МОЛЬЕР

 

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ТРЕХ ТОМАХ

МОЛЬЕР

 

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ТРЕХ ТОМАХ

 

ТОМ ПЕРВЫЙ

 

МОСКВА,

«ИСКУССТВО»

1985

Переводы с французского под редакцией

Н. М. ЛЮБИМОВА

 

Предисловие

ГИНЗБУРГ и С. И. ВЕЛИКОВСКОГО

 

Комментарии

Г. Н. БОЯДЖИЕВА

 

Художник

М. А. АНИКСТ

 

© Перевод на русский язык, предисловие и комментарии. Издательство «Искусство», 1985 г.

КОМЕДИОГРАФ «ВЕЛИКОГО ВЕКА»

 

Семнадцатый век в истории Франции у самих французов зовется «Великим» и вплоть до наших дней остается точкой отсчета для их национального самосознания. И те, кто размышляют о складе и судьбе французской культуры с горделивым восхищением, тщеславной заносчивостью или ностальгической грустью, и те, кто вглядываются в свою страну и своих соплеменников с тревожным беспокойством, горьким раздражением или запалом ниспровергателей,— все неизменно обращаются к «Великому столетию» как к истоку и образцу. Дело тут не столько в державной мощи и культурном первенстве тогдашней Франции в Европе, сколько в отчетливом выявлении глубинных свойств национального характера, законов национальной жизни, всем последующим ходом событий не опровергнутых и так или иначе на нем отозвавшихся. Сделав все оговорки об опасности подобных размашистых сравнений, позолительно сказать, что эта полоса французской истории в государственно-политическом плане сопоставима с эпохой Петра для России, а в культурном — с пушкинским временем, как бы совместив знаменующие их важные сдвиги в тесном пространстве нескольких десятилетий. В том веке, довершавшем трудную работу предшествующего столетия, выкристаллизовывалось само понятие «Франция»: ее географическая протяженность, внутренняя цельность, язык, правила житейского поведения, тип отношений государства с экономической, гражданской, культурной деятельностью, столицы с провинцией, религиозной морали с мирскими нравами, эстетической рефлексии с художественным творчеством. Но о каком бы пласте ни вести речь, одно свойство «Великого века» проступает несомненно, заключая в себе, быть может, и условие его величия: здесь все еще устанавливается или только-только установилось. Те идеи, нормы, учреждения, привычки, что одерживают верх,

5[1]

еще не застыли в надменной неподвижности, а самоутверждаются со всей молодой энергией.

Порядок абсолютной монархии на это недолгое мгновенье — противовес разрушительному беспорядку гражданских смут и областнической разобщенности, «цивилизующий центр» (по Марксу), а не зловеще-ненавистный «старый порядок», каким он предстанет просветителям и поколению революционеров 1789 года. Управляемые королевскими интендантами французские провинции — это не прежние полуобособленные графства и герцогства, но и не единообразные клеточки будущих департаментов. Аристократы, из непокорных феодалов превращаясь в придворных, еще не сделались расслабленными куклами; буржуа, пока не осознав себя как «третье сословие», поддерживают трон, а не расшатывают его. Католической церкви во Франции уже не страшны всерьез гугеноты, но ее учение вынуждено отстаивать себя во внутренних спорах между ортодоксальной доктриной папского Рима, казуистикой иезуитов и клонящейся к протестантству ересью янсенизма. А там, где философия отделяется от собственно теологии, противостоят друг другу картезианский рационализм и неоэпикурейство Гассенди. С Декартом наука переходит от собирания разрозненных догадок о природе и метафизического раздумья о тайнах мироздания к собственно научному методу теоретически обоснованного эксперимента и систематизации опытного знания. Язык тогдашней литературы устоялся настолько, что к нынешнему французскому он едва ли не ближе, чем к нам русская письменная речь начала прошлого века, но не окован накрепко статьями Академического словаря. Классицистическая поэтика складывается из наглядных уроков мастерства, в нешуточной борьбе, соревновании и взаимопроникновении с барокко, бытовым реализмом, традициями народного фарса. Ее законы не обратились еще в защитное прикрытие для эпигонов, одряхлевшую твердыню, которую спустя полтора столетия будут штурмовать юные бойцы романтизма повсюду в Европе. Центростремительное движение, надолго определившее развитие французского общественного организма и самый уклад французской цивилизации, несет в себе угрозу апоплексии, но поначалу сказывается повышенным тонусом.

