели же у меня такая черная душа, что я способен обмануть такую особу, как вы? Неужели же я так низок, что обольщу вас? Нет-нет, совесть мне этого не позволит. Я вас люблю, Шарлотта, искренне и беззаветно, и, чтобы вы поняли, что я говорю правду, знайте: у меня нет другого намерения как жениться на вас. Вам требуется еще более убедительное доказательство? Я готов жениться, когда вам будет угодно, а в свидетели обещания, которое я вам даю, беру вот этого человека.

Сганарель. Да-да, не бойтесь: он женится на вас сколько вам угодно.

Дон Жуан. Ах, Шарлотта, вижу я, что вы меня еще не знаете! Вы очень несправедливы, если обо мне судите по другим. Может быть, и есть на свете обманщики, которые только и думают, как бы девушку обольстить, но меня вы должны исключить из их числа и не подвергать сомнению искренность моих слов; да к тому же ваша красота порукой вам во всем. При такой наружности, как у вас, не должно быть и места для подобных опасений. Верьте мне: вы не похожи на особу, которую можно обмануть, а что до меня, то клянусь вам, я тысячу раз пронзил бы свое сердце, если б только у меня мелькнула мысль изменить вам.

Шарлотта. Господи! Не знаю, правду вы говорите или неправду, а получается так, что вам веришь.

Дон Жуан. Если вы мне поверите, вы только отдадите мне должное.

119

Итак, я вновь обращаюсь к вам с тем же самым предложением. Вы его принимаете? Вы согласитесь стать моей женой?

Шарлотта. Да, только бы тетка моя согласилась.

Дон Жуан. Так по рукам, Шарлотта, раз вы сами на это согласны!

Шарлотта. Только, сударь, я вас прошу: вы уж меня не обманите, это был бы на вашей душе грех, вы сами видите, какая я доверчивая.

Дон Жуан. Что? Вы словно еще сомневаетесь в моей искренности? Хотите, я принесу самые страшные клятвы? Пусть небо…

Шарлотта. Господи, да не клянитесь! Я вам и так верю.

Дон Жуан. Поцелуйте же меня разок в знак вашего согласия!

Шарлотта. Ах, сударь, подождите, пожалуйста, пока мы поженимся! А тогда я буду целовать вас сколько вам будет угодно.

Дон Жуан. Ну что ж, прекрасная Шарлотта, мне угодно все, что угодно вам. Дайте мне только вашу руку и позвольте тысячью поцелуев выразить то восхищение…

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и Пьеро.

 

Пьеро (толкает Дон Жуана, целующего руку Шарлотте). Но-но, сударь, сделайте милость, подальше! Вы уж больно распалились, как бы не схватить вам воспаление.

Дон Жуан (отталкивает Пьеро). Это еще что за наглец?

Пьеро (становится между Дон Жуаном и Шарлоттой). Подальше, говорят вам, не приставайте к нашим невестам!

Дон Жуан (снова отталкивает Пьеро). Чего он раскричался?

Пьеро. Вот черт, кто ж так толкается?

Шарлотта (берет Пьеро за руку). Пусть его, Пьеро!

Пьеро. Как это — пусть? Я не позволю.

Дон Жуан. Ого!

Пьеро. Черт возьми! Раз вы господин, стало быть, вам можно приставать к нашим бабам у нас под носом? Нет уж, идите приставайте к своим.

Дон Жуан. Что?

120

Пьеро. Ничего.

 

Дон Жуан дает ему пощечину.

 

Черт возьми, вы меня не бейте!

 

Еще пощечина.

 

Ох, черт побери!

 

Еще пощечина.

 

Черт подери!

 

Еще пощечина.

 

Черт раздери! Черт разорви! Не годится это — бить людей, не так надо благодарить людей за то, что вам не дали утонуть.

Шарлотта. Не сердись, Пьеро!

Пьеро. Нет, буду сердиться, а ты — негодница, коли позволяешь, чтоб за тобой увивались.

Шарлотта. Ах, Пьеро, это не то, что ты думаешь! Этот господин хочет на мне жениться, и тебе нечего выходить из себя.

Пьеро. Как так? Еще чего! Ты же со мной помолвлена.

Шарлотта. Что за беда? Коли ты меня любишь, Пьеро, ты должен радоваться, что я стану важной дамой.

Пьеро. Ну нет, черта с два! По мне, лучше бы ты околела, чем вышла замуж за другого.

Шарлотта. Ладно, ладно, Пьеро, не горюй. Если стану я важной да мой, ты на этом тоже выгадаешь: будешь носить нам на продажу масло и сыр.

Пьеро. Черт подери, ни за что не буду носить, хоть бы ты платила в два раза дороже! Стало быть, уж он тебе напел в уши! Черт побери! Кабы я раньше знал, ни за что бы не стал тащить его из воды, а хватил бы хорошенько веслом по голове.

Дон Жуан (приближается к Пьеро, чтобы его ударить). Что ты сказал?

Пьеро (прячется за Шарлотту). Черт подери! Я никого не боюсь.

Дон Жуан (идет к Пьеро). Ну погоди!

Пьеро (перебегает на другую сторону). А мне на тебя наплевать.

121

Дон Жуан (бежит за Пьеро). Это мы посмотрим.

Пьеро (опять прячется за Шарлотту). Видали таких!

Дон Жуан. Ого!

Сганарель. Ax, сударь, оставьте вы этого беднягу! Грех вам его бить. (Становится между Пьеро и Дон Жуаном. Обращаясь к Пьеро.) Послушай, добрый человек: уходи ты отсюда и ничего не говори.

Пьеро (проходит мимо Сганареля и гордо смотрит на Дон Жуана). Я ему все-таки скажу.

Дон Жуан (поднимает руку, чтобы дать пощечину Пьеро). Ну так я тебя проучу!

 

Пьеро наклоняет голову, и пощечину получает Сганарель.

 

Сганарель (смотрит на Пьеро). Ну и плут!

Дон Жуан (Сганарелю). Вот ты и поплатился за свою отзывчивость.

Пьеро. Пойду расскажу ее тетке про все эти дела. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Шарлотта, Дон Жуан, Сганарель.

 

Дон Жуан (Шарлотте). Итак, скоро я буду счастливейшим из людей, нет такой вещи на свете, на которую я променял бы свое счастье. Сколько меня ожидает наслаждений, когда вы станете моей женой и когда…

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Те же и Матюрина.

 

Сганарель (заметив Матюрину). Ох! Ох!

Матюрина (Дон Жуану). Сударь! Что это вы там делаете с Шарлоттой? Может, вы ей тоже про любовь толкуете?

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Нет. Напротив, это она выражает желание стать моей женой, а я ей ответил, что связан словом с вами.

122

Шарлотта (Дон Жуану). Чего это Матюрине надобно от вас?

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Ее ревность берет, что я разговариваю с вами. Ей хотелось бы, чтоб я женился на ней, но я ей сказал, что люблю вас.

Матюрина. Как же так? Шарлотта!..

Дон Жуан (Матюрине, тихо). С ней говорить бесполезно: она вбила это себе в голову.

Шарлотта. Что такое? Матюрина!..

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Не стоит вам с ней разговаривать: вы все равно ничего не поделаете с этой блажью.

Матюрина. Да разве…

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Ей невозможно втолковать.

Шарлотта. Я бы хотела…

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Она упряма, как сто чертей.

Матюрина. А все-таки…

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Ничего не говорите ей: она сумасшедшая.

Шарлотта. Я думаю…

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Не трогайте ее, она со странностями.

Матюрина. Нет-нет, мне надо с ней поговорить.

Шарлотта. Хочу узнать, что же у нее на уме.

Матюрина. Как же так?..

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Бьюсь об заклад, она вам скажет, что я обещал на ней жениться.

Шарлотта. Я…

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Ручаюсь вам, она будет утверждать, что я дал слово взять ее в жены.

Матюрина. Эй, Шарлотта, не годится это — перебегать другим дорогу!

Шарлотта. Нехорошо это, Матюрина, ревновать из-за того, что сеньор со мной разговаривает!

Матюрина. Меня сеньор увидел первую.

Шарлотта. Если тебя он увидел первую, зато меня увидел вторую и обещал на мне жениться.

Дон Жуан (Матюрине, тихо). А что я вам говорил?

123

Матюрина (Шарлотте). Ну уж это извини — он на мне, а не на тебе обещал жениться.

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Разве я не угадал?

Шарлотта. Другим, пожалуйста, рассказывай, а я говорю, что на мне.

Матюрина. Не изволь дурачиться, еще раз говорю — на мне.

Шарлотта. Да вот он тут сам, пусть скажет, коли я не права.

Матюрина. Вот он тут сам, — коли я лгу, пусть скажет.

Шарлотта. Обещали вы ей, сударь, жениться на ней?

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Вы смеетесь надо мной!

Матюрина. Правда ли, сударь, что вы дали ей слово взять ее в жены?

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Как это вам могло прийти в голову?

Шарлотта. Ты видишь, он подтверждает.

Дон Жуан (Шарлотте, тихо). Пусть ее говорит что хочет.

Матюрина. Будь свидетельницей: он признает мою правоту.

Дон Жуан (Матюрине, тихо). Пусть говорит что ей нравится.

Шарлотта. Нет-нет, надо узнать всю правду.

Матюрина. Это дело надо выяснить.

Шарлотта. Да, Матюрина, я хочу, чтобы сеньор посбавил тебе спеси.

Матюрина. А я, Шарлотта, хочу, чтобы сеньор дал тебе как следует по носу.

Шарлотта. Пожалуйста, сударь, разрешите наш спор.

Матюрина. Рассудите нас, сударь.

Шарлотта (Матюрине). Сейчас увидим.

Матюрина (Шарлотте). Сейчас сама увидишь.

Шарлотта (Дон Жуану). Ну, скажите!

Матюрина (Дон Жуану). Ну, говорите!

Дон Жуан. Что же мне вам сказать? Вы обе утверждаете, что я обещал жениться на вас обеих. Разве каждой из вас не известно[27], как обстоит дело, и разве нужно, чтобы я еще что-то объяснял? Почему я должен повторяться? Той, которой я на самом деле дал обещание, — разве ей этого недостаточно, чтобы посмеяться над речами своей соперницы, и стоит ли ей беспокоиться, раз я исполню свое обещание? От речей дело вперед не двигается. Надо действовать, а не говорить, дела решают спор лучше, чем

124

слова. Только так я и собирался рассудить вас, и, когда я женюсь, все увидят, которая из вас владеет моим сердцем. (Матюрине, тихо.) Пусть думает что хочет. (Шарлотте, тихо.) Пусть себе воображает. (Матюрине, тихо.) Я вас люблю безумно. (Шарлотте, тихо.) Я весь ваш. (Матюрине, тихо.) Рядом с вами все женщины кажутся дурнушками. (Шарлотте, тихо.) После вас ни на кого не хочется смотреть. (Громко.) Мне надо отдать кое-какие распоряжения, через четверть часа я к вам вернусь. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Шарлотта, Сганарель, Матюрина.

 

Шарлотта (Матюрине). Он любит меня — это уж точно.

Матюрина (Шарлотте). Он женится на мне.

Сганарель (останавливает Шарлотту и Матюрину). Ах, бедные вы девушки! Жалко мне смотреть, какие вы простодушные, нет сил глядеть, как вы сами же стремитесь к своей погибели. Поверьте мне обе: не слушайте вы сказок, которыми он вас кормит, оставайтесь-ка у себя в деревне.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Те же и Дон Жуан.

 

Дон Жуан (в глубине сцены, про себя). Хотел бы я знать, почему Сганарель не пошел за мной.

Сганарель. Господин мой — обманщик, в мыслях у него одно — как бы вас провести, а сколько девушек он уже провел! Он на всех готов жениться, и… (Заметив Дон Жуана.) Но это неправда, и если кто вам это скажет, вы скажите ему, что он врет. Мой господин вовсе не на всех готов жениться, он вовсе не обманщик, у него и в мыслях[28] нет того, чтоб вас провести, он никого не обманывал… А, да вот и он. Вы лучше у него самого спросите.

Дон Жуан (глядя на Сганареля и заподозрив его в том, что он что-то про него сказал). Да-а!

125

Сганарель. Сударь! Свет злоречив, и я хотел их предупредить: если мол, кто-нибудь скажет о вас плохое, то пусть они ему не верят, пусть скажут, что он врет.

Дон Жуан. Сганарель!

Сганарель (Шарлотте и Матюрине). Да, мой господин — человек порядочный, я в том ручаюсь.

Дон Жуан. Гм!

Сганарель. Это все наглецы на него…

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Те же и Ла Раме.

 

Ла Раме (Дон Жуану, тихо). Сударь! Я пришел вас предупредить: вам здесь оставаться опасно.

Дон Жуан. Почему?

Ла Раме. Вас ищут двенадцать всадников, они вот-вот прискачут сюда. Не знаю, как они могли выследить вас, но эту новость я узнал от одного крестьянина — они его расспрашивали и описали ему вашу наружность. Время не терпит; чем скорее вы от сюда удалитесь, тем лучше будет для вас. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Шарлотта, Сганарель, Матюрина, Дон Жуан.

 

Дон Жуан (Шарлотте и Матюрине). Я должен уехать по неотложному делу, но я прошу вас помнить мое обещание и не сомневаться, что вы получите обо мне известие не позже завтрашнего вечера.

 

Шарлотта и Матюрина уходят[29].

126

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан.

 

Дон Жуан. Силы тут неравные, надо прибегнуть к хитрости, чтобы отвратить несчастье, готовое меня настичь. Я хочу, чтобы ты, Сганарель, оделся в мое платье, а я…

Сганарель. Нет, сударь, слуга покорный! Подвергать себя риску, чтоб меня убили в вашем платье, и…

Дон Жуан. Живо! Я тебе еще оказываю большую честь. Счастлив тот слуга, которому дано погибнуть славной смертью за своего господина.

Сганарель. Благодарю вас за такую честь. (Один.) О боже! Если уж пришла моя смерть, яви мне по крайней мере такую милость: пусть меня не принимают за другого!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

 

Сцена представляет лес.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Дон Жуан в одежде крестьянина; Сганарель, в одежде доктора.

 

Сганарель. Согласитесь же, сударь, что я был прав — мы теперь оба переоделись на славу. Ваш первый план был очень неудачен, а эта одежда скрывает нас гораздо лучше, чем все то, что вы тогда затевали.

Дон Жуан. Да ты и вправду хорош — уж не знаю, где это ты выкопал такой нелепый наряд.

Сганарель. Где? Это платье одного старого доктора, оставленное под заклад там, где я его и взял, и стоило мне оно немало денег. И знаете, сударь, это платье мне уже придало весу: встречные кланяются мне и спрашивают совета как у человека сведущего.

Дон Жуан. Вот что!

Сганарель. Когда я шел по улице, человек пять-шесть крестьян и крестьянок просили у меня совета насчет разных болезней.

Дон Жуан. И ты им сказал, что ничего в этом не смыслишь?

Сганарель. Ничуть не бывало. Я решил поддержать честь моей одежды. Я порассуждал об их болезнях и каждому прописал рецепт.

Дон Жуан. Какие же ты лекарства им прописал?

Сганарель. Ей-богу, сударь, все лекарства, какие только мне приходили в голову. Рецепты я прописывал наобум, — вот было бы

128

забавно, если бы мои больные поправились и пришли меня благодарить!

Дон Жуан. А почему бы и нет? На каком основании тебе не пользоваться привилегиями, какие есть у всех прочих докторов? Когда больные выздоравливают, доктора имеют к этому такое же от ношение, как ты; все их искусство — чистейшее кривлянье. Они только пожинают славу счастливых случаев, и ты можешь, так же как они, обращать в свою пользу удачу больного и приписывать своим лекарствам все, что может зависеть от благоприятного стечения обстоятельств и от сил природы.

Сганарель. Как, сударь, вы и в медицине такой же безбожник?

Дон Жуан. Медицина — одно из величайших заблуждений человечества.

Сганарель. Как! Вы не верите ни в александрийский лист, ни в ревень, ни в рвотное вино?

Дон Жуан. А с чего бы я стал верить в них?

Сганарель. Душа у вас как у язычника. Но вы же сами видите: рвотное вино за последнее время наделало много шуму. Чудеса, которые оно творит, заставили поверить в него даже наиболее недоверчивых, да я и сам не далее как три недели тому назад наблюдал его изумительное действие.

Дон Жуан. А именно?

Сганарель. Один человек уже шесть дней находился при смерти; не знали, что ему и прописать, толку не было ни от одного лекарства, решили в конце концов дать ему рвотного вина.

Дон Жуан. И он, конечно, выздоровел?

Сганарель. Нет, умер.

Дон Жуан. Замечательное действие!

Сганарель. А что вы хотите? Целых шесть дней он не мог умереть, а тут сразу же и умер. Это ли не действительное средство?

Дон Жуан. Ты прав.

Сганарель. Но оставим медицину — все равно вы в нее не верите, — поговорим о других вещах; это платье придает мне ума, и мне хочется о чем-нибудь с вами поспорить. Ведь вы же мне разрешаете споры и запрещаете только упреки.

Дон Жуан. Ну?

129

Сганарель. Хотелось бы мне выведать ваши мысли. Неужели вы совсем не верите в небо?

Дон Жуан. Оставим это.

Сганарель. Стало быть, не верите. А в ад?

Дон Жуан. Э!

Сганарель. То же самое. А в дьявола, скажите, пожалуйста?

Дон Жуан. Вот-вот.

Сганарель. Тоже, значит, не особенно. Ну а в будущую жизнь хоть сколько-нибудь верите?

Дон Жуан. Ха-ха-ха!

Сганарель. Я бы не взялся вас обратить. А что вы думаете насчет «черного монаха»?

Дон Жуан. Пошел ты к черту со своими глупостями!

Сганарель. Вот уж этого я вам не уступлю: достовернее «черного монаха» ничего быть не может, тут я хоть на виселицу готов. Однако нужно же во что-нибудь верить. Во что вы верите?

Дон Жуан. Во что я верю?

Сганарель. Да.

Дон Жуан. Я верю, Сганарель, что дважды два — четыре, а дважды четыре — восемь.

Сганарель. Хороша вера, и хороши догматы! Выходит, значит, что ваша религия — арифметика? Экие же вздорные мысли появляются, по правде сказать, в головах у людей, — чем больше учился человек, тем неразумнее он чаще всего бывает! Я, сударь, слава богу, не учился, как вы, и никто не может похвастаться, что чему-нибудь меня научил, но я с моим умишком, с моим крохотным здравым смыслом лучше во всем разбираюсь, чем всякие книжники, и я-то прекрасно понимаю, что этот мир, который мы видим, не мог же вырасти, как гриб, за одну ночь. Кто же, позвольте вас спросить, создал вот эти деревья, эти скалы, эту землю, это небо, что над нами? Или, может быть, все это сотворилось само собой? Взять, к примеру, хоть вас: разве вы сами собой появились на свет, разве не нужно было для этого, чтобы ваша мать забеременела от вашего отца? Можете ли вы смотреть на все те хитрые штуки, из которых состоит машина человеческого тела, и не восхищаться, как все это пригнано одно

130

к другому? Нервы, кости, вены, артерии, эти самые… легкие, сердце, печень и прочие части, которые тут имеются и… Бог ты мой, что же вы меня не прерываете? Я не могу вести спор, если меня не перебивают. Вы нарочно молчите, это просто ваша хитрость, что вы позволяете мне говорить.

Дон Жуан. Я жду, когда ты кончишь свое рассуждение.

Сганарель. А я рассуждаю так: что бы вы ни говорили, есть в человеке что-то необыкновенное — такое, чего никакие ученые не могли бы объяснить. Разве это не поразительно, что вот я тут стою, а в голове у меня что-то такое думает о сотне всяких вещей сразу и приказывает моему телу все что угодно? Захочу ли я ударить в ладоши, вскинуть руки, поднять глаза к небу, опустить голову, пошевелить ногами, пойти направо, налево, вперед, назад, повернуться… (Поворачивается и падает.)

Дон Жуан. Вот твое рассуждение и разбило себе нос.

Сганарель. А, черт! Как это глупо, что я пустился тут с вами рассуждать! Верьте во что хотите, — не все ли мне равно, в конце концов, будете вы осуждены на вечную муку или нет.

Дон Жуан. Однако мы так увлеклись рассуждениями, что, по-видимому, заблудились. Позови-ка вон того человека и спроси у него дорогу.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и нищий.

 

Сганарель. Эй, эй, человек! Эй, брат! Эй, приятель! Будь добр, на пару слов. Скажи нам, пожалуйста, как пройти в город.

Нищий. Вам надо и дальше идти этой дорогой, господа, а когда выйдете из леса, сверните направо, но должен вас предупредить — будьте начеку: с недавних пор тут в окрестностях завелись разбойники.

Дон Жуан. Я тебе очень признателен, друг мой, благодарю от всего сердца.

Нищий. Может, сударь, вы мне милостыню подадите?

Дон Жуан. Вот оно что! Твои советы, как я вижу, не были бескорыстны.

131

Нищий. Я бедный человек, сударь, и уже десять лет, как живу один в этом лесу. Заставьте вечно за вас бога молить.

Дон Жуан. Ты попроси у неба, чтобы оно дало тебе платье, а о чужих делах не беспокойся.

Сганарель. Ты, добрый человек, не знаешь моего господина: он верит только в то, что дважды два — четыре, а дважды четыре — восемь.

Дон Жуан. Что ты делаешь в этом лесу?

Нищий. Всякий день молюсь о здравии добрых людей, которые мне что-нибудь дают.

Дон Жуан. Так не может быть, чтобы ты в чем-нибудь терпел нужду.

Нищий. Увы, сударь, я очень бедствую.

Дон Жуан. Ну вот еще! Человек, который весь день молится, ни в чем не может иметь недостатка.

Нищий. Уверяю вас, сударь: у меня часто и куска хлеба нет.

Дон Жуан. Вот странное дело! Плохо же ты вознагражден за свое усердие. Ну так я тебе дам сейчас луидор, но за это ты должен побогохульствовать.

Нищий. Да что вы, сударь, неужто вы хотите, чтобы я совершил такой грех?

Дон Жуан. Твое дело, хочешь — получай золотой, не хочешь — не получай. Вот смотри: это тебе, если ты будешь богохульствовать. Ну, богохульствуй!

Нищий. Сударь!..

Дон Жуан. Иначе ты его не получишь.

Сганарель. Да ну, побогохульствуй немножко! Беды тут нет.

Дон Жуан. На, бери золотой, говорят тебе, бери, только богохульствуй.

Нищий. Нет, сударь, уж лучше я умру с голоду.

Дон Жуан. На, возьми, я даю тебе его из человеколюбия… Но что я вижу! На одного напали трое! Силы слишком неравные, я такой низости не потерплю. (Со шпагой в руке бросается к дерущимся).

 

Нищий уходит.

132

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Сганарель один.

 

Сганарель. Мой господин — отчаянная голова: сам ищет опасности. Однако помощь-то его пригодилась — двое обратили в бегство троих.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Сганарель в глубине сцены, Дон Жуан, дон Карлос.

 

Дон Карлос (вкладывая шпагу в ножны). Бегство этих разбойников свидетельствует о том, какую услугу оказала мне ваша рука. Позвольте, милостивый государь, поблагодарить вас за столь великодушный поступок и…

Дон Жуан. Я, милостивый государь, не сделал ничего такого, чего бы и вы не сделали на моем месте. Наша честь заинтересована в подобных столкновениях, а эти негодяи совершили такую подлость, что не помешать им значило принять их сторону. Но каким образом попали вы к ним в руки?

Дон Карлос. Я случайно отстал от моего брата и от всей нашей свиты и, стараясь напасть на их след, столкнулся с этими разбой никами: они сперва убили моего коня, а потом, если бы не вы, сделали бы то же самое и со мной.

Дон Жуан. Вам надо ехать по направлению к городу?

Дон Карлос. Да, но в самый город я не собираюсь. Мы с братом вынуждены разъезжать по окрестностям ради одного из тех досадных дел, которые заставляют дворянина приносить и себя и свою семью в жертву суровым требованиям чести, ибо самый отрадный успех здесь всегда губителен: если не расстаешься с жизнью, то, во всяком случае, расстаешься со всем остальным. Вот почему положение дворянина мне представляется печальным: вся его осмотрительность, все благородство его собственного поведения не могут обеспечить его благополучие и безопасность, законы чести ставят его в зависимость от чужого распутства, его жизнь, его покой и его благосостояние подвластны

133

прихоти первого же наглеца, которому вздумается нанести ему одно из тех оскорблений, что приводят порядочного человека к гибели.

Дон Жуан. У нас то преимущество, что человека, легкомысленно оскорбившего нас, мы заставляем подвергаться таким же опасностям и так же неприятно проводить время. Однако, простите за нескромный вопрос, что у вас произошло?

Дон Карлос. Произошло то, из чего уже не приходится делать тайны, и, коль скоро оскорбление нанесено, наша честь должна стремиться не утаить наш позор, а дать совершиться мести и раскрыть истинное наше намерение. Итак, сударь, скажу вам прямо, что оскорбление, за которое мы хотим отомстить, заключается в следующем: нашу сестру соблазнили и похитили из монастыря, а виновник этого — некий Дон Жуан Тенорио, сын дон Луиса Тенорио. Мы разыскиваем его уже несколько дней, а нынче утром пытались выследить его по донесению одного из слуг, который нам сказал, что он отправился верхом в сопровождении не то четырех, не то пяти человек и поехал вдоль этого берега, но все наши усилия были тщетны: нам так и не удалось узнать, куда он девался.

Дон Жуан. А вы, сударь, знакомы с этим самым Дон Жуаном?

Дон Карлос. Нет, мне он незнаком. Я никогда не видел его и знаю о нем лишь со слов брата, который описывал мне его, но молва о нем не больно хороша, и жизнь этого человека…

Дон Жуан. Позвольте, сударь, вас прервать. Я с ним довольно дружен, и с моей стороны было бы, пожалуй, низко выслушивать дурные отзывы о нем.

Дон Карлос. Из приязни к вам, сударь, я вовсе не буду о нем отзываться. Самое меньшее, что я в силах сделать для вас после того, как вы спасли мне жизнь, — это молчать о человеке, которого вы знаете и о котором я могу сказать только дурное. Но, как бы вы с ним ни были дружны, я надеюсь, вы не одобрите его поступка и вам не покажется странным, что мы стремимся ему отомстить.

Дон Жуан. Напротив, я хочу вам услужить и избавить вас от лишних хлопот. Я друг Дон Жуана, тут я уж ничего не могу поделать,

134

но чтобы он безнаказанно оскорблял дворян — это недопустимо, и я берусь добиться, что он даст вам удовлетворение.

Дон Карлос. Какое же удовлетворение можно дать, когда нанесено такое оскорбление?

Дон Жуан. Любое, какого пожелает ваша честь. А чтобы вы не утруждали себя дальнейшими поисками Дон Жуана, я обязуюсь доставить его в такое место и в такое время, какое вам будет угодно назначить.

Дон Карлос. Эта надежда, сударь, отрадна оскорбленным сердцам. Но теперь, когда я стольким вам обязан, мне было бы слишком больно видеть вас в качестве секунданта.

Дон Жуан. Я настолько близок с Дон Жуаном, что если он будет драться, то и я должен драться, но, во всяком случае, я отвечаю вам за него, как за самого себя: вам стоит только сказать, когда вы хотите, чтобы он явился и дал вам удовлетворение.

Дон Карлос. Как ко мне жестока судьба! Я вам обязан жизнью, а Дон Жуан вам друг!

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Те же и дон Алонсо со свитой.

 

Дон Алонсо (не видя дон Карлоса и Дон Жуана, обращается к своей свите). Напоите лошадей и ведите их за нами, я немного пройдусь пешком. (Замечает их обоих.) О небо! Что я вижу! Возможно ли? Вы, мой брат, вместе с нашим смертельным врагом?

Дон Карлос. Нашим смертельным врагом?

Дон Жуан (кладет руку на эфес шпаги). Да, я — Дон Жуан, и, хотя вас много, а я один, это не заставит меня скрывать мое имя.

Дон Алонсо (обнажая шпагу). О, тебе не избежать гибели, изменник!..

 

Сганарель прячется.

 

Дон Карлос. Брат мой, остановитесь! Я обязан ему жизнью: если б не он, меня бы убили разбойники.

135

Дон Алонсо. Так неужели же это должно помешать нашей мести? Любые услуги, оказанные вражеской рукой, ничего не значат и ничем не связывают нас. Если сравнивать услугу и оскорбление, то ваша благодарность, брат мой, здесь просто смешна, а так как честь бесконечно дороже жизни, то мы, собственно, ничем и не обязаны человеку, который спас нам жизнь, но отнял у нас честь.

Дон Карлос. Я знаю, брат мой, какая для дворянина существует разница между честью и жизнью; благодарность за услугу не стирает в моей душе память об оскорблении, но позвольте вернуть ему мой долг и за жизнь, которой я ему обязан, рассчитаться тотчас же, отсрочив нашу месть и предоставив ему еще несколько дней наслаждаться плодами его благодеяния.

Дон Алонсо. Нет-нет, отсрочка опасна для нашей мести, а случай может больше и не представиться. Сегодня небо дарит нам его — мы должны этим воспользоваться. Когда честь оскорблена смертельно, незачем стараться сдерживать себя, а если вам претит участие в таком деле, вы можете удалиться и предоставить моей руке со славой совершить жертвоприношение.

Дон Карлос. Умоляю вас, брат мой…

Дон Алонсо. Все эти речи излишни: он должен умереть.

Дон Карлос. Повторяю, брат мой: остановитесь. Я не потерплю покушения на его жизнь. Клянусь небом, я буду защищать его от кого бы то ни было, — он спас мне жизнь, и пусть она станет для него броней. Для того чтобы ваши удары могли обрушиться на него, вам придется пронзить меня.

Дон Алонсо. Как! Вы принимаете сторону нашего врага и идете против меня? При виде Дон Жуана меня охватывает ярость, а ваши чувства к нему дышат кротостью!

Дон Карлос. Брат мой! Будем соблюдать умеренность в исполнении нашего долга и отомстим за нашу честь без того неистовства, какое выказываете вы. Будем великодушны и овладеем собою, сохраним достоинство, чуждое всякой свирепости, во всем послушное внушениям разума, а не порывам слепого гнева. Я не хочу, брат мой, остаться в долгу у моего врага, я считаю себя обязанным прежде всего рассчитаться с ним. Наша месть грянет с не меньшей силой оттого, что мы ее отсрочим; напро-

136

тив — она еще выиграет от этого: если мы не отомстим сейчас, наша месть еще более справедливой представится потом всему свету.

Дон Алонсо. О, какая непостижимая слабость и какое страшное ослепление — подвергать подобному риску интересы собственной чести ради нелепой мысли о химерических обязательствах!

Дон Карлос. Нет, брат мой, не тревожьтесь. Если я делаю ошибку, я сумею ее исправить, я беру на себя все заботы о нашей чести. Я знаю, чего она требует от нас, и эта отсрочка на один день, к которой меня обязывает благодарность, еще более воспламенит мое желание исполнить долг чести… Дон Жуан! Вы видите, что я стараюсь отплатить вам за добро, которое вы мне сделали; по этому вы можете судить об остальном и верить, что я с таким же рвением возвращаю все мои долги и что за оскорбление я отплачу так же исправно, как и за благодеяние. Я не стану требовать от вас, чтобы вы тут же объяснили ваши чувства, — я предоставляю вам на свободе обдумать решение, которое вам следует принять. Вы сами хорошо знаете, какое оскорбление вы нам нанесли, — судите сами, какого удовлетворения оно требует. Чтобы нас удовлетворить, есть средства мирные, есть также средства жестокие и кровавые, но, как бы то ни было и что бы вы ни избрали, вы мне дали слово добиться удовлетворения от Дон Жуана. Прошу вас, не забывайте об этом, а еще помните, что в любом другом месте я должник только перед моей честью.

Дон Жуан. Я ничего не требовал от вас и исполню, что обещал.

Дон Карлос. Пойдемте, брат мой, — минутное снисхождение не наносит никакого ущерба суровости нашего долга.

 

Дон Карлос и дон Алонсо уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан, потом статуя командора.

 

Дон Жуан. Эй, Сганарель!

Сганарель (выходя). Что прикажете?

Дон Жуан. Как, мошенник! Ты убегаешь, когда на меня нападают?

Сганарель. Прошу прощения, сударь. Я был тут, поблизости. Сда-

137

ется мне, что это платье вроде слабительного: как наденешь его — словно лекарство примешь.

Дон Жуан. Этакая наглость! Прикрывай свою трусость каким-нибудь более пристойным покровом. Знаешь ли ты, кому я спас жизнь?

Сганарель. Нет, не знаю.

Дон Жуан. Брату Эльвиры.

Сганарель. Брату…

Дон Жуан. Он человек порядочный, он вел себя как подобает, и я жалею, что в ссоре с ним.

Сганарель. Вам было бы легко все это уладить.

Дон Жуан. Да, но страсть моя к донье Эльвире остыла, и мне вовсе не по душе связывать себя обещанием. В любви я люблю свободу, ты это знаешь, я никогда бы не решился запереть свое сердце в четырех стенах. Я двадцать раз говорил тебе: у меня врожденная склонность отдаваться тому, что меня привлекает. Мое сердце принадлежит всем красавицам, и они могут одна за другой овладевать им и удерживать его сколько сумеют… Но что это за великолепное здание — там, между деревьями?

Сганарель. Вы разве не знаете?

Дон Жуан. Право, не знаю.

Сганарель. Да что вы! Это же гробница, которую заказал себе командор незадолго перед тем, как вы его убили.

Дон Жуан. Ах, верно! Я и не знал, что она здесь. Все рассказывают чудеса об этом сооружении, да и о статуе командора, — мне хочется пойти посмотреть.

Сганарель. Не ходите, сударь.

Дон Жуан. Почему?

Сганарель. Неучтиво идти смотреть на человека, которого вы убили.

Дон Жуан. Напротив, я хочу сделать этот визит в знак учтивости, и он должен принять его благосклонно, если он воспитанный человек. Давай войдем.

 

Гробница открывается, видна статуя командора.

 

138

Сганарель. Ох, как красиво! Какие красивые статуи! Какой красивый мрамор! Какие красивые колонны! Ох, как красиво! Что вы скажете, сударь?

Дон Жуан. Я еще не видел, чтобы тщеславие покойника так далеко заходило. Удивительно, что человек, который довольствовался при жизни более или менее скромным жилищем, захотел иметь столь великолепное, когда оно ему ни на что не нужно[30].

Сганарель. Вот и статуя командора.

Дон Жуан. Ч-ерт возьми! Ему идет это одеяние римского императора.

Сганарель. Честное слово, сударь, отличная работа. Он совсем как живой, кажется, вот сейчас заговорит. Он бросает на нас такие взгляды, что мне бы страшно стало, кабы я был один. Мне думается, ему неприятно нас видеть.

Дон Жуан. Напрасно. Это было бы нелюбезно с его стороны — так принять честь, которую я ему оказываю. Спроси у него, не хочет ли он отужинать у меня.

Сганарель. Я думаю, он в этом не нуждается.

Дон Жуан. Спроси, говорят тебе.

Сганарель. Да вы шутите! С ума надо сойти, чтобы разговаривать со статуей.

Дон Жуан. Делай, что я тебе говорю.

Сганарель. Что за фантазия! Сеньор командор!.. (Про себя.) Мне стыдно за мою глупость, но так велит мой хозяин. (Громко.) Сеньор командор! Господин мой, Дон Жуан, спрашивает вас: со благоволите ли вы сделать ему честь и отужинать у него?

 

Статуя кивает головой.

 

Ай!

Дон Жуан. Что такое? Что с тобой? Да говори! Что же ты молчишь?

Сганарель (кивая головой, как статуя). Статуя…

Дон Жуан. Ну, дальше! Что ты хочешь сказать, негодяй?

Сганарель. Я говорю, что статуя…

Дон Жуан. Ну, что статуя? Я тебя убью, если ты не скажешь.

Сганарель. Статуя сделала мне знак.

139

Дон Жуан. Черт бы тебя побрал, бездельник!

Сганарель. Я вам говорю, она сделала мне знак, истинная правда. Подите[31] поговорите с ней сами. Может…

Дон Жуан. Пойдем, мошенник, пойдем. Я заставлю тебя воочию убедиться в твоей трусости… Не угодно ли сеньору командору от ужинать у меня?

 

Статуя еще раз кивает головой.

 

Сганарель. Вот еще удовольствие! Ну что, сударь?

Дон Жуан. Пойдем отсюда.

Сганарель (про себя). Вот они, вольнодумцы, которые ни во что не хотят верить!

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Сцена представляет апартаменты Дон Жуана.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Дон Жуан, Сганарель, Раготен.

 

Дон Жуан (Сганарелю). Что бы там ни было, довольно об этом! То сущая безделица: нас могла ввести в заблуждение игра теней, могла обмануть дымка, застилавшая нам взор.

Сганарель. Ох, сударь, не старайтесь опровергать то, что мы видели своими глазами! Он и впрямь кивнул головой. Я не сомневаюсь, что небо, возмущенное той жизнью, какую вы ведете, совершило это чудо, чтобы образумить вас, чтобы спасти вас от…

Дон Жуан. Слушай! Если ты и дальше будешь мне докучать глупыми нравоучениями, если ты мне скажешь еще хоть слово на этот счет, я позову кого-нибудь, прикажу принести воловьи жилы, велю трем или четырем человекам тебя держать и нещадно тебя изобью. Понял?

Сганарель. Как не понять, сударь, прекрасно понял! Вы говорите прямо, в вас то и хорошо, что вы не любите обиняков, а всегда объясняетесь начистоту.

Дон Жуан. Хорошо, пусть мне скорее несут ужинать. (Раготену.) Мальчик! Подай стул.

141

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Ла Вьолет.

 

Ла Вьолет. Там, сударь, пришел ваш поставщик, господин Диманш, он хочет с вами поговорить.

Сганарель. Ну вот, этого нам как раз и не хватало — кредитора с его любезностями! Что это ему вздумалось требовать с нас денег и почему ты не сказал ему, что барина нет дома?

Лa Вьолет. Я уже час целый это говорю, но он не хочет верить и сидит дожидается.

Сганарель. Пусть его ждет сколько ему угодно.

Дон Жуан. Нет, напротив, впусти его. Прятаться от кредиторов — это очень плохая политика. Надо же им чем-нибудь отплатить, а я знаю секрет, как отпустить их с чувством удовлетворения, не дав им ни одного дублона.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и г-н Диманш.

 

Дон Жуан. А, господин Диманш, милости просим! Как я счастлив, что вижу вас! Как мне досадно, что мои слуги не сразу провели вас ко мне! Я приказал, чтобы ко мне никого не пускали, но это не имеет никакого отношения к вам, для вас мои двери всегда открыты.

Г-н Диманш. Покорно благодарю, сударь.

Дон Жуан (Ла Вьолету и Раготену). Черт бы вас побрал, бездельники, я вам покажу, как оставлять господина Диманша в передней, я вас научу разбираться в людях!

Г-н Диманш. Ничего, сударь.

Дон Жуан (г-ну Диманшу). Нет, что это такое! Сказать, что меня нет дома, и кому — господину Диманшу, лучшему моему другу!

Г-н Диманш. Премного благодарен, сударь. Я пришел…

Дон Жуан. Стул для господина Диманша, живо!

142

Г-н Диманш. Мне, сударь, и так хорошо.

Дон Жуан. Нет-нет, я хочу, чтобы вы сидели подле меня.

Г-н Диманш. Да это не важно.

Дон Жуан. Уберите складной стул и принесите кресло!

Г-н Диманш. Помилуйте, сударь, я…

Дон Жуан. Нет-нет, я знаю, чем я вам обязан, и не хочу, чтобы между нами делали разницу.

Г-н Диманш. Сударь!..

Дон Жуан. Садитесь, пожалуйста!

Г-н Диманш. Не извольте беспокоиться, сударь, мне ведь вам всего два слова сказать. Я…

Дон Жуан. Садитесь, говорят вам!

Г-н Диманш. Нет, сударь, мне и так хорошо. Я пришел, чтобы…

Дон Жуан. Нет, если вы не сядете, я не стану вас слушать.

Г-н Диманш. Пусть будет, сударь, по-вашему. Я…

Дон Жуан. Черт побери, господин Диманш, вид у вас на славу!