При всем величии век не был «золотым» (разве что в буквальном смысле своей приверженности к торжественно раззолоченной роскоши),

6

идиллически безмятежным. Многочисленные и не всегда победоносные военные кампании, пышность дворцовых затей, распри сеньоров с королем и его министрами обходились дорого; расплачивался бедный люд — нищетой, эпидемиями, краткостью жизненного срока. Крестьянские бунты-жакерии вспыхивали тут и там — и погашались с кровавой беспощадностью. Участь наемных рабочих — прослойки, растущей по мере вытеснения средневековой кустарной мастерской мануфактурным производством,— едва ли не еще беспросветнее. Да и умственные занятия были вовсе не безопасны. Наградой за них отнюдь не всегда становилась королевская пенсия и удобная синекура; дело могло обернуться запретом печататься, заточением в Бастилию, телесной расправой, а в исключительных, правда, но все же имевших место случаях — и костром.

Под словосочетанием «Великий век» подразумевается обычно не все XVII столетие, а его срединная часть, приблизительно 30—80-е годы,— от окончательного укрепления кардинала Ришелье как полновластного хозяина страны до отмены Людовиком XIV Нантского эдикта, которым некогда его дед Генрих IV обеспечивал своим былым единоверцам-гугенотам возможность сносного существования в католической Франции. Или, в другой перспективе,— от появления на сцене пьес Корнеля до выхода в свет последнего из литературных шедевров «Великого века», «Характеров» Лабрюйера. Строго говоря, и этот отрезок распадается надвое — считая пограничной чертой начало единоличного правления Людовика XIV после смерти Мазарини (1661) и вступление в литературу тех, кого повелось называть «школой 1660 года»,— Мольера, Лафонтена, Расина, Буало. Первые десятилетия царствования Короля-Солнца и есть апогей «Великого века»; предшествующие годы внутреннего брожения, заговоров и Фронды — предисловие, подготовка к нему. Мольеру выпало жить на самой оси, в самом средоточии этого судьбоносного для Франции времени. Для начала «Великого века» ключевая фигура — Корнель; для его завершения — Расин; Мольер моложе Корнеля на те же полтора десятка лет, на какие он старше Расина. Он не понаслышке был знаком с жизнью едва ли не всех сословий тогдашнего общества, снизу доверху; едва ли не всю страну исколесил из края в край; едва ли не все токи умственных поветрий и художественных поисков через него проходили. И едва ли не все лики времени разыгрывали себя на подмостках его комического театра. Как «Великий век» был фокусом,

7

в котором сошлись лучи национальной истории, так на его комедиографе скрестились лучи национальной культуры. У Мольера ясный разум, «острый галльский смысл», не перерождается в холодную рассудочность, как то случится во французской словесности следующего столетия. Смелое воображение у него не подавлено умозрительным расчетом, но и не отдано на произвол неистовой фантазии, как поведется с романтиков, стократ усиливаясь у их дальних потомков. Точность наблюдений и достоверность рисунка в мольеровских пьесах не распыляются мелочным бытописательством. Здесь горечь умерена добротой, веселость наполнена мудростью, трезвость смягчена надеждой. Как никто из его собратьев-сверстников Мольер воплотил суть и душу «Великого века». Не потому ли и мольеровский театр оказался жизнеспособнее, устойчивее к смене времен и вкусов, чем творения прочих художников XVII столетия? Мольер олицетворяет Францию — и принадлежит всему миру.