Г-н Диманш. Да, сударь, благодарю вас. Я пришел…

Дон Жуан. Здоровье у вас завидное: губы свежие, румянец на щеках, глаза такие живые.

Г-н Диманш. Я бы хотел…

Дон Жуан. Как поживает ваша супруга, госпожа Диманш?

Г-н Диманш. Хорошо, сударь, слава богу.

Дон Жуан. Славная женщина!

Г-н Диманш. Спасибо на добром слове, сударь. Я пришел…

Дон Жуан. А как поживает ваша дочка Клодина?

Г-н Диманш. Отлично.

Дон Жуан. Такая милая девочка! Я ее очень люблю.

Г-н Диманш. Слишком много чести для нее, сударь. Я вам…

Дон Жуан. А маленький Колен все играет на барабане?

Г-н Диманш. Играет, сударь. Я…

Дон Жуан. А ваша собачка Брюске все так же громко лает и кусает за ноги всех, кто к вам приходит?

Г-н Диманш. Пуще прежнего, сударь, не знаем, что с ней и делать.

Дон Жуан. Не удивляйтесь, что я так расспрашиваю вас о вашем семействе, — я принимаю в нем самое живое участие.

Г-н Диманш. Мы вам очень благодарны, сударь. Я…

143

Дон Жуан (протягивает ему руку). Дайте руку, господин Диманш. Ведь вы правда мой друг?

Г-н Диманш. Я, сударь, всегда к вашим услугам.

Дон Жуан. Черт возьми, я к вам так привязан!

Г-н Диманш. Слишком много чести для меня. Я…

Дон Жуан. Я все готов сделать для вас.

Г-н Диманш. Сударь! Вы слишком добры ко мне.

Дон Жуан. И притом, поверьте, совершенно бескорыстно.

Г-н Диманш. Право, я не заслужил такой милости. Но, сударь…

Дон Жуан. А что, господин Диманш, не хотите ли без всяких церемоний отужинать со мной?

Г-н Диманш. Нет, сударь; мне надо домой. Я…

Дон Жуан (встает). Эй, факел сюда, живо! Проводите господина Диманша! Пусть четверо или пятеро моих слуг возьмут мушкетоны и пойдут вместе с ним!

 

Ла Вьолет и Раготен уходят.

 

Г-н Диманш (тоже встает). Это лишнее, сударь, я и один дойду. Но…

 

Сганарель быстро убирает кресло.

 

Дон Жуан. Что такое? Нет, я хочу, чтобы вас проводили, я слишком вами дорожу. Я ваш покорнейший слуга, и к тому же я ваш должник.

Г-н Диманш. Ах, сударь!..

Дон Жуан. Я этого и не скрываю и говорю всем.

Г-н Диманш. Вот если бы…

Дон Жуан. Хотите, я сам вас провожу?

Г-н Диманш. Ах что вы, сударь! Я, сударь…

Дон Жуан. Так сделайте милость, давайте обнимемся. И еще раз прошу вас не сомневаться в моей преданности: нет такой услуги, которой я бы вам не оказал. (Уходит.)

144

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Сганарель, г-н Диманш.

 

Сганарель. Надо признаться, мой господин очень вас любит.

Г-н Диманш. Это правда. Он так со мной учтив и столько говорит любезностей, что у меня язык не поворачивается спросить о деньгах.

Сганарель. Уверяю вас, мы все готовы отдать за вас жизнь. Мне бы хотелось, чтобы с вами что-нибудь приключилось, чтоб кому-нибудь вздумалось отколотить вас палкой, — тут бы вы увидели, как…

Г-н Диманш. Верю, но только я прошу вас, Сганарель: закиньте ему удочку насчет моих денег.

Сганарель. О, не беспокойтесь, он отдаст!

Г-н Диманш. Но вы-то сами, Сганарель, вы мне тоже кое-что должны.

Сганарель. Фуй! Не будем об этом говорить.

Г-н Диманш. Как так? Я…

Сганарель. Неужели я не знаю, что я вам должен?

Г-н Диманш. Да, но…

Сганарель. Идемте, господин Диманш, я вам посвечу.

Г-н Диманш. Но мои деньги?..

Сганарель (берет г-на Диманша под руку). Полно, полно!

Г-н Диманш. Я хочу…

Сганарель (тащит его). Да ну!

Г-н Диманш. Я полагаю…

Сганарель (толкает его к двери). Пустяки!

Г-н Диманш. Но…

Сганарель (снова толкает его). Фуй!

Г-н Диманш. Я…

Сганарель (выталкивает его). Фуй, говорят вам![32]

145

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан, Ла Вьолет.

 

Лa Вьолет (Дон Жуану). Сударь! Пришел ваш отец.

Дон Жуан. Куда как хорошо! Только этого недоставало, чтобы до вести меня до бешенства!

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан, дон Луис.

 

Дон Луис. Я вижу, что помешал вам и что вы не в восторге от моего прихода. По правде сказать, и вы и я странным образом досаждаем друг другу: я надоел вам своими посещениями, а мне надоело ваше беспутство. Увы, до чего же мы опрометчивы! Мы не доверяем небу заботы о наших нуждах, — нет, мы хотим быть умнее его и докучаем ему нашими бессмысленными желаниями и необдуманными просьбами. Я страстно желал иметь сына, я неустанно воссылал к небу жаркие мольбы, и вот теперь этот сын, которого оно, уступая моей настойчивости, мне послало, этот сын, кроме горя и муки, ничего мне не принес, а между тем я надеялся, что он будет мне отрадой и утешением. Какими же глазами я, по-вашему, могу смотреть на бесчисленное множество ваших недостойных поступков, всю мерзость которых трудно преуменьшить в глазах света, на эту нескончаемую цепь злых дел, которые что ни час вынуждают нас злоупотреблять добротой короля и уже свели на нет в его мнении все мои заслуги и все влияние моих друзей?[33] Как низко вы пали! Неужели вы не краснеете оттого, что вы недостойны своего происхождения? Вправе ли вы гордиться им? Что вы сделали для того, чтобы оправдать звание дворянина? Или вы думаете, что достаточно имени и герба и что благородная кровь сама по себе уже возвышает нас, хотя бы мы поступали подло? Нет, нет, знатное происхождение без добродетели — ничто. Славе наших предков мы сопричастны лишь в той мере, в какой сами стремимся походить на них. Блеск их деяний, что озаряет и нас, налагает

146

на нас обязанность воздавать им такую же честь, идти по их стопам и не изменять их добродетели, если мы хотим считаться их истинными потомками. То, что вы происходите от доблестных предков, ровно ничего не значит: предки отказываются признать в вас свою кровь, и все те славные деяния, что ими совершены, не дают вам никаких преимуществ; напротив — блеск их, падая на вас, выставляет вас в еще более неприглядном виде, слава их — это факел, при свете которого всем бросается в глаза ваше позорное поведение. Поймите наконец, что дворянин, ведущий дурную жизнь, — это изверг естества, добродетель — это первый признак благородства, именам я придаю куда меньше значения, чем поступкам; сына какого-нибудь ключника, если он честный человек, я ставлю выше, чем сына короля, если он живет, как вы.

Дон Жуан. Если бы вы сели, вам было бы удобнее говорить.

Дон Луис. Нет, дерзкий, я не сяду и не буду больше говорить: я вижу, что все мои слова не западают тебе в душу. Но знай, недостойный сын, что своими поступками ты довел отца до край ности; раньше чем ты думаешь, я сумею положить предел твоему распутству, упрежу гнев небесный и, покарав тебя, смою с себя позор быть твоим отцом. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан.

 

Дон Жуан (вслед отцу). Ах, да умирайте вы поскорее — это лучшее, что вы можете сделать! Каждому свой черед. Меня бесит, когда отцы живут так же долго, как сыновья. (Садится в кресло.)

Сганарель. Сударь, вы не правы!

Дон Жуан (встает). Я не прав?

Сганарель (дрожа). Сударь!..

Дон Жуан. Я не прав?

Сганарель. Да, сударь, вы неправы[34], что выслушали все его речи, вам следовало вытолкать его в шею. Видана ли такая наглость?

147

Отец является к сыну с выговором, призывает его исправиться, вспомнить о своем происхождении, вести жизнь порядочного человека и говорит еще уйму всяких глупостей в том же роде! Может ли это вынести такой человек, как вы, который сам знает, как надо жить? Я удивляюсь вашему терпению: будь я на вашем месте, я бы его выгнал вон. (В сторону.) Ах, проклятая угодливость, что ты со мной делаешь!

Дон Жуан. Дождусь я сегодня ужина?

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Те же и Раготен.

 

Раготен. Сударь! Пришла какая-то дама под вуалью, хочет с вами поговорить. (Уходит.)

Дон Жуан. Кто бы это мог быть?

Сганарель. Посмотрим.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан, донья Эльвира под вуалью.

 

Донья Эльвира. Не удивляйтесь, Дон Жуан, что видите меня в такой час и в таком одеянии. Причина важная заставила меня прийти; то, что я хочу вам сказать, не терпит промедления. Сейчас я уже не пылаю гневом, как тогда, я теперь совсем иная, чем была утром. Перед вами уже не та донья Эльвира, что проклинала вас, чья возмущенная душа посылала лишь угрозы и дышала местью. Небо изгнало из моей души ту недостойную страсть, которую я испытывала к вам, все эти бурные порывы преступного увлечения, все эти постыдные крайности грубой земной любви. В моем сердце, все еще любящем вас, осталось лишь пламя, свободное от всякой чувственности, чистейшая нежность, бескорыстная привязанность, которая печется не о себе, а только о вашем благополучии.

Дон Жуан (Сганарелю, тихо). Ты, кажется, плачешь?

148

Сганарель. Простите.

Донья Эльвира. Эта любовь, чистая и совершенная, привела меня сюда ради вашего блага, чтобы от имени самого неба предостеречь вас и попытаться спасти вас от бездны, к которой вы стремитесь. Да, Дон Жуан, я знаю, как беспутна ваша жизнь. Небо, озарив мою душу и раскрыв мне глаза на мои заблуждения, внушило мне прийти к вам и сказать, что грехи ваши истощили его милосердие; грозный гнев его готов обрушиться на вас; в вашей воле избегнуть его немедленным раскаянием. Быть может, вам остался только один день, чтобы отвратить от себя величайшее несчастье. Меня уже никакие земные узы не связывают с вами. Хвала небесам, все мои безумные мысли развеялись, решение мое принято: я удаляюсь от мира; единственно, о чем я молюсь, — это прожить еще столько, чтобы я могла искупить мой грех, ту слепоту, в которую меня ввергли порывы греховной страсти, и суровым покаянием заслужить прощение. Но и удалившись от мира, я терзалась бы жестокой мукой при мысли, что человек, которого я нежно любила, послужил роковым примером небесного правосудия. И несказанной радостью было бы для меня, если бы я могла помочь вам отвести от себя страшный удар, угрожающий вам. Умоляю вас, Дон Жуан, окажите мне эту последнюю милость, доставьте мне это сладостное утешение. Ради меня не отказывайтесь от своего спасения, я прошу вас об этом со слезами, и, если вы равнодушны к собственному благу, не будьте равнодушны к моим мольбам и избавьте меня от лютой скорби — скорби при мысли, что вы осуждены на вечную муку[35].

Сганарель (про себя). Бедная женщина!

Донья Эльвира. Я любила вас бесконечно, вы были мне дороже всего на свете, ради вас я нарушила свой долг, я пошла на все, и теперь в награду прошу вас об одном: исправьтесь и отвратите от себя гибель. Молю вас, спасите себя из любви к себе или из любви ко мне. Еще раз, Дон Жуан, я со слезами прошу вас об этом. И если мало вам слез женщины, которую вы любили, то я заклинаю вас всем, что еще способно тронуть вас.

Сганарель (глядя на Дон Жуана, про себя). Да это тигр какой-то!

149

Донья Эльвира. Я ухожу. Это все, что я хотела вам сказать.

Дон Жуан. Сударыня! Время позднее, останьтесь! Вас здесь устроят со всеми удобствами.

Донья Эльвира. Нет, Дон Жуан, не удерживайте меня.

Дон Жуан. Вы доставите мне удовольствие, если останетесь, уверяю вас.

Донья Эльвира. Нет-нет, не будем терять время на пустые речи. Мне надо скорее идти, не пытайтесь меня провожать и думайте только о том, что я вам сказала. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

 

Сганарель, Дон Жуан.

 

Дон Жуан. А знаешь ли, я опять что-то почувствовал к ней, в этом необычном ее виде я нашел особую прелесть: небрежность в уборе, томный взгляд, слезы — все это пробудило во мне остатки угасшего огня.

Сганарель. Иначе говоря, ее речи нисколько на вас не подействовали.

Дон Жуан. Ужинать, живо!

Сганарель. Слушаюсь.

 

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

 

Те же, Ла Вьолет и Раготен.

 

Дон Жуан (садится за стол). Надо все-таки подумать, Сганарель, как бы это исправиться.

Сганарель. Вот-вот!

Дон Жуан. Ей-богу, надо исправиться. Еще лет двадцать-тридцать поживем так, а потом и о душе подумаем[36].

Сганарель. Ох!

Дон Жуан. Ты что?

Сганарель. Да ничего. Вот ужин. (Берет кусок с одного из поданных блюд и кладет в рот.)

Дон Жуан. У тебя, кажется, щека распухла. Что это значит? Да отвечай: что с тобой?

150

Сганарель. Ничего.

Дон Жуан. Покажи-ка. Черт возьми! Да у него флюс. Живо ланцет, надо разрезать! Бедняге невмоготу, от этого нарыва он может задохнуться. Смотрите, нарыв совсем созрел. Ах ты мошенник этакий!

Сганарель. Ей-богу, сударь, я только хотел попробовать, не пересолил ли повар и не положил ли он слишком много перцу.

Дон Жуан. Ну, садись и ешь. Я займусь тобой, когда поужинаю. Ты, я вижу, голоден?

Сганарель (садясь за стол). Еще бы, сударь, с утра ничего не ел. Вот этого возьмите, вкуснее ничего нельзя придумать. (Раготену, который, после того как Сганарель положит себе чего-нибудь на тарелку, сейчас же убирает ее, едва лишь Сганарель отвернется.) Моя тарелка! Моя тарелка! Пожалуйста, не торопитесь! Черт возьми, и мастер же вы, дружок, подставлять чистые тарелки! А вы, мой миленький Лa Вьолет, до чего же вовремя подливаете вино!

 

Пока Ла Вьолет наливает Сганарелю, Раготен убирает его тарелку.

 

Дон Жуан. Кто это так стучит?

Сганарель. Что это еще за черт мешает нам ужинать?

Дон Жуан. Я хочу поужинать спокойно — не впускать!

Сганарель. Позвольте, я пойду посмотрю.

Дон Жуан (видя, что Сганарель возвращается испуганный). Что такое? Кто там?

Сганарель (кивая головой, как статуя). Это… он.

Дон Жуан. Пойду посмотрю — докажу, что я ничего не боюсь.

Сганарель. Ах, бедный Сганарель, куда бы тебе спрятаться?

 

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

 

Те же и статуя командора.

 

Дон Жуан (слугам). Стул и прибор, живо!

 

Дон Жуан и статуя садятся за стол.

 

(Сганарелю.) Ну же, садись за стол!

151

Сганарель. Сударь! Мне больше есть не хочется.

Дон Жуан. Садись, говорят тебе! Дайте вина! За здоровье командора! Я хочу с тобой чокнуться, Сганарель. Налейте ему вина.

Сганарель. Сударь! Мне больше пить не хочется.

Дон Жуан. Пей и спой командору песенку.

Сганарель. У меня, сударь, голос пропал.

Дон Жуан. Не важно. Пой. А вы (обращаясь к слугам) идите сюда, подпевайте ему.

Статуя. Довольно, Дон Жуан. Я приглашаю вас завтра отужинать со мной. Хватит у вас смелости?

Дон Жуан. Да. Я возьму с собой одного Сганареля.

Сганарель. Покорно благодарю, завтра я пощусь.

Дон Жуан (Сганарелю). Бери факел.

Статуя. Кто послан небом, тому свет не нужен.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

 

Сцена представляет открытую местность.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Дон Луис, Дон Жуан, Сганарель.

 

Дон Луис. Ужели, сын мой, благое небо вняло моим мольбам? Не обманываете ли вы меня? Не обольщаете ли вы меня ложной надеждой? Могу ли я верить ошеломляющей вести о вашем обращении?

Дон Жуан. Да, я расстался со всеми своими заблуждениями, я уже не тот, что был вчера вечером, небо внезапно совершило во мне перемену, которая поразит весь свет. Оно озарило мою душу, раскрыло мне глаза, и теперь я в ужасе от того ослепления, в котором так долго пребывал, и от преступной развратной жизни, которую я вел. Я вспоминаю все свои мерзкие дела и изумляюсь, как могло небо так долго их терпеть и уже двадцать раз не обрушило на мою голову грозные удары своего правосудия. Я вижу, какую милость явило мне благое небо, не наказав меня за мои преступления, и я намерен как должно воспользоваться этим, дать возможность всему свету убедиться в том, как внезапно переменилась моя жизнь, искупить мои прошлые поступки со всем их соблазном и постараться заслужить у неба полное прощение грехов. К этому я теперь приложу все усилия. Я прошу вас способствовать мне в исполнении моего замысла и помочь найти такого человека, который служил бы мне вожатым, чтобы я, руководимый им, мог неуклонно шествовать новою для меня стезею.

153

Дон Луис. Ах, сын мой, как легко возвращается отцовская любовь и как быстро исчезают из памяти при первом слове раскаяния обиды, которые нанес нам сын! Я уже не помню всех тех огорчений, какие вы мне причиняли, — все изгладили слова, которые я только что слышал от вас. Признаюсь, я сам не свой, я лью слезы радости, все мои чаяния сбылись, мне больше не о чем просить небо. Обнимите меня, сын мой! Прошу вас, будьте тверды в вашем похвальном намерении. А я поспешу к вашей матери, принесу ей радостную весть, разделю с ней сладостный восторг, который я испытываю, и возблагодарю небо за то благодатное решение, которое оно внушило вам. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Дон Жуан, Сганарель.

 

Сганарель. Ах, сударь, как я счастлив, что вы раскаялись! Давно я этого ждал, и вот, хвала небу, все мои желания исполнились.

Дон Жуан. Черт бы побрал этого дурака!

Сганарель. Как — дурака?

Дон Жуан. Неужели же ты за чистую монету принимаешь то, что я сейчас говорил, и думаешь, будто мои уста были в согласии с сердцем?

Сганарель. Вот как? Значит, нет… вы не… ваше… (В сторону.) Ох, что за человек, что за человек, что за человек!

Дон Жуан. Нет-нет, я нисколько не изменился, чувства мои все те же.

Сганарель. И вас не убеждает это изумительное чудо — движущаяся и говорящая статуя?

Дон Жуан. В этом, правда, есть что-то для меня непостижимое. Но что бы это ни было, оно не в силах ни убедить мой разум, ни поколебать мою душу, и если я сказал, что хочу изменить свое поведение и вести примерный образ жизни, то тут особый умысел, чистейшая политика, спасительная уловка, необходимое притворство, к которому я прибегаю, чтобы задобрить отца, ибо он мне нужен, и чтобы оградить себя от нападок чужих людей. Я говорю

154

с тобой начистоту, Сганарель, я рад, что есть свидетель, которому я могу открыть свою душу и истинные побуждения, заставляющие меня действовать так или иначе.

Сганарель. Стало быть, вы ни во что не верите, а хотите выдать себя за добродетельного человека?

Дон Жуан. А почему бы нет? Сколько людей занимается этим ремеслом и надевает ту же самую маску, чтобы обманывать свет!

Сганарель. Ах, что за человек! Что за человек!

Дон Жуан. Нынче этого уже не стыдятся: лицемерие — модный порок, а все модные пороки сходят за добродетели. Роль человека добрых правил — лучшая из всех ролей, какие только можно сыграть. В наше время лицемерие имеет громадные преимущества. Благодаря этому искусству обман всегда в почете: даже если его раскроют, все равно никто не посмеет сказать против него ни единого слова. Все другие человеческие пороки под лежат критике, каждый волен открыто нападать на них, но лицемерие — это порок, пользующийся особыми льготами: оно собственной рукой всем затыкает рот и преспокойно пользуется полнейшей безнаказанностью. Притворство сплачивает воедино тех, кто связан круговой порукой лицемерия. Заденешь одного — на тебя обрушатся все, а те, что поступают заведомо честно и в чьей искренности не приходится сомневаться, остаются в дураках: по своему простодушию они попадаются на удочку к этим кривлякам и помогают им обделывать дела. Ты не представляешь себе, сколько я знаю таких людей, которые подобными хитростями ловко загладили грехи своей молодости, укрылись за плащом религии, как за щитом, и, облачившись в этот почетный наряд, добились права быть самыми дурными людьми на свете[37]. Пусть козни их известны, пусть все знают, кто они такие, все равно они не лишаются доверия: стоит им разок- другой склонить голову, сокрушенно вздохнуть или закатить глаза — и вот уже все улажено, что бы они ни натворили. Под эту благодатную сень я и хочу укрыться, чтобы действовать в полной безопасности. От моих милых привычек я не откажусь, но я буду таиться от света и развлекаться потихоньку. А если меня накроют, я палец о палец не ударю: вся шайка вступится

155

за меня и защитит от кого бы то ни было. Словом, это лучший способ делать безнаказанно все, что хочешь. Я стану судьей чужих поступков, обо всех буду плохо отзываться, а хорошего мнения буду только о самом себе. Если кто хоть чуть-чуть меня заденет, я уже вовек этого не прощу и затаю в душе неутолимую ненависть. Я возьму на себя роль блюстителя небесных законов и под этим благовидным предлогом буду теснить своих врагов, обвиню их в безбожии и сумею натравить на них усердствующих простаков, а те, не разобрав, в чем дело, будут их поносить перед всем светом, осыплют их оскорблениями и, опираясь на свою тайную власть, открыто вынесут им приговор. Вот так и нужно пользоваться людскими слабостями, и так-то умный человек приспосабливается к порокам своего времени[38].

Сганарель. О небо, что я слышу? Ко всему прочему вам только еще недоставало сделаться лицемером — это уж верх гнусности. Ваша последняя затея, сударь, выводит меня из себя, и я не могу молчать. Делайте со мной все, что угодно: колотите меня, осыпайте ударами, убейте, если хотите, но я должен выложить все, что у меня на душе, и как верный слуга высказать вам все, что считаю нужным. Было бы вам известно, сударь: повадился кувшин по воду ходить — там ему и голову сломить, и, как превосходно говорит один писатель, не знаю только какой, человек в этом мире — что птица на ветке; ветка держится за дерево; кто держится за дерево, тот следует хорошим советам; хорошие советы дороже хороших речей; хорошие речи говорят при дворе; при дворе находятся придворные; придворные подражают моде; мода происходит от воображения; воображение есть способность души; душа — это то, что дает нам жизнь; жизнь кончается смертью; смерть заставляет нас думать о небе; небо находится над землей; земля — это не то, что море; на море бывают бури; бури треплют корабль; кораблю нужен добрый кормчий; добрый кормчий благоразумен; благоразумия лишены молодые люди; молодые люди должны слушаться стариков; старики любят богатство; богатство делает людей богатыми; богатые — это не то, что бедные; бедные терпят нужду; нужде закон не писан; кому закон не писан, тот живет, как скотина, а значит, вы попадете к чертям в пекло.

156

Дон Жуан. Чудесное рассуждение!

Сганарель. Если вы все еще стоите на своем, то тем хуже для вас.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и дон Карлос.

 

Дон Карлос. Как хорошо, что я вас встретил, Дон Жуан! Поговорить с вами и узнать ваше решение гораздо удобнее здесь, чем у вас. Вы знаете, что эту заботу я взял на себя и объявил о том в вашем присутствии. Что до меня, не скрою — я горячо желал бы мирного исхода и чего бы только я не сделал, чтобы и вас побудить к тому же и услышать, как вы перед всеми назовете мою сестру своей женой!

Дон Жуан (лицемерно). Увы! Я искренне хотел бы дать вам удовлетворение, которого вы желаете, но небо явно этому противится: оно внушило мне намерение изменить мою жизнь, и все мои помыслы сейчас только о том, что я должен совершенно отрешиться от всех мирских привязанностей, как можно скорее отречься от всяческой суеты и стараться отныне строгой жизнью искупить распутство, порожденное пылом безрассудной юности.

Дон Карлос. Ваше намерение, Дон Жуан, нисколько не противоречит тому, о чем я говорил: общество законной жены прекрасно может сочетаться с благими помыслами, внушенными вам небом.

Дон Жуан. Увы, нет! Такое же решение приняла и ваша сестра: она намерена уйти в монастырь, благодать коснулась нас одно временно.

Дон Карлос. Ее пострижение не может нас удовлетворить; его можно объяснить тем, что вы пренебрегли ею и нашим родством, а честь наша требует, чтобы она жила с вами.

Дон Жуан. Уверяю вас, это невозможно. Я об этом только и мечтал и еще сегодня спрашивал у неба совета, но тут же услышал голос, возвестивший мне, что я не должен помышлять о вашей сестре и что с ней вместе я не спасу свою душу.

Дон Карлос. Неужели, Дон Жуан, вы надеетесь обмануть нас подобными отговорками?

157

Дон Жуан. Я повинуюсь голосу неба.

Дон Карлос. И вы хотите, чтобы я удовлетворился вашими речами?

Дон Жуан. Так хочет небо.

Дон Карлос. Значит, вы похитили мою сестру из монастыря только для того, чтобы потом ее бросить?[39]

Дон Жуан. Такова воля неба.

Дон Карлос. И мы потерпим такой позор в нашей семье?

Дон Жуан. Спрашивайте с неба.

Дон Карлос. Да что же это, наконец? Все небо да небо!

Дон Жуан. Небу угодно, чтоб это было так.

Дон Карлос. Довольно, Дон Жуан, я понял вас. Рассчитаюсь я с вами после — здесь для этого неподходящее место, но в скором времени я вас разыщу.

Дон Жуан. Вы поступите, как вам будет угодно. Вам известно, что я не из трусливых и, когда нужно, шпагу держать умею. Вскоре я направлю свои стопы по узкой и безлюдной улице, ведущей к монастырю, но знайте, что хотя я и не желаю драться, так как небо запрещает мне самую мысль об этом, однако, если вы на меня нападете, мы еще посмотрим, что получится.

Дон Карлос. Мы еще посмотрим. Это верно, мы еще посмотрим. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Дон Жуан, Сганарель.

 

Сганарель. Что это за чертовская манера выражаться появилась у вас, сударь? Это куда хуже, чем все прежнее; по мне, лучше бы уж вы оставались каким были. Я все надеялся на ваше спасение, но теперь отчаялся: до сих пор небо вас терпело, но такой гадости оно уж, думается мне, не потерпит.

Дон Жуан. Полно, полно, небо не так щепетильно, как ты думаешь, и если бы всякий раз, когда люди…

158

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Те же и призрак в образе женщины под вуалью.

 

Сганарель (замечает призрак). Ах, сударь, это само небо хочет с вами говорить и посылает вам предостережение!

Дон Жуан. Если небо посылает мне предостережение и хочет, чтобы я понял его, пусть говорит яснее.

Призрак. Дон Жуану осталось одно мгновение, чтобы воззвать к небесному милосердию. Если же он не раскается, гибель его неминуема.

Сганарель. Слышите, сударь?

Дон Жуан. Кто смеет так говорить со мной? Я как будто узнаю этот голос.

Сганарель. Ах, сударь, это призрак — я узнаю по походке!

Дон Жуан. Призрак ли, наваждение или сам дьявол — я хочу понять, что это такое.

 

Призрак меняет облик и предстает в образе Времени с косою в руке.

 

Сганарель. О небо! Видите, сударь, какое превращение?

Дон Жуан. Нет-нет, ничто меня не устрашит, я проверю моей шпагой, тело это или дух.

 

Дон Жуан хочет нанести призраку удар, но тот исчезает.

 

Сганарель. Ах, сударь, склонитесь перед столькими знамениями и скорее покайтесь!

Дон Жуан. Нет-нет, что бы ни случилось, никто не посмеет сказать, что я способен к раскаянию. Идем, следуй за мной.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Дон Жуан, Сганарель, статуя командора.

 

Статуя. Стойте, Дон Жуан! Вчера вы дали мне слово отужинать со мной.

Дон Жуан. Да. Куда прикажете?

159

Статуя. Дайте мне руку.

Дон Жуан. Вот моя рука.

Статуя. Дон Жуан! Кто закоснел в грехе, того ожидает страшная смерть; кто отверг небесное милосердие, над тем разразятся громы небесные.

Дон Жуан. О небо! Что со мной? Меня сжигает незримый пламень, я больше не в силах его терпеть, все мое тело как пылающий костер. О!

 

Сильный удар грома; ослепительно яркие молнии падают на Дон Жуана. Земля разверзается и поглощает его, а из того места, где он исчез, вырываются языки пламени.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Сганарель один.

 

Сганарель. Ах, мое жалованье, мое жалованье! Смерть Дон Жуана всем на руку. Разгневанное небо, попранные законы, соблазненные девушки, опозоренные семьи, оскорбленные родители, погубленные женщины, мужья, доведенные до крайности, — все, все довольны. Не повезло только мне. Мое жалованье, мое жалованье, мое жалованье!

К ЧИТАТЕЛЮ

 

Перед вами всего лишь набросок, экспромт, которым королю угодно было развлечься. Это самая скороспелая из всех работ, заказанных мне его величеством. Она была задумана, написана и разучена в пять дней — это истинная правда. Нет необходимости предупреждать, что многое тут зависит от игры. Известно, что комедии пишутся только для того, чтобы их играли, вот почему я советую читать эту пьесу только тем, у кого достаточно зоркие глаза, способные за текстом увидеть представление. Считаю нужным добавить: желательно, чтобы такого рода произведения всегда являлись с теми же украшениями, какими их обставляют в королевском дворце. Тогда они предстали бы перед вами в более выгодном свете. Арии и симфонии несравненного г-на Люлли, в сочетании с прекрасными голосами и изяществом танцовщиков, несомненно сообщают подобным пьесам ту прелесть, без которой им, в сущности, нельзя обойтись.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ПРОЛОГА

 

КОМЕДИЯ.

МУЗЫКА.

БАЛЕТ.

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА КОМЕДИИ

 

СГАНАРЕЛЬ.

 

ЛЮСИНДА

дочь Сганареля.

 

КЛИТАНДР

молодой человек, влюбленный в Люсинду.

 

ЛУКРЕЦИЯ

племянница Сганареля.

 

AMИНТА

соседка Сганареля.

 

ЛИЗЕТТА

служанка Люсинды.

 

ШАМПАНЬ

слуга Сганареля.

 

Г-Н ГИЙОМ

торговец коврами.

 

Г-Н ЖОС

золотых дел мастер.

 

Г-Н TOMEC

Г-Н ДЕФОНАНДРЕС

Г-Н МАКРОТОН

Г-Н БАИС

Г-Н ФИЛЕРЕЙ

врачи.

 

АПТЕКАРЬ.

 

НОТАРИУС.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА БАЛЕТА

 

Первый балетный выход

 

ШАМПАНЬ

слуга Сганареля (танцует).

 

ЧЕТВЕРО ВРАЧЕЙ (танцуют).

 

Второй балетный выход

 

АПТЕКАРЬ (поет).

 

ШУТЫ, АРЛЕКИНЫ, ПОМОЩНИКИ АПТЕКАРЯ (танцуют).

 

Третий балетный выход

 

КОМЕДИЯ.

 

МУЗЫКА.

 

БАЛЕТ.

 

ИГРЫ, УТЕХИ, ЗАБАВЫ (танцуют).

 

Действие происходит в Париже.

ПРОЛОГ

 

Комедия, Музыка, Балет.

 

Комедия.

Друзья! К чему поодиночке славу

Оспаривать на поприще утех?

Не лучше ли стяжать себе по праву

Иной, достойнейший успех?

Чтоб короля великого развлечь,

Давайте Танец, Музыку и Речь…

Все трое.

Объединим!

Комедия.

Когда он от забот отдохновенье

Находит в нашем обществе подчас,

То в этом и награда, без сомненья,

И честь великая для нас.

Чтоб государя славного развлечь,

Давайте Танец, Музыку и Речь…

Все трое.

Объединим!

165

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Сганарелъ, Аминта, Лукреция, г-н Гийом, г-н Жос.

 

Сганарель. Жизнь — сложная штука, друзья мои! Я вправе повторить вслед за великим философом древности, что, у кого добра горы, у того и воры, и что скорби за бедой ходят чередой. Была у меня одна жена, да и та скончалась!

Г-н Гийом. А сколько же вам их надо?

Сганарель. Скончалась она, сударь мой, и столь чувствительна для меня эта потеря, что стоит только о ней вспомнить — и слезы градом. Правда, поведение покойной не весьма меня удовлетворяло, и частенько мы с ней бранились, ну да смерть все загладила. Мертвую я ее оплакиваю, а останься она жива — не миновать бы нам ссориться. Из всех детей, дарованных мне небом, оно сохранило в живых дочь, но в ней, увы, источник всех моих скорбей: я вижу, что она впала в глубокое уныние и снедаема ужасными душевными муками, и в то же время я не в состоянии помочь ее горю, даже не знаю причину, его породившую. Я близок к помешательству и как никогда нуждаюсь в добром совете. Вы — моя племянница, вы — соседка, а вы — кумовья мои и приятели. Прошу вас всех: посоветуйте, как мне быть?

Г-н Жос. Я полагаю, что нет для девицы большей отрады, нежели всякие безделушки и украшения. Я на вашем месте, не теряя ни одного дня, купил бы ей красивый убор из алмазов, либо рубинов, либо изумрудов.

Г-н Гийом. Будь я ее отцом, я поспешил бы приобрести роскошный

166

гобелен с цветами или фигурами и повесил бы к ней в комнату, чтоб радовал ее взор и душу.

Аминта. А мне бы и в голову не пришло разводить подобные церемонии. Выдать бы ее не мешкая замуж за того человека, который, говорят, не так давно за нее сватался, да и дело с концом!

Лукреция. А по-моему, дочь ваша не создана для брака. Здоровья она слабого, сложения самого хрупкого. Подвергать ее, такую как она есть, опасности рожать детей — значит отправить бедняжку прямиком на тот свет. Как хотите, а мирская жизнь — не для вашей дочери. Я вам советую поместить ее в монастырь, где она найдет развлечения более соответствующие ее наклонностям.

Сганарель. Все эти советы, без сомнения, превосходны, однако, сдается мне, небескорыстны и хороши лишь для тех, кто их дает. Вы — золотых дел мастер, господин Жос, и от совета вашего отдает желаньем пристроить собственные изделия. Вы торгуете коврами, господин Гийом, и у вас вид человека, который не прочь расстаться с залежавшейся драпировкой. Тот, к кому вы питаете склонность, соседушка, неравнодушен, говорят, к моей дочери, и вы бы не огорчились, выйди она замуж за другого. Вам же, любезная моя племянница, я отвечу, что, как известно, я не намереваюсь выдавать свою дочь за кого бы то ни было — у меня есть на то свои причины. Боюсь, что совет ваш постричь ее в монахини исходит от женщины, готовой простереть свое милосердие на все мое наследство. Итак, милостивые мои государыни и государи, не посетуйте на то, что, отдавая должное превосходным вашим советам, я все же почту за благо не воспользоваться ни одним из них.

 

Аминта, Лукреция, г-н Гийом и г-н Жос уходят.

 

Сганарель (один). Вот они, нынешние-то советчики!

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Сганарель, Люсинда.

 

Сганарель (про себя). Ах, вот и доченька моя вышла немножко поразмяться! Не видит меня… Вздохнула… Подняла глазки к небу. Храни ее господь!.. (Громко.) Здравствуй, голубушка

167

моя! Ну что? Как ты себя чувствуешь? Ужель по-прежнему печальна и грустна? И не хочешь мне сказать, что с тобой? Открой мне свое сердечко, бедняжечка моя, говори, ну говори же! Поведай свои думки милому своему папочке! Ну, смелее! Хочешь, я тебя поцелую? Подойди же! (Про себя.) Нет, ее состояние сведет меня с ума!.. (Громко.) Послушай! Неужели тебе хочется, чтобы я умер с горя? Неужели я не вправе узнать, отчего ты сохнешь и томишься? Откройся мне, и я обещаю, что горы сдвину для тебя. Поведай мне причину своей скорби, и заверяю тебя, клянусь тебе, что нет такой вещи, которой я не сделал бы ради твоего успокоения. Этим все сказано. Может, ты завидуешь нарядам какой-нибудь подружки и тебе захотелось сшить что-нибудь такое из модной материи?.. Нет? Или, может, убранство твоей комнаты заставляет желать лучшего и хорошенький шкафик с ярмарки Святого Лаврентия обрадовал бы тебя?.. Тоже нет. Может, тебе охота чему-нибудь поучиться? Давай приглашу учителя музыки, и он покажет тебе, как играть на клавесинах… Опять не то? Послушай: а не влюблена ли ты, часом, не захотелось ли тебе замуж?

 

Люсинда утвердительно кивает головой.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и Лизетта.

 

Лизетта. Ну вот, сударь, вы и побеседовали с дочкой. Удалось вам узнать причину ее тоски?

Сганарель. Нет. Негодница довела меня до белого каления.

Лизетта. Предоставьте дело мне, сударь, уж я у нее выпытаю!

Сганарель. Это ни к чему. Коли ей нравится унывать, пусть себе унывает — таково мое мнение.

Лизетта. Положитесь на меня, говорят вам! Возможно, мне она доверится охотнее… Ах, сударыня! Ужели вы так нам и не скажете, что на вас нашло, так и будете терзать всех нас? По-моему, это никуда не годится. Коли вам неловко объясняться с отцом, так уж мне-то можете открыться без всякого стеснения. Нет ли у вас какого неисполненного желания? Отец ваш не раз говорил, что

168

ничего не пожалеет, лишь бы доставить вам удовольствие. Или он вам воли не дает, а вам охота погулять и поразвлечься?.. Гм! Может, кто обидел вас?.. Гм! А не завелась ли у вас какая-нибудь тайная привязанность и не вздыхаете ли вы по родительскому благословению?.. Ах вот оно что, вот в чем дело! Стоило из-за этого разводить такую канитель… Сударь! Тайна раскрыта: дочка ваша…

Сганарель. Прочь с глаз моих, неблагодарная девчонка! Не желаю я больше с тобой разговаривать и оставляю тебя с твоим упрямством!

Люсинда. Раз вы настаиваете, отец, на моем признании…

Сганарель. Да, теперь у нас дружба врозь.

Лизетта. Сударь! Ее печаль…

Сганарель. Негодница жаждет моей смерти!

Люсинда. Отец! Я готова…

Сганарель. Вот мне награда за то, что я вырастил тебя!

Лизетта. Но, сударь…

Сганарель. Она меня просто взбесила!

Люсинда. Но, отец…

Сганарель. Нет у меня больше к тебе никаких чувств!

Лизетта. Но…

Сганарель. Продувная бестия!

Люсинда. Но…

Сганарель. Неблагодарная!

Лизетта. Но…

Сганарель. Паршивка! Так и не соизволила сказать мне, что с ней!

Лизетта. Она замуж хочет!

Сганарель (притворяясь, что не слышит). Я от нее отказываюсь!

Лизетта. Замуж!

Сганарель. Ненавижу ее!

Лизетта. Замуж!

Сганарель. Она мне не дочь!

Лизетта. Замуж!

Сганарель. Чтоб я о ней больше не слышал!

Лизетта. Замуж!

Сганарель. Чтоб я о ней больше не слышал!

Лизетта. Замуж!

169

Сганарель. Чтоб я о ней больше не слышал!

Лизетта. Замуж! Замуж! Замуж!

 

Сганарель уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Люсинда, Лизетта.

 

Лизетта. Верно говорят: нет хуже глухого, чем тот, кто не хочет слышать.

Люсинда. Ну что, Лизетта? Кто был прав? Выходит, напрасно таила я свои страдания? Стоило поговорить с отцом — и он, как видишь, все уладил?

Лизетта. Вот скверный человек, честное слово! С радостью насолила бы ему! Но как могло случиться, сударыня, что вы до этих пор скрывали от меня свой недуг?

Люсинда. Увы! Какую пользу принесла бы мне откровенность? Не лучше ли было мне молчать до самой смерти? Ужели ты думаешь, что, наизусть изучив отцовские причуды, я не предвидела всего, чему ты сейчас была свидетельницей? Отец, отказав человеку, сватавшему меня через посредство своего друга, убил в душе моей последние надежды.