 

1

 

В книге парижской церкви Святого Евстахия запись о крещении младенца, который нам станет известен под именем Мольера, помечена 15 января 1622 года. Это значит, что родился он за день-два до этого: в те времена с крещением новорожденных не мешкали. Нарекли ребенка Жаном. Его отец, тоже Жан Поклен, и оба деда были обойщиками, то есть мастерами по обивке тканями стен и мягкой мебели, устройству интерьера. У родителей Мольера собственный дом вблизи Рынка — знаменитого Чрева Парижа, в бойком торгово-ремесленном квартале. Семья растет год от года, но и утраты ее не обходят: умирают в малолетстве дети[2], а вскоре, совсем молодой, и мать, Мари Крессе. Дела же идут, очевидно, неплохо, потому что незадолго до того Жан Поклен покупает должность королевского обойщика и камердинера короля. Это вершина профессиональной карьеры для ремесленника. Когда Жану-Батисту (так стали звать будущего Мольера после рождения его младшего брата Жана), первенцу и наследнику Жана Поклена, исполняется 15 лет, он тоже вступает в цех обойщиков, и отец добивается от короля привилегии, позволяющей ему назначить сына своим преемником. Но к тому дню Жан-Батист уже два года как был учеником Клермонского коллежа, что для обойщика явно излишне и ненужно. Очень вероятно, что,

8

выбирая сыну будущее, Жан Поклен-старший руководствовался не желанием повторить в нем свою судьбу, а совсем иными социальными амбициями.

Занимаясь ремеслом и торговлей, буржуа в тогдашней Франции оставался простолюдином, какое бы состояние он ни нажил, каким бы уважением ни пользовался. Ему были закрыты многие должности, зато приходилось платить налоги и исполнять повинности, от которых дворяне были избавлены. Конечно, и Ришелье и Людовик XIV в заботе о благосостоянии и спокойствии государства, имея к тому же веские основания не доверять аристократической вольнице, благоволят к трудолюбивым рачительным добропорядочным горожанам — купцам, мастерам-ремесленникам, владельцам мануфактур,— обласкивают самых зажиточных и влиятельных из них. Но главное не в символических милостях и личных знаках внимания. Насущное дело власти — попечение о развитии национальной промышленности. За что и возьмется в недалеком будущем особенно рьяно Кольбер — сын суконщика, ставший королевским министром. Кольберовскиѳ законодательные меры, поощрявшие производство и вывоз французских товаров, а ввоз товаров из-за границы сокращавшие, ограждали французских буржуа от конкуренции, помогали им копить деньги, увеличивая тем самым денежные запасы страны. (При взгляде в дальнее будущее, однако, выясняется, что услуги, оказанные Франции политикой Кольбера, скорее двусмысленны: привыкшие к государственной опеке французские промышленники будут заметно уступать в деловой предприимчивости своим собратьям из тех стран, где правительства традиционно предпочитали поменьше вмешиваться в хозяйственную жизнь.) Но при этом социальную свою униженность буржуа, быть может, ощущал еще острее. Силы духа на плебейскую гордость хватало далеко не у всех. А потому богатый буржуа лелеял мечту о дворянстве если не для себя, то хотя бы для своих детей. Мечту эту можно было осуществить разными способами — скажем, породнившись с обедневшим дворянским семейством или просто присвоив дворянское звание без особых на то прав[3]. Но был и более достойный путь наверх. Некоторые должности, преимущественно судейские, давали право на дворянство, точнее, на особый его разряд, называемый «дворянством мантии» (в отличие от «настоящего», родового дворянства — «дворянства шпаги»). Чтобы занять такую должность, нужны были деньги — и соот-

8

ветствующее образование. Вот за этим, скорее всего, и послал Жан Поклен своего старшего сына учиться в Клермонский коллеж.

Коллеж находился в ведении иезуитов и был лучшим средним учебным заведением в Париже. Учебная программа включала в себя естественные науки, древние языки, философию. Познания в античной, преимущественно латинской, словесности — основе тогдашнего образования — давались прочные и разнообразные. Во всяком случае, этих познаний Мольеру хватило чтобы свободно читать в подлиннике Плавта и Теренция, многих других авторов — классических и поздних, поэтов, риторов, историков — и сделать стихотворный перевод поэмы Лукреция «О природе вещей», безвозвратно впоследствии пропавший.