Лизетта. Как! Вот в этого незнакомца, который искал вашей руки, вы и…

Люсинда. Возможно, девушке и не пристало говорить столь вольные речи, но все же должна тебе признаться: будь мне предоставлено право выбора, я выбрала бы только его. Пусть мы с ним и словом не обменялись и уста его не высказали страсти, которую он ко мне питает, однако, где бы он меня ни встретил, взоры его и поступки изъявляли такую нежность, а сватовство его показалось мне свидетельством приязни столь порядочного человека, что сердце мое не смогло остаться безучастным. Но ты сама видишь, как жестоко отец расправился с нашими чувствами…

Лизетта. Пора мне самой к этому руки приложить. Сколько бы я ни обижалась, что вы от меня секреты завели, я все равно помогу вам добиться своего, только бы у вас самой хватило решимости.

170

Люсинда. Да разве я осмелюсь противиться воле отца? Если он столь непреклонен…

Лизетта. Полноте, полноте! Зачем вы разрешаете помыкать собой, ровно несмышленыш? Лишь бы не погрешить против чести, а отцовские вожжи не грех и ослабить. Чего он от вас добивается? Разве вам не самая пора замуж? Он что, думает — вы каменная? Повторяю: я готова верой и правдой служить вашей любви и с этой минуты беру на себя все заботы о ней. Посмотрите: папашу вашего вокруг пальца обведу… Да вот и он. Идем! Предоставьте действовать мне.

 

Люсинда и Лизетта уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Сганарель один.

 

Сганарель. Иной раз недурно и глухим прикинуться, чтобы не слышать того, что само в уши лезет. Мудро я поступил, не ответив на изъявление желания, раз я не намерен его исполнять. Нет на свете большего тиранства, чем нелепый обычай замужества, он словно нарочно придуман для того, чтобы поработить отцов. В сколь унизительное и смешное положение попадаешь, когда, с неимоверным трудом нажив состояние, с великой нежностью и тщанием воспитав дочь, ты вынужден лишить себя и того, и другой, сунув их в руки первого встречного! Нет-нет, наплевать мне на этот обычай. Я хочу сохранить и свое добро, и свое дитя для себя одного.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Сганарель, Лизетта.

 

Лизетта (будто бы не видя Сганареля). О горе! О несчастье! О бедный господин Сганарель! Где же мне найти тебя?

Сганарель. О чем это она?

171

Лизетта. О злополучный отец! Что с тобой станется, когда ты узнаешь эту новость?

Сганарель. Что еще за новость?

Лизетта. Несчастная моя барышня!

Сганарель. Я погиб!

Лизетта. Ах!

Сганарель. Лизетта!

Лизетта. Что за напасть!

Сганарель. Лизетта!

Лизетта. Вот беда!

Сганарель. Лизетта!

Лизетта. О злая доля!

Сганарель. Лизетта!

Лизетта. Ах, это вы, сударь!

Сганарель. Что такое?

Лизетта. Сударь!..

Сганарель. Что случилось?

Лизетта. Ваша дочь…

Сганарель. Ай-ай-ай!

Лизетта. Да не плачьте так — вы меня рассмешите!

Сганарель. Ну говори же скорей!

Лизетта. Дочь ваша, потеряв голову от тех слов, что вы ей изволили сказать, и от ярости, в которую она вас привела, побежала наверх, в свою комнату, и в полном отчаянье распахнула окно, то, что смотрит на реку…

Сганарель. Ну и…

Лизетта. Тут она возвела очи к небу и воскликнула: «Нет, я не в состоянии пережить гнев отца, и, коль скоро он отказался от своей дочери, ей остается умереть…»

Сганарель. Она бросилась в окно?..

Лизетта. Нет, сударь… Тихонечко прикрыв его, она села на кровать и принялась так горько плакать!.. Вдруг личико ее побледнело, глазки закатились, сердечко замерло… Еле-еле я успела ее подхватить…

Сганарель. Дитя мое!

Лизетта. Тормошила я ее, тормошила и наконец привела в чувство.

172

Однако время от времени ее опять схватывает. Чует мое сердце, не дотянуть ей до вечера!

Сганарель. Шампань! Шампань! Шампань! Беги за лекарями! Живо! Чем больше приведешь, тем лучше — каши маслом не испортишь… Ах, дочь моя! Несчастная моя дочь!

 

Первый балетный выход

 

Шампань, танцуя, стучится в дверь к четырем врачам. Врачи, танцуя, с разными церемониями направляются в дом Сганареля.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Сганарель, Лизетта.

 

Лизетта. На что вам, сударь, сразу четыре лекаря? И одного хватит, чтоб убить человека.

Сганарель. Замолчи! Четыре совета лучше, нежели один.

Лизетта. Или дочь ваша не сумеет отправиться на тот свет без помощи этих господ?

Сганарель. Как будто лекари убивают людей!

Лизетта. А то нет? Я знавала одного человека, который преотлично доказывал, почему не следует говорить: «Такой-то скончался от лихорадки и воспаления в легких», а надо: «Помер от четырех лекарей и двух аптекарей»[40].

Сганарель. Ну-ну! Не смей оскорблять этих господ!

Лизетта. Вот ей-богу, сударь! Взять, к примеру, нашего кота, что свалился с крыши на мостовую. Целых три дня он не ел, не пил и пошевелить не мог ни задней, ни передней лапкой — и что же? Взял да очухался. А почему, спрашивается? Да потому, что, на его счастье, еще не развелись коты-лекари, не то песенка его была бы спета. Уж они бы его доконали своими клистирами да кровопусканиями!

Сганарель. Да замолчишь ты наконец? Видали нахалку?.. Ах, вот и они!

Лизетта. Держитесь! Сейчас они вам напустят туману по-латыни!

174

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же, г-н Томес, г-н Дефонандрес, г-н Макротон и г-н Баис.

 

Сганарель. Я вас слушаю, господа.

Г-н Томес. Внимательно осмотрев больную, мы определили, что она полна нечистых элементов. Тут, однако, нужно не дивиться…

Сганарель. Как! Она не девица?

Г-н Томес. Я хочу сказать: нет ничего удивительного в том, что в теле ее содержится множество нечистых веществ и застойных жидкостей.

Сганарель. Ах вот оно что!

Г-н Томес. Но мы сейчас посовещаемся.

Сганарель. Подайте кресла! Живо!

Лизетта (г-ну Томесу). Как сударь, и вы здесь?

Сганарель. Откуда ты знаешь доктора?

Лизетта. Я видела его намедни у подруги вашей племянницы.

Г-н Томес. Кстати, как чувствует себя ее кучер?

Лизетта. Как нельзя лучше: он помер.

Г-н Томес. Помер?

Лизетта. Помер.

Г-н Томес. Быть не может!

Лизетта. Не знаю, может ли, но так оно и есть.

Г-н Томес. А я вам говорю, что не мог он помереть!

Лизетта. А я вам говорю, что помер и похоронен!

Г-н Томес. Вы заблуждаетесь!

Лизетта. Своими глазами видела.

Г-н Томес. Да нет, так не бывает! Гиппократ говорит, что подобные болезни приходят к своему завершению лишь на четырнадцатые или на двадцать первые сутки, больной же занемог всего шесть дней тому назад.

Лизетта. Пусть Гиппократ говорит себе что хочет, а только кучер помер.

Сганарель. Молчать, спорщица! И ступай отсюда!

 

Лизетта уходит.

175

Сганарель. Господа! Умоляю вас провести консилиум по всем правилам. Хоть и не принято платить вперед, но, чтобы не позабыть и к этому больше не возвращаться, вот вам…

 

Сганарель дает врачам деньги — каждый принимает их на свой манер — и уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Г-н Томес, г-н Дефонандрес, г-н Макротон и г-н Баис усаживаются и откашливаются.

 

Г-н Дефонандрес. Париж — огромный город. Коли у тебя обширная практика, волей-неволей приходится преодолевать порядочные расстояния.

Г-н Томес. Должен признаться, что мул мой замечательно с этим справляется. Куда он только не возит меня каждый день — трудно даже вообразить!

Г-н Дефонандрес. А у меня прекрасная верховая лошадь, неутомимая.

Г-н Томес. Знаете, куда меня возил сегодня мой мул? Сперва он доставил меня к Арсеналу; от Арсенала — в конец Сен-Жерменского предместья; из Сен-Жерменского предместья — на Болотную площадь; от Болотной площади — к Воротам Сент-Оноре; от Ворот Сент-Оноре — в предместье Сен-Жак; из предместья Сен-Жак к Воротам Ришелье; от Ворот Ришелье — сюда. А отсюда мне еще предстоит заехать на Королевскую площадь.

Г-н Дефонандрес. И моя лошадка пробежала нынче не менее долгий путь. Кроме того, мне пришлось навестить больного еще и в Рюэле.

Г-н Томес. Да, кстати, чью сторону изволили вы принять в споре между доктором Теофрастом и доктором Артемием? История эта вызвала разногласия между членами нашей корпорации.

Г-н Дефонандрес. Я за Артемия.

Г-н Томес. Я тоже. Не в том суть, что диагноз его, оказавшийся, как известно, роковым для больного, уступает куда более совершенному определению Теофраста, а в том, что Теофраст при данных

176

обстоятельствах допустил ошибку, опровергая мнение старшего собрата. Что вы на это скажете?

Г-н Дефонандрес. Вы совершенно правы. Как бы ни складывались обстоятельства, формальности соблюдать нужно.

Г-н Томес. Вообще я в этих вопросах чрезвычайно требователен, особенно когда приходится иметь дело с чужими. Не так давно нас пригласили на консилиум — троих наших и одного лекаря-провинциала, — так я сорвал эту затею: я не допускаю никаких высказываний не по правилам. Домашние в это время делали что могли, так как болезнь развивалась бурно, однако я твердо стоял на своем, и больной пришлось мужественно испустить дух в самый разгар дискуссии.

Г-н Дефонандрес. Правильно вы поступили. Надо учить людей жить, надо уметь ставить их на место.

Г-н Томес. Покойник — всего лишь покойник, и неприятностей от него никаких, в то время как любое нарушение формальностей наносит ущерб всему медицинскому сословию.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Те же и Сганарель.

 

Сганарель. Господа! Состояние моей дочери ухудшается. Будьте столь добры, скажите скорее, на чем вы порешили?

Г-н Томес (г-ну Дефонандресу). Прошу вас, сударь!

Г-н Дефонандрес. Нет, сударь, говорите вы, сделайте милость.

Г-н Томес. Да вы шутите!

Г-н Дефонандрес. Высказываться первым я не берусь.

Г-н Томес. Сударь!

Г-н Дефонандрес. Сударь!

Сганарель. Ради бога, господа, поменьше церемоний, время-то не ждет!

 

Все четыре лекаря говорят одновременно.

 

Г-н Томес. Болезнь вашей дочери…

Г-н Дефонандрес. Общее мнение врачей…

Г-н Макротон. Посовещавшись, как следует быть…

177

Г-н Баис. Дабы рассудить со всей…

Сганарель. Не все сразу, господа, умоляю!

Г-н Томес. Мы обсудили состояние вашей дочери, сударь. Мое заключение — недуг ее вызван чрезмерным жаром в крови, поэтому я предписываю отворить больной кровь, и чем скорее, тем лучше.

Г-н Дефонандрес. Ая утверждаю, что болезнь ее — это загнивание соков, причина коего — в переполнении желудка, из чего заключаю, что тут следует применить рвотное.

Г-н Томес. Мое мнение — что рвотное ее погубит.

Г-н Дефонандрес. А мое — что кровопускание ее убьет.

Г-н Томес. Хорош ученый!

Г-н Дефонандрес. Да, хорош. Я вам сто очков вперед дам в любой отрасли знаний.

Г-н Томес. Припомните господина, которого вы только что прикончили.

Г-н Дефонандрес. А вы припомните даму, которую третьего дня отправили на тот свет.

Г-н Томес (Сганарелю). Я вам выразил свое мнение.

Г-н Дефонандрес. Я вам изложил свою мысль.

Г-н Томес. Ежели вы сейчас же не пустите кровь своей дочери, она погибла. (Уходит.)

Г-н Дефонандрес. Ежели вы ей пустите кровь, она не проживет и пятнадцати минут. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Г-н Макротон, г-н Баис, Сганарель.

 

Сганарель. Кому из них верить? На что решиться, когда мнения столь противоречивы?.. Господа! Заклинаю вас, направьте мой ум, скажите беспристрастно: что именно, как вы полагаете, может принести облегчение больной?

Г-н Макротон (растягивая слова). В э-тих во-про-сах, су-дарь мой, сле-ду-ет дей-ство-вать ос-мот-ри-тель-но, а не, так ска-зать, на-о-бум, тем бо-ле-е что·о-шиб-ки, ко-то-ры-е ты спо-со-бен до- пус-тить, мо-гут, по сви-де-тель-ству у-чи-те-ля на-ше-го Гип-по- кра-та, и-меть па-губ-ны-е по-след-стви-я.

178

Г-н Баис (скороговоркой). И правда, действия свои надлежит взвешивать, ибо речь тут идет не о детских забавах: ведь, однажды оступившись, выровняться нелегко, равно как и исправить допущенный промах — experimentum periculosum1. Вот почему необходимо прежде всего основательно взвесить все данные, исследовать физические свойства больного, изучить первопричины недуга, а также изыскать целебные средства.

Сганарель. Один тащится как черепаха, другой летит на почтовых!

Г-н Макротон. Но вер-нем-ся к де-лу, су-дарь мой! Я на-шел, что дочь ва-ша стра-да-ет хро-ни-чес-кой бо-лез-нью, от ко-ей мо-жет за-хи-реть, е-же-ли ей не бу-дет о-ка-за-на по-мощь, и-бо бес-спор-ны-е приз-на-ки у-ка-зы-ва-ют на при-сут-стви-е в ее ор-га-низ-ме не-ко-ей чер-ной и ед-кой суб-стан-ци-и, ще-ко-чу-щей моз-го-вы-е о-бо-лоч-ки, ка-ко-ва-я суб-стан-ци-я, по-гре-чес-ки и-ме-ну-е-ма-я ат-мос, по-рож-де-на гни-лост-ной, вяз-кой и не-раст-во- ри-мой жид-кость-ю, о-бра-зу-ю-щей-ся в под-же-лу-доч-ной об-лас-ти.

Г-н Баис. Так как данная жидкость застарелого происхождения, то она запеклась и приобрела злокачественную способность испаряться в направлении мозга.

Г-н Макротон. Да-бы у-ка-зан-ную жид-кость из-влечь, изъ-ять, из-гнать, ис-торг-нуть и из-верг-нуть, тре-бу-ет-ся при-ме-не-ни-е мощ-но-го сла-би-тель-но-го, ка-ко-во-е ле-че-ни-е мож-но пред-ва-рить при-ме-не-ни-ем про-чи-ща-ю-щих, мяг-ча-щих и ус-по-ка-и-ва-ю-щих клиз-мо-чек, а так-же вве-де-ни-ем мик-стур, ос-ве-жа-ю-щих си-ро-пов и от-ва-ров.

Г-н Баис. Впоследствии можно будет перейти и к слабительным и к кровопусканиям, каковые при надобности придется повторять.

Г-н Макротон. При всем том дочь ва-ша не обя-за-тель-но вы- жи-вет, но вы хоть бу-де-те знать, что при-ня-ли кое-ка-кие ме-ры, и об-ре-те-те уте-ше-ние в том, что скон-ча-лась o-на по всем пра-ви-лам.

Г-н Баис. Ибо лучше умереть по всем правилам, нежели выздороветь против правил.

179

Г-н Макротон. Мы вы-ра-зи-ли вам сво-е не-пред-взя-то-е мне-ни-е.

Г-н Баис. Мы были с вами откровенны, как с родным братом.

Сганарель (г-ну Макротону). Пре-мно-го вам бла-го-да-рен. (Г-ну Баису.) Бесконечно вам обязан за ваши труды.

 

Г-н Макротон и г-н Баис уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Сганарель один.

 

Сганарель. Теперь уж я совсем растерялся… Однако, черт побери, меня осенила мысль: а что если я схожу, куплю дочке орвиетану и полечу ее сам? Ведь орвиетан исцелил немало больных!

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Сганарель, аптекарь.

 

Сганарель. Господин аптекарь! Отпустите мне пузыречек орвиета ну — я вам хорошо заплачу,

Аптекарь (поет).

Всем золотом заокеанским вам

Не оплатить секрета исцеленья.

Ведь мой бальзам, врачам на удивленье,

От всех недугов избавляет сам:

От оспы,

Поноса,

Холеры,

Запора,

Чахотки,

Прострела,

Сухотки,

Проказы,

Чесотки

Спасает чудодейственный бальзам!

Сганарель. Я верю вам, сударь, что всем золотом мира не оплатить

180

вашего лекарства, однако прошу вас все же принять вот эту монету в тридцать су.

Атекарь (поет).

Почти задаром вам его отдам,

Он оградит болящих, без сомненья,

От кары, что благое провиденье

Шлет человеку по его грехам:

От оспы,

Поноса,

Холеры,

Запора,

Чахотки,

Прострела,

Сухотки,

Проказы,

Чесотки

Спасает чудодейственный бальзам!

 

Второй балетный выход

 

Шуты, арлекины и помощники аптекаря исполняют веселый танец.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Г-н Филерен, г-н Томес, г-н Дефонандрес.

 

Г-н Фидерен. И не совестно вам, господа, выказывать безрассудство не по возрасту и ссориться подобно юным вертопрахам? Или вы не видите, какой вред причиняет нам во мнении окружающих подобная грызня? Не достаточно ли поводов для раздумий предоставляют ученым расхождения и разногласия между древними нашими наставниками и авторами нынешних медицинских трудов, чтобы еще и людям несведущим мы сами своими спорами да раздорами доказывали, что наше искусство — шарлатанство? Я не в состоянии постичь вредоносную тактику некоторых своих собратьев. Признаться, все эти пререкания начали серьезно подрывать доверие к нам, и коли мы вовремя не образумимся, то сами подрубим сук, на котором сидим. Поймите: я пекусь не о собственной выгоде — дела мои, слава богу, устроены; коли гром грянет, так не на мою голову; мертвые не воскресают, а сбережения помогут мне обойтись без живых. Но не в одних деньгах дело — все эти склоки бросают тень на медицину. Уж коли провидение в течение стольких веков ниспосылает нам благодать человеческого легковерия, то не отпугивать людей должны мы своим сумасбродством, а с величайшей деликатностью извлекать выгоду из их недомыслия. Как вам известно, не одни мы пытаемся наживаться на слабостях наших ближних — в этом совершенствуется почти весь род людской; каждый из нас норовит из этого извлечь свою выгоду. Льстецы, например, стараясь извлечь ее из любви, питаемой иными к похвалам, курят неверный свой фимиам чело-

182

веческому тщеславию; как мы знаем, овладев искусством лицемерия, легко сколотить себе немалое состояние. Алхимики стремятся воспользоваться притягательной силой богатства, суля златые горы тем, кто развешивает уши на их посулы. Составители гороскопов при помощи обманных своих предсказаний наживаются на суетности и честолюбии некоторых скудоумцев. Но основная слабость человека — это привязанность его к жизни, и мы, врачи, пользуясь этим, забиваем людям головы напыщенной своей галиматьей и строим собственное благополучие на уважении, которое страх смерти внушает им к нашей профессии. Не посрамим же достоинства, в которое возвело нас чужое слабодушие, и обретем согласие перед лицом больного, дабы приписать благополучное течение болезни себе, а собственные упущения — природе. Итак, повторяю: не будем опрометчиво разрушать отрадные заблуждения, благодаря которым столь многие из нас зарабатывают себе на пропитание.

Г-н Томес. Все, что вы говорите, — справедливо. Но не так-то легко сдержаться, когда кровь ударила тебе в голову.

Г-н Филерен. Итак, господа, не пора ли покончить с раздорами и пойти на мировую?

Г-н Дефонандрес. Согласен. Пусть только он не вмешивается в мое рвотное, и я закрою глаза на любое его предписание.

Г-н Филерен. Золотые слова! Можно ли надеяться, что вы образумились?

Г-н Дефонандрес. Безусловно.

Г-н Филерен. Пожмите же друг другу руки. Прощайте! В следующий раз будьте осмотрительней. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Г-н Томес, г-н Дефонандрес, Лизетта.

 

Лизетта. Что же это вы, господа, сидите и в ус себе не дуете, покуда там ущемляют медицину?

Г-н Томес. Что случилось? В чем дело?

Лизетта. А в том, что какой-то нахал позволил себе заняться врачеванием и только что, не спросясь вашего на то соизволения, убил человека, проткнув его насквозь шпагой!

183

Г-н Томес. Смейтесь, смейтесь до поры до времени, все равно и вам наших рук не миновать.

Лизетта. Разрешаю вам убить меня, если только я обращусь к вам за помощью.

 

Г-н Томес и г-н Дефонандрес уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Лизетта, Клитандр, переодетый врачом.

 

Клитандр. Что скажешь, Лизетта? Нравится тебе мой наряд? Как, по-твоему, сумею я обвести старика вокруг пальца? Хорош у меня вид?

Лизетта. Лучше быть не может! Я никак дождаться вас не могла. У меня натура чувствительная: стоит мне только приметить, что двое влюбленных вздыхают друг по дружке, как я уже охвачена нежным к ним состраданием и горю желанием облегчить их муки. Во что бы то ни стало я хочу вызволить Люсинду из рабства и вверить ее вам. Недаром вы мне понравились с первого взгляда. Я в людях разбираюсь и вижу, что барышня моя не могла сделать лучшего выбора. Мы с ней — любовь способна на самые смелые поступки! — затеяли тут одно дело; бог даст, оно у нас выгорит. У нас уже все подготовлено; человек, которого нам предстоит провести, умом не блещет. А коли затея наша сорвется, мы найдем еще тысячу ходов, чтобы добиться своего. Подождите немножко, я сейчас за вами приду. Клитандр отходит в глубину сцены.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Те же и Сганарель.

 

Лизетта. Какая удача, сударь, какая удача!

Сганарель. Что случилось?

Лизетта. Радуйтесь и веселитесь.

Сганарель. С какой это стати?

Лизетта. Радуйтесь и веселитесь, говорят вам!

Сганарель. Скажи сначала, в чем дело, может, я тогда и развеселюсь.

184

Лизетта. Нет, я хочу, чтоб вы сперва развеселились, чтоб вы спели, чтоб вы сплясали!

Сганарель. Как тебе поверить?

Лизетта. Уж поверьте на слово!

Сганарель. Так и быть… Тра-ла-ла, тра-ла-ла!.. Ну, черт побери?

Лизетта. Сударь! Дочь ваша, можно сказать, поправилась!

Сганарель. Дочь моя поправилась?

Лизетта. Да-да! Я привела вам лекаря, но уж на этот раз самого что ни на есть настоящего. Он истинный чудодей и всех прочих докторов за пояс заткнет.

Сганарель. Где же он?

Лизетта. Сейчас приведу.

Сганарель. Посмотрим, ловчее ли он остальных.

Лизетта (подводит к Сганарелю Клитандра). Вот он!

Сганарель. Да у этого лекаря и бороды-то не больше, чем у младенца!

Лизетта. Ученость не измеряется длиной бороды, сила лекаря не в подбородке.

Сганарель. Говорят, сударь, у вас есть замечательные средства, чтобы вызвать стул?

Клитандр. Мои средства, сударь, иные, чем у остальных врачей. Те предписывают рвотные, кровопускания, клистиры и порошки, я же исцеляю при помощи слов, звуков, знаков, талисманов и астрологических колец.

Лизетта (Сганарелю). Ну? Что я вам говорила?

Сганарель. Да, это, без сомнения, великий человек.

Лизетта. Сударь! Дочь ваша совсем одета, сидит в креслах. Привести ее?

Сганарель. Что ж, приведи!

 

Лизетта уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Клитандр. Сганарель.

 

Клитандр (щупая Сганарелю пульс). Ваша дочь опасно больна.

Сганарель. И вы об этом узнали на расстоянии?

Клитандр. Да, по взаимосвязи отцовского и дочернего организмов.

185

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Те же, Люсинда и Лизетта.

 

Лизетта. Вот вам кресло, господин лекарь, садитесь поближе к ней. А вы, сударь, оставьте-ка их одних.

Сганарель. Это еще зачем? Никуда я не пойду.

Лизетта. Шутить изволите? Как не удалиться, если лекарь обязан расспросить больную о таких вещах, которые мужчине слушать негоже?

 

Сганарель и Лизетта отходят в сторону.

 

Клитандр. Ах сударыня, я так счастлив вас видеть, что растерял все слова, не знаю, с чего и начать… Покуда я беседовал с вами лишь при помощи глаз, я сгорал от желания высказать вам очень многое. Теперь же, обретя возможность говорить как мне хочется, я растерян… Восторг лишил меня дара речи.

Люсинда. В этом же могу признаться и я. Мне, как и вам, радость не дает слова вымолвить.

Клитандр. Ах, сударыня, как я был бы рад, если бы вы действительно испытывали те же чувства, что и я, если бы мне было дано судить о вашей душе по моей собственной! Но скажите: могу ли я хотя бы надеяться, что именно вам обязан столь удачной уловкой, благодаря которой я наслаждаюсь вашим обществом?

Люсинда. Вы обязаны мне если не самым замыслом, то по крайней мере тем, что я с великой охотой одобрила его.

Сганарель (Лизетте). Очень уж он к ней льнет!

Лизетта (Сганарелю). Потому что обследует ее физиономию, черты и выражения.

Клитандр (Люсинде). Проявите ли вы постоянство в своем расположении ко мне?

Люсинда. А вы? Будете ли вы постоянны в своих намерениях?

Клитандр. До гробовой доски! Самое мое заветное желание — стать вашим супругом, и я докажу вам это своими поступками[41].

186

Сганарель (Клитандру). Ну как? Больная наша, сдается мне, немного повеселела?

Клитандр. Это потому, что я уже подверг ее воздействию одного из средств, предписываемых мне искусством врачевания. Поскольку дух оказывает значительное влияние на плоть и именно в нем зачастую причина многих болезней, я придерживаюсь обычая исцелять недуги духовные прежде, нежели телесные. Изучив взоры больной, черты ее лица, линии обеих рук, я с помощью знаний, дарованных мне небесами, определил, что болезнь ее — душевная и происходит она от разнузданного воображения, от порочного стремления выйти замуж. Я, например, и представить себе не могу ничего сумасброднее и нелепее, чем это самое тяготение к браку.

Сганарель. Вот это искусник!

Клитандр. Всю свою жизнь я испытывал и буду испытывать глубочайшее отвращение к женитьбе.

Сганарель. Вот великий медик!

Клитандр. Но так как фантазиям больных необходимо потакать, а у дочери вашей я нашел помрачение рассудка, грозящее опасными последствиями, коли ей не будет оказана немедленная помощь, я сыграл на ее слабой струнке и объявил, что пришел просить у вас ее руки. Выражение ее лица тотчас же изменилось, на щеках заиграл румянец, глаза оживились. Если вам будет угодно в течение нескольких дней поддерживать больную в этом заблуждении, то она спасена.

Сганарель. Ну что ж, согласен!

Клитандр. Впоследствии мы применим другие средства, дабы полностью избавить ее от этой блажи.

Сганарель. Отлично, лучше не придумаешь… Послушай, дочка: вот этот господин желает на тебе жениться, и я ему дал свое согласие.

Люсинда. Отец! Возможно ли…

Сганарель. Да, дитя мое.

Люсинда. Неужели правда…

Сганарель. Да-да!

Люсинда (Клитандру). Вы в самом деле имеете намерение стать моим супругом?

187

Клитандр. Да, сударыня!

Люсинда. И отец мой одобряет это?

Сганарель. Одобряет, дочка.

Люсинда. Ах, как же я буду счастлива, если все это сбудется!

Клитандр. Можете не сомневаться, сударыня. Не первый день я люблю вас и горю желанием назвать вас своей. Только за этим я сюда и пришел. И если вы позволите мне назвать вещи своими именами, то знайте: и облачение мое и врачебное мое звание — все это лишь предлоги, которыми я воспользовался, дабы проникнуть к вам и добиться своего.

Люсинда. Я вам признательна от всей души за эти проявления истинной любви.

Сганарель. Ах, безумная! Ах, безумная! Ах, безумная!

Люсинда. Итак, отец, вы действительно решили выдать меня за этого господина?

Сганарель. Ну конечно! Дай руку… И вы, сударь, дайте свою для виду.

Клитандр. Однако, сударь…

Сганарель (давясь от смеха). Ничего, ничего! Это чтобы… чтобы ей успокоить… дух!

Клитандр. Примите, сударыня, в залог моей верности вот это кольцо. (Сганарелю.) Это кольцо астрологическое, исцеляющее от помрачения рассудка.

Люсинда. Надо и брачный договор составить, чтобы все было, как полагается.

Клитандр. Я только об этом и мечтаю. (Сганарелю.) Сейчас позову своего помощника, который у меня рецепты пишет, а ей скажу, что это нотариус.

Сганарель. Отлично.

Клитандр. Эй, позовите нотариуса! Я его привел.

Люсинда. Как! Вы и об этом позаботились?

Клитандр. Позаботился, сударыня.

Люсинда. Вот хорошо!

Сганарель. Ах, безумная! Ах, безумная!

188

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Те же и нотариус.

Клитандр шепчется с нотариусом.

 

Сганарель (нотариусу). Ну вот, сударь, придется вам составить брачный договор на этих двух лиц. Пишите… (Люсинде.) Вот уже и контракт составляют. (Нотариусу.) Я даю за ней двадцать тысяч экю приданого. Записали?

Люсинда. Ах, как я вам признательна, отец!

Нотариус. Готово. Остается только поставить подписи.

Сганарель. Быстро мы с этим разделались!

Клитандр. Только чтоб не было…

Сганарель. Что вы, что вы, не беспокойтесь, разве я не знаю? (Нотариусу.) Дайте ему перо. (Люсинде.) Подписывайся, подписывайся! А я потом!

Люсинда. Нет-нет, мне нужен настоящий документ!

Сганарель. Будь по-твоему. (Подписывается.) Ну что, довольна?

Люсинда. Больше, чем вы можете вообразить.

Сганарель. Вот и славно, вот и славно.

Клитандр. А ведь я позаботился не только о нотариусе — я пригласил еще и певцов и музыкантов, чтоб повеселить и украсить наш праздник. Позовите их сюда! Я вожу этих людей с собой в дома своих пациентов и каждый божий день пользуюсь их услугами, чтобы вносить гармонию в расстроенные души.

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Те же, Комедия, Балет, Музыка, Игры, Утехи и Забавы.

 

Комедия, Балет, Музыка (вместе).

Вас бы загубили

Желчь, подагра, корь,

Если б не лечили

Мы любую хворь!

Комедия.

Наши препараты

Помогают вам

189

Лучше, чем когда-то

Клизма и бальзам.

Бросьте Гиппократа,

Обращайтесь к нам!

Все трое вместе.

Вас бы загубили

Желчь, подагра, корь,

Если б не лечили

Мы любую хворь![42]

 

Пока они поют, а Игры, Утехи и Забавы танцуют, Клитандр уводит Люсинду.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Те же, без Клитандра и Люсинды.

 

Сганарель. Презабавный способ лечения! А где же дочка и лекарь?

Лизетта. Ушли доигрывать свадьбу.

Сганарель. То есть как — свадьбу?

Лизетта. Ничего не поделаешь, сударь мой, попалась птичка в сеть. То, что вы приняли за шутку, — истинная правда.

Сганарель. Ах, черт побери! (Хочет бежать за Люсиндой и Клитандром, но танцующие преграждают ему путь.) Пустите меня! Пустите, говорю! (Те продолжают удерживать его.) Да что же это такое! (Танцующие пытаются заставить его танцевать.) Пропасти на вас нет!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

АЛЬЦЕСТ

молодой человек, влюбленный в Селимену.

 

ФИЛИНТ

друг Альцеста.

 

ОРОНТ

молодой человек, влюбленный в Селимену.

 

СЕЛИМЕНА

возлюбленная Альцеста.

 

ЭЛИАНТА

кузина Селимены.

 

АРСИНОЯ

подруга Селимены.

 

АКАСТ

КЛИТАНДР

маркизы.

 

ДЮБУА

слуга Альцеста.

 

БАСК

слуга Селимены.

 

ЖАНДАРМ.

 

Действие происходит в Париже.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Филинт, Альцест.

 

Филинт.

Что с вами наконец? Скажите, что такое?

Альцест.

Оставьте вы меня, пожалуйста, в покое!

Филинт.

Что это за каприз?

Альцест.                         Уйдите — мой совет.

Филинт.

Дослушать не сердясь у вас терпенья нет?

Альцест.

Хочу сердиться я и слушать не желаю.

Филинт.

Я ваших странностей совсем не понимаю.

Хоть с вами мы друзья, но первый я готов…

Альцест.

Я — друг вам? Вот еще!.. Скажу без дальних слов:

Я с вами до сих пор действительно был дружен,

Но знайте: больше мне подобный друг не нужен.

Повязка спала с глаз: я вас узнал вполне;

В испорченных сердцах не нужно места мне.

Филинт.

Но чем я вызвать мог подобный гнев в Альцесте?

Альцест.

Я б умер со стыда, будь я на вашем месте!

193

Поступку вашему нет оправданья, нет!..

В ком капля совести, тот будет им задет

Помилуйте! Я был свидетель вашей встречи:

Какие тут пошли восторженные речи,

Как расточали вы объятья, и слова,

И клятвы в верности!.. Ваш друг ушел едва,

На мой вопрос: «Кого так рады были встретить?» —

Вы равнодушно мне изволили ответить,

Что, в сущности, он вам почти что незнаком,

И имя вы его припомнили с трудом!

Так душу унижать и подло, и бесчестно,

Отнюдь с достоинством душевным несовместно.

Случись бы мне, на грех, так поступить когда…

Да я б повесился сейчас же со стыда!

Филинт.

Вы не находите, что это слишком строго?

Я умоляю вас: смягчите, ради бога,

Суровый приговор, и хоть вина тяжка,

Позвольте мне еще не вешаться пока.

Альцест.

Как вы не вовремя становитесь шутливы!

Филинт.

Но как нам поступать? Ну будьте справедливы!

Альцест.

Как? Быть правдивыми, и знать прямую честь,

И говорить лишь то, что в вашем сердце есть.

Филинт.

Но если кто-нибудь нас встретит так сердечно,

Мы тем же заплатить должны ему, конечно.

Его радушию по мере сил в ответ

За ласку ласку дать и за привет — привет.

Альцест.

Нет! Я не выношу презренной той методы.

Которой держатся рабы толпы и моды.

И ненавижу я кривлянья болтунов,

Шутов напыщенных, что не жалеют слов,

194

Объятий суетных, и пошлостей любезных,

И всяких громких фраз, приятно-бесполезных.

Друг друга превзойти в учтивости спешат;

Где честный человек, не разберу, где фат.

Какая ж польза в том, когда вам «друг сердечный»

Клянется в верности, в любви и дружбе вечной,

Расхваливает вас, а сам бежит потом

И так же носится со всяким наглецом,

На торжище несет любовь и уваженье?..

Для благородных душ есть в этом униженье!

И даже гордецам какая ж это честь —

Со всей вселенною делить по-братски лесть?

Лишь предпочтение в нас чувства усугубит,

А тот, кто любит всех, тот никого не любит.

Но раз вам по душе пороки наших дней,

Вы, черт меня возьми, не из моих людей.

То сердце, что равно всем безразлично радо,

Просторно чересчур, и мне его не надо.

Хочу быть отличён и прямо вам скажу:

Кто общий друг для всех, тем я не дорожу!

Филинт.

Вращаясь в обществе, мы данники приличий,

Которых требуют и нравы и обычай.

Альцест.

Нет! Мы должны карать безжалостной рукой

Всю гнусность светской лжи и пустоты такой.

Должны мы быть людьми; пусть нашим отношеньям

Правдивость честная послужит украшеньем;

Пусть сердце говорит свободно, не боясь,

Под маской светскости трусливо не таясь[43].

Филинт.

Но есть же случаи, когда правдивость эта

Явилась бы смешной иль вредною для света.

Порою — да простит суровость ваша мне! —

Должны мы прятать то, что в сердца глубине.

Ужели было бы и кстати, и пристойно

195

Все, что мы думаем, высказывать спокойно?

Тем, кто противен нам иль нами не любим,

Вот так и объявлять должны мы это им?

Альцест.

Да.

Филинт.

Как?.. Сказали б вы Эмилии прекрасной,

Что в возрасте ее кокетство — труд напрасный

И что не следует так много класть белил?

Альцест.

О да!

Филинт.

Что Дорилас всем очень насолил

И при дворе давно у всех завяли уши

От хвастовства его и всевозможной чуши?

Альцест.

Еще бы!

Филинт.               Шутите!

Альцест.                                     Нимало не шучу

И никого щадить отныне не хочу.

Все, что нас при дворе и в свете окружает,

Все то, что вижу я, глаза мне раздражает.

Впадаю в мрачность я и ощущаю гнет,

Лишь посмотрю кругом, как род людской живет!

Везде предательство, измена, плутни, льстивость,

Повсюду гнусная царит несправедливость.

Я в бешенстве, нет сил мне справиться с собой,

И вызвать я б хотел весь род людской на бой![44]

Филинт.

Философ! Этот гнев слегка преувеличен,

И приступ мрачности, поверьте мне, комичен.

Как будто выбрали двух братьев мы в пример,

Что в Школе для мужей изобразил Мольер.

Наш спор…

Альцест.             Сравнения ненужные вы бросьте.

196

Филинт.

Нет, лучше даром вы не тратьте вашей злости.

Старанья ваши свет не могут изменить!..

Раз откровенность так вы начали ценить,

Позвольте мне тогда сказать вам откровенно:

Причуды ваши все вредят вам несомненно;

Ваш гнев, обрушенный на общество, у всех

Без исключения лишь вызывает смех.

Альцест.

Тем лучше, черт возьми, мне этого и надо:

Отличный это знак, мне лучшая награда!

Все люди так гнусны, так жалки мне они!

Быть умным в их глазах — да боже сохрани!

Филинт.

Так вы хотите зла всему людскому роду?

Альцест.

Возненавидел я безмерно их породу.

Филинт.

Но неужели вам внушает гнев такой

Без исключения весь бедный род людской?

И в нашем веке есть…

Альцест.                         Нет, все мне ненавистны!

Одни за то, что злы, преступны и корыстны;

Другие же за то, что поощряют тех,

И ненависти в них не возбуждает грех,

А равнодушие царит в сердцах преступных

В замену гнева душ, пороку недоступных.

Примеров налицо немало вам найду.

Хотя бы тот злодей, с кем тяжбу я веду.

Предательство сквозит из-под его личины,

Его слащавый тон и набожные мины

Еще кого-нибудь чужого проведут,

Но тут известно всем, какой он низкий плут,

Да-да! Все в обществе отлично знают сами,

Какими грязными пробился он путями.

Одна лишь мысль о том, как в настоящий миг

197

Всей этой роскоши, богатства он достиг, —

Честь возмущается! Краснеет добродетель!

И где хотите вы — да при дворе ли, в свете ль, —

Зовите вы его злодеем, подлецом,

Себе защитника он не найдет ни в ком.

И тем не менее он всюду мило принят,

Никто в лицо ему презрения не кинет,

В чинах и должностях ему всегда успех,

Порядочных людей он перегонит всех.

Я видеть не могу без горького презренья

Коварным проискам такого поощренья,

И, право, иногда мне хочется скорей

В пустыню убежать от близости людей.

Филинт.

О боже мой, к чему такое осужденье!

К людской природе вы имейте снисхожденье;

Не будем так строги мы к слабостям людским,

Им прегрешения иные извиним!

И добродетельным быть надо осторожно,

Излишней строгостью испортить дело можно:

Благоразумие от крайности бежит

И даже мудрым быть умеренно велит.

Суровость доблести минувших поколений

Не в духе наших дней, привычек и стремлений.

Где совершенство нам в угоду ей найти?

За веком мы должны с покорностью идти.

Безумна эта мысль, ее пора оставить —

Не вам, поверьте мне, заблудший свет исправить.

Я вижу множество, как вы, вещей и дел,

Которых видеть бы иными я хотел,

Но, что бы ни было, не разражаюсь бранью

И волю не даю, как вы, негодованью.

Людей, как есть они, такими я беру,

Терплю безропотно их жалкую игру.

Иное ни к чему меня на привело бы,

И, право, мне покой милее вашей злобы.

198

Альцест.

Покоем, сударь мой, вы хвалитесь своим.

Ужели ваш покой ничем не возмутим?

А если б изменил ваш друг вам очевидно,

А если б разорить старались вас постыдно,

А если б гибли вы от клеветы людской,

Все ненарушенным остался б ваш покой?

Филинт.

На все, что будит в вас такое беспокойство,

Смотрю спокойно я как на людские свойства.

И так же оскорбить меня бы не могло,

Когда б увидел я порок, и ложь, и зло,

Как ястреба найти не странно плотоядным,

Мартышку — хитрою, а волка — кровожадным.

Альцест.

Так все переносить — измену, воровство —

И даже не сказать и слова одного?

Ну нет! Мне эта речь — прямое оскорбленье.

Филинт.

По чести, лучше б вам умерить возмущенье,

Поменьше своего противника хулить

И делу своему вниманье уделить.

Альцест.

Не стану уделять, и кончим мы на этом!

Филинт.

Кого возьмете вы, чтоб вам помог советом?

Альцест.

Я? Правосудие и правоту мою.

Филинт.

Не навестите ль вы заранее судью?

Альцест.

Зачем? Иль мой процесс сомнительный, неправый?

Филинт.

Согласен с вами я, но в происках лукавый

Ваш враг…

Альцест.             Нет. Я решил спокойно ждать суда,

Хоть прав я, хоть не прав.

199

Филинт.                                      Боюсь я, что тогда...

Альцест.

Не сдвинусь с места я.

Филинт.                          Но ваш противник лично

Готовит козни вам.

Альцест.                         Мне это безразлично.

Филинт.

Вам неприятности, наверное, грозят.

Альцест.

И пусть себе грозят — мне важен результат.

Филинт.

Но…

Альцест.

С удовольствием я проиграю дело.

Филинт.

Однако…

Альцест.  Вот когда судить смогу я смело,

Довольно ль низости и злобы у людей,

Чтоб подлость сделать мне в глазах вселенной всей!

Филинт.

О, что за человек!

Альцест.                         Факт был бы так прекрасен,

Что проиграть процесс заране я согласен.

Филинт.

Кто ни услышал бы ваш яростный протест,

Смеяться стали бы над вами все, Альцест!

Альцест.

Для них же хуже.

Филинт.                          Так! Но эта честь, правдивость,

Прямая искренность, святая справедливость,

Что в мире вы всему готовы предпочесть, —

В том, кого любите, ужель все это есть?

Я должен вам сказать, что я дивлюсь немало:

Гоненье на весь мир вам все ж не помешало,

Хоть гнусен род людской и так уж вам постыл,

200

Найти в нем кое-что, чем он и вас прельстил.

И вот что кажется особенно мне странным:

Ваш выбор для меня является нежданным.

Две женщины дарят вас склонностью своей:

Одна — так искренна, другая — всех скромней,

Но вызволить ничто не может вас из плена,

В котором держит вас кокетка Селимена.

Нрав легкомысленный… злословие… Она

Для нравов нынешних как будто создана.

Так как же примирить с тем ваши все нападки,

Что в ней вы терпите такие недостатки?

Пред милым существом ужель ваш гнев затих?

Вы их не видите или простили их?

Альцест.

О нет! Моя любовь не знает ослепленья.

Все недостатки в ней мне ясны, без сомненья,

И как бы ни горел во мне любовный пыл,

Я первый вижу их и первый осудил.

Но, несмотря на все, я перед вами каюсь

И слабость признаю: я ею увлекаюсь,

И вижу слабости ее, о них скорблю,

Но все ж она сильней, и я ее люблю

Огонь моей любви — в то верю я глубоко —

Очистит душу ей от накипи порока.

Филинт.

Ого! Придется вам не пожалеть труда.

Так думается вам, что вы любимы?

Альцест.

Я б не любил ее, не будь я в том уверен.

Филинт.

Но почему ж тогда весь ваш покой утерян?

Коль любят вас, к чему завидовать другим?

Альцест.

Когда любовь сильна, мы всем владеть хотим!

И я пришел сюда, чтоб все сказать ей смело,

Что мне внушила страсть, что в сердце накипело.

201

Филинт.

Нет, если б выбора вы ждали моего,

На Элианте я б остановил его.

Да, с чувством искренним, с душою благородной,

Она-то более была б для вас пригодной.

Альцест.

Да, это часто мне рассудок говорит,

Но над любовью ведь не он, увы, царит.

Филинт.

А я боюсь за вас, надежды ваши хрупки…

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Оронт.

 

Оронт (Альцесту).

Хозяек увлекли какие-то покупки,

Ни Селимены нет, ни Элианты нет.

Но, слышу я, вы здесь. Примите мой привет.

Хотелось мне давно сказать вам откровенно,

Что для меня весьма знакомство ваше ценно,

Что ваши качества я так высоко чту

И другом вас назвать давно таю мечту.

Вам должное воздать умею по заслугам

И жажду страстно я, чтоб вы мне стали другом.

И смею думать я ввиду моих заслуг,

Что быть отвергнутым такой не может друг!

 

Во время речи Оронта Альцест стоит задумавшись и не слышит, что Оронт обращается к нему.

 

К вам, сударь, речь моя относится всецело.

Альцест. Как, сударь мой?..

Оронт.                              Да, к вам. Иль это вас задело?

Альцест.

Нет, что вы, сударь мой! Но так сюрприз велик…

Такая честь меня поставила в тупик.

202

Оронт.

Пускай вас не дивит порыв мой откровенный,

Почета вправе ждать от целой вы вселенной.

Альцест.

Но, сударь…

Оронт.                  Выше вас нет никого в стране,

И ваши доблести для всех ясны вполне.

Альцест. Но, сударь…

Оронт.                              Лично я, признаюсь без смущенья,

Пред всеми оказать готов вам предпочтенье.

Альцест. Но, сударь…

Оронт.                              Разрази меня небесный гром,

Коль с вами покривил хоть в слове я одном!

Позвольте ж вас обнять, сказать с сердечным жаром,

Что вашу дружбу я считал бы ценным даром.

Вот вам моя рука, ее от сердца дам.

Я — друг ваш!

Альцест.             Сударь мой!..

Оронт.                                          Как? Неугодно вам?

Альцест.

Я повторяю вновь: мне слишком много чести.

Вы предложение свое получше взвесьте.

Ведь дружба — таинство, и тайна ей милей;

Так легкомысленно играть не должно ей.

Союз по выбору — вот дружбы выраженье;

Сперва — познание, потом уже — сближенье.

Мы ж с вами, может быть, друг другу так чужды,

Что как бы не дойти от дружбы до вражды.

Оронт.

Вот, право, мудрости суждение прямое,

И я за ваш ответ вас уважаю вдвое.

Пусть время сблизит нас, я жду названья «друг».

Пока ж молю моих не отвергать услуг!

Быть может, при дворе могу вам быть пригоден?

203

Известно, верно, вам, что там я всем угоден,

Что слушает меня внимательно король

И я немалую при нем играю роль.

Я ваш, всецело ваш. Располагайте мною!

Но я за то взамен и вас побеспокою.

Порукой мне ваш вкус, мне нужен ваш совет:

Прошу, послушайте последний мой сонет —

Могу ль я публике на суд его представить?

Альцест.

Я в этом не судья, прошу меня избавить.

Оронт.

Но, сударь, почему?

Альцест.                         Суждения мои

Все слишком искренни, что[45] плохо для судьи.

Оронт.

Напротив! Выслушать готов я вас покорно

И был бы огорчен, поверьте, непритворно,

Когда бы от меня вы скрыли хоть пустяк.

Я жажду истины!

Альцест.                         Извольте, если так.

Оронт.

Итак, сонет, Сонет Надежда… Посвящаю

Той, что едва лишь дверь мне приоткрыла к раю.

Надежда… Пышности трескучей далеки,

Простые, скромные и нежные стишки.

Альцест.

Посмотрим, сударь мой.

Оронт.                                          Надежда… Я в волненье —

Не строго ль будете судить об исполненье,

Одобрите ли слог, что вы найдете тут?..

Альцест.

Увидим.

Оронт.       Сочинил я в несколько минут —

Счастливейшая мысль ко мне тогда слетела!

Альцест.

Количество минут — не главное для дела.

204

Оронт.

Надежда ласкою своею

На миг дарит нам счастья свет,

Но ах! Как грустно, коль за нею,

Филида, ничего уж нет!

Филинт.

Мне нравится уже и первый ваш куплет.

Альцест (Филинту, тихо).

Вам это нравится? Стыда в вас вовсе нет!

Оронт.

Вы проявили состраданье,

Но я вас в этом упрекну:

Не стоит тратить подаянья,

Чтобы надежду дать одну.

Филинт.

Вы мысль облечь смогли в изящнейшую форму.

Альцест ( Филинту у тихо).

Льстец! Хвалит глупости, превысившие норму!

Оронт.

Но если вечность ожиданья

Не даст мне вынести страданья,

Тогда прерву я жизни нить.

Мое решенье неизбежно:

Краса Филида! Безнадежно

Одной надеждой только жить!

Филинт.

Как неожиданно прелестна мысль финала!

Альцест (в сторону).

Чтоб на него чума, черт побери, напала!

Сломать нахалу нос — отличный бы финал!

Филинт.

Изящнее стиха нигде я не слыхал.

Альцест (в сторону).

О черт!

Оронт.       Вы льстите мне, однако ваш приятель…

205

Филинт.

О нет, я вам не льщу!

Альцест (Филинту, тихо).

Что делаешь, предатель?

Оронт (Альцесту).

Но с вами уговор у нас ведь был иной:

Вы обещали мне быть искренним со мной.

Альцест.

Подобные дела чрезмерно деликатны.

Конечно, похвалы для нас всегда приятны,

Но вздумал одному поэту как-то раз

Я правду высказать взамен учтивых фраз:

Сказал я, что нужны усердные старанья,

Чтоб сдерживать в себе ненужный зуд писанья,

Что надобно, себя покрепче в руки взяв,

Не выносить на свет плоды своих забав

И что желанье всем читать творенья эти

Способно выставить творца в печальном свете.

Оронт.

Ужели этим вы хотите намекнуть,

Что мне рассчитывать не следует…

Альцест.                                                 Отнюдь.

Но я ему сказал: пусть нудный вздор оставит,

Иль всем он надоест, себя же обесславит!

Пусть полон разными достоинствами он,

Но люди судят ведь сперва с дурных сторон. Оронт.

Что ставите в вину вы моему сонету?

Альцест.

Нет, я ему сказал, чтоб страсть он бросил эту,

Что в наши дни она немало, ей-же-ей,

Вконец испортила порядочных людей.

Оронт.

Так плохо я пишу? И это ваше мненье?

Альцест.

Нисколько! Но ему сказал я без стесненья:

206

«Какая же нужда вам рифмы расточать?

Какого дьявола стремитесь вы в печать?

Подчас бездарное прощаем мы маранье,

Но тем лишь, для кого стишонки — пропитанье.

Нет, право, победить старайтесь этот зуд,

Не пробуйте идти к читателю на суд.

Издатель ведь торгаш, доставит вам с охотой

Он славу жалкого смешного стихоплета.

Останьтесь лучше тем, чем были до сих пор,

Чье имя честное так уважает двор!»

Но, кажется, я с ним пускался тщетно в пренья.

Оронт.

Отлично понял я такую точку зренья.

Но относительно сонета самого…

Альцест.

Он годен лишь на то, чтоб выбросить его!

Плохие образцы вам подали идею.

В нем нету простоты, я указать вам смею.

Что это, а? «На миг дарит нам счастья свет…».

Иль это: «Ничего за нею больше нет».

А это: «Тратить подаянье,

Чтобы надежду дать одну…»?

Или: «Филида! Безнадежно

Одной надеждой только жить!..»

И стиль напыщенный изящных ваших строк

Невыразителен, от правды он далек,

Игра пустая слов, рисовка или мода.

Да разве, боже мой, так говорит природа?

Мне страшен вкус плохой, манерность наших дней;

У дедов много он был лучше, хоть грубей,

И, право, ничего не знаю я прелестней

Хотя бы этой вот старинной милой песни:

Когда б король мне подарил

Париж, свою столицу,

Чтоб я покинуть должен был

Красавицу-девицу,

207

Тогда б сказал я королю:

«Возьмите свой Париж обратно,

Мою красотку я люблю,

Лишь с нею мне приятно».

Пусть слог здесь устарел, пусть рифма здесь бедна,

Вы не находите — стократ милей она,

Чем то кривляние, что разуму противно?

Сама живая страсть в ней говорит наивно.

Когда б король мне подарил

Париж, свою столицу,

Чтоб я покинуть должен был

Красавицу-девицу,

Тогда б сказал я королю:

«Возьмите свой Париж обратно,

Мою красотку я люблю,

Лишь с нею мне приятно».

Так говорит любовь — простая, без прикрас.

(Филинту.)

Да, смейтесь, сударь мой, но уверяю вас,

Что это мне милей, чем вычурные фразы

И ходкие у нас поддельные алмазы.

Оронт.

И все ж мои стихи отменно хороши.

Альцест.

У вас причины есть хвалить их от души,

Но я прошу у вас о малом снисхожденье:

Дозволить при своем остаться мне сужденье.

Оронт.

Мне лестных отзывов довольно от других!

Альцест.

От тех, кто лжет, но ложь — не в правилах моих.

Оронт.

Вы так уверены, что вы умны безмерно…

Альцест.

Когда б я вас хвалил, я б был умнее, верно.

208

Оронт.

Поверьте, обойдусь без ваших я похвал!

Альцест.

Придется, сударь мой, я вас предупреждал.

Оронт.

Хотел бы я, чтоб вы в ином и лучшем стиле

На этот же предмет стихи бы сочинили.

Альцест.

Ну, скверные стихи я сочинить бы мог,

Но их кому-нибудь читать — помилуй бог!

Оронт.

Однако, сударь мой, вы высказались прямо.

Альцест.

Да, сударь, у других ищите фимиама.

Оронт.

Потише, сударь мой, нельзя ль умерить тон?

Альцест.

Мой тон? Нет, сударь мой, вполне приличен он.

Филинт (становясь между ними).

Прошу вас! Господа! Не заводите ссоры!

Оронт.

Вы правы. Я вспылил. Оставим эти споры.

Я верный ваш слуга, поверьте, сударь мой.

Альцест. Я также остаюсь покорным вам слугой.

 

Оронт уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Филинт, Альцест.

 

Филинт.

Вот вам и искренность! Опаснейшая штука!

Вы нажили врага! Ну что ж, вперед наука.

А стоило б слегка вам похвалить сонет…

Альцест. Ни слова больше!

209

Филинт.                                      Но...

Альцест.                                                 Не нужен мне ваш свет!

Филинт.

Однако…

Альцест.             Полно!

Филинт.                          …я…

Альцест.                                     Я слушать вас не буду.

Филинт.

Но что же…

Альцест.             Вы опять?

Филинт.                                      ...подобную причуду...

Альцест.

Но это чересчур! Не следуйте за мной!

Филинт. Смеетесь? Я от вас ни шагу, милый мой!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Альцест, Селимена.

 

Альцест.

Хотите, чтобы вам всю правду я сказал?

Сударыня! Ваш нрав мне душу истерзал,

Вы мучите меня подобным обращеньем.

Нам надо разойтись — я вижу с огорченьем,

Я обманул бы вас, вам прямо не открыв,

Что рано ль, поздно ли, но нам грозит разрыв.

Хотя бы клялся вам я в противоположном,

Но клятву ту сдержать мне будет невозможно.

Селимена.

Так вызвались меня вы проводить, Альцест,

Чтоб ссориться со мной? Как вам не надоест!

Альцест.

Не ссорюсь с вами я. Но ветреность такая,

Любого встречного вам в душу допуская,

Толпе поклонников надежды подает.

Признаться, это все не входит в мой расчет.

Селимена.

В меня влюбляются. Но я ль тому виною?

Могу ли запретить я увлекаться мною?

Когда являются, неужли я скорей

Должна поклонников гнать палкой от дверей?

Альцест.

Не палка здесь нужна — совсем иные средства:

Поменьше мягкости, любезности, кокетства.

211

Вы привлекаете; здесь вашей нет вины,

Но вы удерживать стараться не должны.

Меж тем вам нравятся ухаживанья эти!

Вы рады всякому, кто попадет вам в сети,

Вы всех их маните искусною игрой,

Чтоб не убавился их ослепленный рой.

Но если бы вы им надежд не подавали,

Они вам верными остались бы едва ли!..

Откройте мне одно: чем вас Клитандр увлек?

Как это счастие ему доставил рок?

Какою доблестью, достойной уваженья,

Сумел добиться он у вас расположенья?

Чем мог он вас пленить, скажите не шутя?

Не на мизинце ли отделкою ногтя?

Иль, может быть, сразил вас вместе с высшим светом

Его парик своим золоторусым цветом?

Камзолы пышные смутили вас сперва

Или бесчисленных оборок кружева?

Очаровали вас чудовищные банты?

Какие доблести, достоинства, таланты?

Дурацкий смех его и тоненький фальцет —

Затронуть сердце вам нашли они секрет?

Селимена.

Как в подозреньях вы своих несправедливы!

Но, кажется, давно б сообразить могли вы:

Он обещал помочь мне выиграть процесс,

Есть связи у него, и он имеет вес.

Альцест.

Нет, лучше, если бы процесс вы проиграли,

Но меньше моего соперника ласкали.

Селимена.

Ко всей вселенной вы готовы ревновать!

Альцест.

А вы вселенную хотите чаровать!

Селимена.

Но это и должно служить вам утешеньем,

212

Что я весь мир дарю подобным отношеньем.

Иль лучше было б вам — я, право, не пойму! —

Когда б я милости дарила одному?

Альцест.

Но я, по-вашему, ревнующий напрасно, —

Чем я счастливей всех? Вот это мне неясно.

Селимена.

Конечно, счастье — знать, что вы любимы мной.

Альцест.

Как верить этому душе моей больной?

Селимена.

Я думаю, мой друг, — и не без основанья, —

Что с вас достаточно из уст моих признанья.

Альцест.

Кто мне поручится, что час назад — увы! —

Того же и другим не говорили вы?

Селимена.

О! Для влюбленного вы держитесь прелестно,

И ваше мнение мне чрезвычайно лестно.

Но чтоб не мучил вас сомнений вечных яд,

Я все мои слова беру теперь назад.

Хотите — можете обманываться сами.

Альцест.

Как надо вас любить, чтоб не расстаться с вами!

О, если б сердце мне из ваших вырвать рук,

Избавить бы его от нестерпимых мук,

Я б небеса за то благодарил умильно.

Стараюсь, но — увы! — желание бессильно,

И чувство должен я нести, как тяжкий крест.

Я за мои грехи люблю вас.

Селимена.                                 Да, Альцест,

Я чувства вашему подобного не знаю.

Альцест.

Да, в этом целый мир на бой я вызываю,

Непостижима страсть безумная моя!

Никто, сударыня, так не любил, как я.

213

Селимена.

Никто. Вы новую изобрели методу —

Сердиться и кричать любви своей в угоду.

Упреки, ссоры, брань — вот пылкий ваш экстаз.

Подобную любовь я вижу в первый раз.

Альцест.

Зависит лишь от вас все изменить мгновенно.

Заговорите вы со мною откровенно —

И все обиды вмиг исчезнут без следа…

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Баск.

 

Селимена.

Что?

Баск.

Господин Акаст!

Селимена.                                            Ну что ж, проси сюда!

 

Баск уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Альцест, Селимена.

 

Альцест.

Остаться нам вдвоем нельзя ни на мгновенье!

Готовы принимать вы всех без исключенья!

Ужель вы не могли, ну на один хоть час,

Решиться им сказать, что дома нету вас?

Селимена.

Чего хотите вы! Как мне его обидеть?

Альцест.

Как неприятно мне любезность эту видеть!

Селимена.

Когда б узнал, что я не приняла его,

Вовеки бы Акаст мне не простил того.

Альцест.

Не все ли вам равно? И что вам до Акаста?

214

Селимена.

Ему подобные — опаснейшая каста:

Не знаю, уж какой благодаря игре,

Но слушают его, представьте, при дворе,

Немало распустил он всевозможных басен.

Хоть он как друг — ничто, зато как враг — опасен.

Не переводятся такие болтуны,

И, право, ссориться мы с ними не должны.

Альцест.

Вы осмотрительны и что-то слишком зорки;

У вас — увы! — всегда найдутся отговорки,

Чтоб каждого терпеть, кто только к вам придет.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Те же и Баск.

 

Баск.

К вам господин Клитандр, сударыня.

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Альцест. Селимена.

 

Альцест.                                                            Ну вот!..

Селимена.

Куда вы?

Альцест.             Ухожу.

Селимена.                     Останьтесь!

Альцест.                                                Для чего же?

Селимена.

Останьтесь!

Альцест.             Не могу.

Селимена.                                 Я так хочу.

215

Альцест.                                                            О боже!

Зачем? Противна мне пустая болтовня.

Чтоб слушал я ее — не ждите от меня!

Селимена.

Я так хочу! Я так хочу!

Альцест.                                     Нет!

Селимена.                                             Превосходно.

Ступайте! Можете идти. Как вам угодно.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Те же, Элианта, Филинту Акает, Клитандр и Баск.

 

Элианта (Селимене).

Маркизы оба здесь. Вам доложили?

Селимена (Баску).                                           Да.

Подайте кресла нам скорей для всех сюда!

 

Баск подает кресла и уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Те же без Баска.

 

Селимена (Альцесту).

Вы не ушли еще?

Альцест.                         Нет, принял я решенье,

Что выяснить должны мы наши отношенья…

Селимена.

Молчите!

Альцест.             Выбрать вы должны без дальних слов.

Селимена.

Да вы сошли с ума!

Альцест.                         Нимало. Я здоров.

Селимена.

О!..

Альцест.

Я или они.

216

Селимена.                     Вы шутите, конечно.

Альцест.

Нисколько. Но мое терпение не вечно.

Клитандр.

Я с выхода сейчас, из Лувра, — прямо к вам.

Клеонт всех насмешил невероятно там.

Нет друга у него, чтоб словом и примером

Из жалости его хоть поучил манерам!

Селимена.

Да, правда, в обществе совсем несносен он.

Нелепый вид его и жалок, и смешон,

И если встретишься с ним после промежутка,

То, право, за него бывает просто жутко.

Акаст.

Когда о странностях мы говорить начнем —

Пожалуй, лучшего примера не найдем:

Настиг меня Дамон, красноречив и пылок,

И битый час держал на солнце у носилок.

Селимена.

Да, странный человек, но дар его велик:

В искусство громких фраз без смысла он проник.

Ничто из слов его до мозга не доходит,

Он только смутный шум какой-то производит.

Элианта (Филинту).

Ну что, не правда ли, удачен их дебют?

Уж спуска ближнему, наверно, не дадут.

Клитандр.

А вот еще Тимандр забавен чрезвычайно!

Селимена.

Он? С ног до головы — не человек, а тайна!

Рассеянно, мельком он взор кидает свой;

Вид озабоченный и страшно деловой,

Меж тем как у него нет никакого дела.

Манера глупая давно всем надоела:

Готов всегда любой прервать он разговор,

Чтоб вам «открыть секрет»; малейший самый вздор

217

Событьем делает, на удивленье свету,

И даже «здравствуйте» он шепчет по секрету.

Акаст.

А как, по-вашему, Жеральд?

Селимена.

Скучнейшим хвастовством, и пошлым и пустым.

Помешан, бедный, он на дружбе с высшим кругом!

Князьям и герцогам он будет первым другом;

Всё только титулы; весь круг его идей —

Сравненье выездов, собак и лошадей;

Со всеми высшими на «ты» он непременно,

А к прочим смертным всем относится надменно.

Клитандр.

С Белизой, говорят, они дружны весьма.

Селимена.

Бедняжка! Вот в ком нет ни признака ума!

Ее визит ко мне ужасней всякой пытки:

Занять ее всегда бесплодны все попытки.

Меня бросает в жар, пока ищу я тем,

Но оживить ее нельзя никак, ничем.

Стараясь справиться с унылостью тупою,

Все общие места я тщетно беспокою:

Погода, солнце, дождь, жар, холод — ну никак!..

Глядишь, а этих тем запас уже иссяк.

Не знаешь, что начать, но длится посещенье,

Не близится к концу ужасное мученье;

Ты смотришь на часы, зеваешь уж давно —

Белизе невдомек. Ни с места, как бревно!

Акаст.

А что вы можете сказать нам об Адрасте?

Селимена.

Напыщенный гордец! Другой не знает страсти.

Он себялюбием, как круглый шар, надут;

Считает, что его не оценили тут;

Он на весь мир сердит, всегда двором обижен:

Кто б ни был награжден, уж значит — он унижен.

218

Клитандр.

А молодой Клеон? В его открытый дом

Стремятся нынче все. Что скажете о нем?

Селимена.

Он повару своим обязан возвышеньем,

И все к его столу стремятся с увлеченьем.

Элиaнта.

Он блюда подает, как истый гастроном.

Селимена.

Да, если б он себя не подавал притом:

Он с глупостью своей — не лакомое блюдо,

И за его столом мне от него же худо!

Филинт.

Но дядюшка его, Дамис, весьма ценим.

Как вы находите его?

Селимена.                     Мы дружны с ним.

Филинт.

Вот честный человек, и умница к тому же.

Селимена.

Нет, любит умничать, а что быть может хуже?

Всегда натянут он, и видно по всему,

Что занят лишь одним: как бы сострить ему!

О, угодить ему стараться — труд напрасный!

С тех пор как ум в себе открыл он первоклассный,

Он критикует все, что пишут, свысока.

Решил он, что хвалить — не дело знатока,

Что свойство тонких душ — судить как можно строже,

А приходить в восторг — да сохрани вас боже!

«Глупцы лишь создают кому-нибудь успех».

А он осудит всех — и станет выше всех!

В гостиных разговор и тот он судит, право,

И, руки на груди скрестивши величаво,

С презреньем слушает с далекой высоты,

Чем это жалкие людишки заняты…

219

Акаст.

О, черт меня возьми, портрет похож на диво!

Клитандр.

У вас особый дар описывать так живо!

Альцест.

О милые друзья! Вперед, смелей вперед!

Пощады никому, свой каждому черед!

Вы строго судите, но между тем замечу:

Вы с радостью им всем бросаетесь навстречу,

Их рады лобызать, им нежно руки жать

И ревностно свои услуги предлагать.

Клитандр.

При чем же мы-то здесь? Упреки без утайки

Должны вы обратить по адресу хозяйки.

Альцест.

Нет! Обращаются мои упреки к вам.

Вы, вы ей курите преступно фимиам!

Ее блестящий ум отравою питая,

Вредит ей ваша лесть дешевая, пустая,

И в ней злословья бы никто не вызывал,

Не жди она от вас восторгов и похвал.

Да-да, одни льстецы, бесспорно, виноваты

В том, что пороками все люди так богаты.

Филинт.

Что значит этот пыл заступничества в вас

За то, что бичевать готовы вы подчас?

Селимена.

Как! Вы не видите, что дух противоречья

Способен вызвать в нем приливы красноречья?

Он должен выказать неудержимый жар,

Противоречие — его особый дар.

Ужасно для него общественное мненье,

И в примиренье с ним он видит преступленье.

Он опозоренным себя навеки б счел,

Когда бы против всех отважно не пошел.

Честь спора для него отрадна и желанна,

И спорить сам с собой привык он постоянно:

220

С своими чувствами готов пуститься в бой,

Раз выскажет при нем их кто-нибудь другой.

Альцест.

За вас насмешники все будут непреложно…

В сатире надо мой вам изощряться можно.

Филинт.

Но правда ведь и то, мой друг: ваш ум таков —

Всегда протестовать и спорить он готов,

И одинаково, по вашему ж признанью,

Вы возмущаетесь и похвалой и бранью.

Альцест.

Не правы люди все ни в чем и никогда,

И к ним в моей душе всегда живет вражда,

Всегда одно из двух: достойные презренья,

Они иль низко льстят, иль судят без зазренья.

Селимена.

Но…

Альцест.  Нет, сударыня, пусть лучше я умру,

Несносно видеть мне подобную игру.

Но вас на ложный путь заведомо толкают

И вашим слабостям напрасно потакают.

Клитандр.

Альцест! Мне кажется, напрасен ваш укор:

Я лично слабостей не видел до сих пор.

Акаст.

Мы видим грацию и прелесть. В самом деле,

Какие слабости? Мы их не разглядели!

Альцест.

Но я… я к ним не слеп, не равнодушен к ним:

Чем больше любим мы, тем менее мы льстим.

Нет, чистая любовь не знает всепрощенья,

И правду говорить готов я без смущенья.

Я б гнал без жалости вздыхателей долой,

Когда б они во прах склонялись предо мной

И лживой мягкостью — любезны, льстивы, сладки

Мои превозносить старались недостатки.

221

Селимена.

Итак, по-вашему, когда мы влюблены,

Навек отречься мы от нежности должны

И полагать любви почетным назначеньем

Бранить ее предмет с похвальным увлеченьем?

Элианта.

С любовью истинной ваш взгляд несовместим.

Нет, выбором всегда влюбленный горд своим.

Все лишним поводом бывает к восхваленью.

Любовь всегда склонна бывает к ослепленью:

Она любой порок за качество сочтет

И в добродетели его произведет.

Бледна — сравнится с ней жасмина только ветка;

Черна до ужаса — прелестная брюнетка;

Худа — так никого нет легче и стройней;

Толста — величие осанки видно в ней;

Мала, как карлица, — то маленькое чудо;

Громадина — судьбы премилая причуда;

Неряха, женских чар и вкуса лишена —

Небрежной прелести красавица полна;

Будь хитрой — редкий ум, будь дурой — ангел кроткий;

Будь нестерпимою болтливою трещоткой —

Дар красноречия; молчи как пень всегда —

Стыдлива и скромна, и девственно горда.

Так, если в любящем порывы чувств глубоки,

В любимом существе он любит и пороки.

Альцест.

А я вам говорю…

Селимена.                     Довольно, господа!

Пройдемся лучше мы сейчас немного, да?..

Как! Вы уходите? Спешите?

Клитандр и Акаст.           Мы? Нимало.

Альцест (Селимене).

А если б и ушли? Вас это б испугало?

(Клитандру и Акасту.)

222

Угодно вам иль нет — я вас предупрежу:

Я только после вас сегодня ухожу.

Акаст (Селимене).

Коль вам присутствие мое не надоело,

Весь день свободен я и ваш слуга всецело.

Клитандр.

Мне только во дворец заехать на прием,

До вечера же я располагаю днем.

Селимена (Алъцесту).

Вы шутите?

Альцест.             О нет! Проверить я решился,

Угодно ль вам, чтоб я отсюда удалился.

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Те же и Баск.

 

Баск (Алъцесту).

К вам, сударь, человек, он хочет видеть вас

По делу спешному, немедля, сей же час.

Альцест.

Скажи, что у меня нет спешных дел.

Баск.                                                          Как можно!

Он, сударь, говорит, что дело неотложно.

На нем, сударь, мундир и с золотом…

Селимена.                                                        Кто там?

Узнай, иль пусть войдет.

 

Баск уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Альцест, Селимена, Элианта, Филинт, Акаст, Клитандр, жандарм.

 

Альцест (жандарму). Прошу вас…

Жандарм. Сударь мой! Два слова к вам имею.

223

Альцест.

Но поделитесь вслух вы новостью своею.

Жандарм.

Из управления имею я приказ

Просить пожаловать туда немедля вас.

Альцест.

Меня?

Жандарм.

Да, сударь мой, вас лично.

Альцест.                                                 Для чего же?

Филинт.

Оронт! Все это на него, по-моему, похоже.

Селимена.

Как?

Филинт.

Вышел спор у них. Так, из-за пустяков.

Хвалою не почтил Альцест его стишков.

Должно быть, там хотят устроить примиренье.

Альцест.

Ну нет! Во мне они не встретят одобренья.

Филинт.

Но если есть приказ, то надо вам пойти.

Альцест.

К чему судилище нас может привести?

Иль должен буду я хвалить по приговору

Стихи, что вызвали меж нами эту ссору?

Э, нет! Свои слова назад я не возьму:

Стишонки скверные,

Филинт.                          Смягчитесь вы к нему,

Альцест.

Я на своем стою: они невыносимы.

Филинт.

Одумайтесь, прошу, вы слишком нетерпимы!

Пойдемте!

Альцест.             Я пойду, но в мире власти нет,

Чтоб вырвать у меня желанный ей ответ.

224

Филинт.

Идем!

Альцест.

Пока меня король сам не заставил,

Чтоб я подобные стихи хвалил и славил,

Я буду утверждать, что плох его сонет

И петли за него достоин сам поэт!

 

Акаст и Клитандр смеются.

 

Ах, черт возьми! Не думал я, признаться,

Что так забавен я!

Селимена.                     Пора вам отправляться.

Альцест.

Иду, сударыня, но тотчас возвращусь

И правды я от вас любой ценой добьюсь!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Клитандр, Акаст.

 

Клитандр.

Любезный мой маркиз! Признаться, мне завидно —

Ты так доволен всем, так весел очевидно,

Но без обиняков, по чести мне открой:

Что служит поводом для радости такой?

Акаст.

Я вижу, черт возьми, по размышленье зрелом,

Что грусть была бы мне неподходящим делом.

Я молод, недурен[46], есть средства у меня,

Есть имя громкое и знатная родня,

И хоть всем этим я обязан предков славе,

Но все ж на чин любой рассчитывать я вправе.

А что касается моих сердечных дел

(Что, право, главное), я ловок в них и смел.

Не раз причиною бывал я увлеченья,

И к чести не одно мне служит приключенье;

К тому же одарен[47] и вкусом и умом,

Могу беседовать свободно обо всем;

Есть у меня апломб во взглядах и сужденьях;

Я видное лицо на первых представленьях,

Аплодисментам знак всегда я подаю,

И ценят похвалу небрежную мою;

Могу похвастаться весьма приличной миной,

226

Зубами чудными и талией осиной;

Как одеваюсь я, признаешь ты и сам,

Что тут я сто очков вперед любому дам;

Ценим я королем, любим прекрасным полом,

Так почему же мне не быть всегда веселым?

В таких условиях, маркиз, в стране любой

Мне, кажется, легко довольным быть собой.

Клитандр.

Но если вам любовь дается так свободно,

К чему же тратить здесь вздыхания бесплодно?

Акаст.

Бесплодно? Черт возьми, ну нет! Я не из тех,

Что сносят холодность и терпят неуспех.

Кто жалок, некрасив, пусть, без ума влюбленный,

Терзается у ног богини непреклонной.

Пусть неудачники, вздыхая без конца,

Слезами размягчить стараются сердца,

Стремясь путем мольбы и длительной осады

Добиться наконец желаемой награды.

Но мне подобные… Я не привык, маркиз,

Чтоб дамы на меня смотрели сверху вниз,

И, как бы ни пленял предмет мой красотой),

Я все же думаю, что я не меньше стою.

Нет! Никого любить не стал бы я в кредит,

Немножко гордости успеху не вредит.

Для равновесия мне нужно — я замечу, —

Чтоб оба мы в любви друг другу шли навстречу.

Клитандр.

Ты думаешь, маркиз, ты здесь весьма в чести?

Акаст.

Я думаю, маркиз, что в том я прав… Прости!

Клитандр.

На чем основано такое убежденье?

Послушай, лучше брось! Ты просто в заблужденье.

Акаст.

Да-да, я обольщен, я прямо ослеплен!

227

Клитандр.

Но почему ты так в успехе убежден?

Акаст.

Я обольщен.

Клитандр.          Твои так смелы упованья…

Акаст.

Я ослеплен.

Клитандр.          Но где надежде основанья?

Акаст.

Я в заблуждении.

Клитандр.                     Ужель она, ответь,

Дала тебе права надежду возыметь?

Акаст.

О нет, отвергнут я!

Клитандр.                     Прошу, ответь без шуток'.

Акаст.

Я вижу лишь отпор.

Клитандр.                     Довольно прибауток!

На что надеешься? О чем твои мечты?

Акаст.

Увы! Несчастен я, зато счастливец — ты.

Моя особа здесь ужасно неприятна,

И я на этих днях повешусь, вероятно.

Клитандр.

Чтоб кончить миром нам, маркиз любезный мой,

Давай-ка мы в одном условимся с тобой:

Кто доказательство вернее дать сумеет,

Что благосклонностью красавицы владеет,

Тому уступит тот, кто будет побежден,

И от соперника его избавит он.

Акаст.

Черт побери меня, маркиз, твой план прекрасен!

Идет! Я на него от всей души согласен.

Но тсс!..

228

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Селимена.

 

Селимена.

Вы здесь еще?

Клитандр.                     Любовь — тюремщик наш.

Селимена.

Я слышала, внизу подъехал экипаж.

Вы не видали — кто?

Клитандр и Акает.

Нет-нет!

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и Баск.

 

Баск.                                                          К вам Арсиноя.

Селимена.

Как! Эта женщина?.. Вот, право, нет покоя!

Баск.

С ней барышня внизу. Прикажете принять?

Селимена.

Что только нужно ей? Я не могу понять.

 

Баск уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Клитандр, Акаст, Селимена.

 

Акаст.

Надеется она иметь на вас влиянье

Своею скромностью…

Селимена.

В душе таит она желание одно —

Кого-нибудь поймать. Да это мудрено!

Чужих поклонников считать ей нестерпимо;

229

Как ни старается, а все проходят мимо.

Вот почему она, в стараньях не успев,

На «наш порочный век» свой изливает гнев

И добродетели стремится скрыть покровом,

Как в одиночестве ей тяжело суровом,

И, жалких прелестей своих спасая честь,

В чем ей отказано — грехом стремится счесть.

Однако был бы ей поклонник очень к месту.

Ведь слабость, бедная, давно таит к Альцесту!

Не может мне она простить любви его,

Приписывает мне хищенье, воровство.

В ней на меня кипят и ревность, и досада,

Едва скрывает их, им дать бы волю рада.

Нет ничего глупей! Я искренне скажу,

Что просто не терплю я дерзкую ханжу

И…

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Те же и Арсиноя.

 

Селимена.

Ах, какой сюрприз! Какими вы судьбами?

Ах, ах! Как жаждала я повидаться с вами!

Арсиноя.

Сказать вам многое давно хотелось мне…

Селимена.

Как рада с вами я побыть наедине!

 

Клитандр и Акаст уходят смеясь.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Селимена, Арсиноя.

 

Арсиноя.

По правде, их уход пришелся очень впору —

Так нашему мешать не будут разговору.

Селимена.

Присядьте!

230

Арсиноя.             Дружбы долг — касаться тех вещей,

Что в жизни нам всего значительней, важней…

Со мной согласны вы, сударыня? Но что же

Благопристойности и чести нам дороже?

Вот почему от вас я правды не таю

И дружбу выказать решила вам мою.

Вчера пришлось мне быть в кругу довольно тесном

И добродетелью особенно известном.

Там речь зашла о вас, и скрыть я не могу,

Что порицали вас в почтенном том кругу.

Толпа вздыхателей, поклонников… и слухи,

Что к их моленьям вы не остаетесь глухи.

Суровых критиков над вами без числа,

И строже судят вас, чем я снести могла.

Вы понимаете, огорчена сердечно,

Я извиняла вас от всей души, конечно;

Я сразу под свою защиту вас взяла,

Ручалась я за вас, что нет в вас тени зла.

Но все ж, вы знаете, есть в жизни положенья,

Которым не найти, как хочешь, извиненья,

И согласиться я — увы! — была должна,

Что в светских россказнях и ваша есть вина,

Что нечто дерзкое есть в поведенье этом:

Уж слишком мало вы считаетесь со светом;

Легко б вы изменить могли привычки те,

Что пищу подают подобной клевете.

Меня не проняли все эти уверенья —

Храни меня господь от тени подозренья!

Но думать принято: «Нет дыма без огня»,

И, право, лучше жить, приличия храня.

Сударыня! Ваш ум порукою мне в этом:

Не оскорбитесь вы моим благим советом

И мне, надеюсь я, поверите, что он

Движением души из дружбы к вам внушен.

Селимена.

Моя признательность, сударыня, безмерна,

231

Совет ваш дорог мне, вы рассудили верно;

Не только за него с