После окончания коллежа Жан-Батист Поклен получил степень лиценциата права и даже выступил несколько раз в суде как адвокат. Путь к чиновничьей карьере был открыт, а в случае неудачи можно было вернуться к родительскому ремеслу. Но ни стряпчим, ни обойщиком Поклен-младший не стал. В двадцать один год он отказался от своих прав на отцовскую должность, взял часть денег из причитающейся ему доли материнского наследства и, освободившись от всех прежних уз и обязательств, пренебрегши всеми трезвыми расчетами на будущее, безоглядно предался своей неодолимой страсти к театру[4].

Первая половина XVII века для театра — время перехода с площадных подмостков на сцены специально оборудованных и более или менее роскошно украшенных залов, от забавы для простонародья — к пище для изысканных умов, от очередной недолговечной поделки — к добротной литературе. Но совершался этот переход двумя основными театральными жанрами, трагедией и комедией, неравномерно. Трагедия имела уже во Франции прочную литературную традицию, а с громким успехом в 1636 году корнелевского «Сида» (вызвавшего сразу бурные рукоплескания и яростные нападки) стала первенствующим жанром. Корнелевские напряженные коллизии, герои, которым по плечу власть над полумиром и даже над самим собой,— все это как нельзя лучше отвечало настроениям времени, отлившимся в философии Декарта с ее верой в возможности человеческого разума и воли, в превосходство поступка, деяния над вялой нерешительностью. А сила убеждения и заразительности, заложенная в самой природе сценического искусства, столь велика, что может сделать из театра грознейшее идеологическое оружие. Прони-

10

цательный Ришелье это понимал. Он построил первое в Париже помещение, специально предназначенное для театра (тот самый зал во дворце Пале-Рояль, где впоследствии, с 1661 по 1673 год, будет играть мольеровская труппа); будучи сам не чужд писательского честолюбия, он пытался искать славы именно как трагический автор. Что важнее, Ришелье распространял на театр свои меры по «огосударствлению» искусства — предвестие той культурной политики, которую будут последовательно проводить при Людовике XIV Кольбер и его преемники. Только что учредив Французскую академию, Ришелье потребовал от нее вмешаться в спор о «Сиде» и вынести официальный вердикт. А несколькими годами позже сделал попытку улучшить социальный статус комедиантов, отверженных в глазах церкви и общества: издал за подписью короля указ, коим предписывалось не вменять актерам в бесчестие их ремесло «в случае, если оные актеры будут представлять театральные действа так, чтобы вовсе в них не было непристойности…». Оговорка многозначительная, имеющая в виду, конечно, комических актеров прежде всего.

Комедия в ту пору была совсем в ином состоянии. Правда, она уже существовала как литературный жанр, сам Корнель начинал свою работу с комедии. Но ранние его пьесы при всех незаурядных достоинствах были тяжеловаты — и попросту не смешны. В комических сочинениях других литераторов встречались удачные шутки, забавные персонажи; и все-таки, желая поразвлечься, парижане обращались к старому площадному фарсу — или шли к итальянцам. Итальянская труппа в Париже ставила спектакли в стиле комедии дель арте — с условными масками, запутанной интригой и множеством трюков, буффонад, шуток, не связанных впрямую с действием, которые импровизировались актерами или извлекались из уже существующего, сохраненного традицией запаса. Итальянцы играли перед публикой не знающей итальянского языка, что заставляло их особенно заботиться о пластической выразительности актерской техники, и без того, впрочем, виртуозной. (В сходном положении оказались в свое время актеры немого кино, сходным образом и преодолевавшие затруднения «бессловесности».) Успех у итальянцев по всей Франции был огромный. Французский же фарс представлял собой коротенькую пьеску с незамысловатым сюжетом, обильно уснащенную солеными словечками, палочными ударами, нескромными жестами, насмешливыми песенками —

11

словом, всем тем, что мы привыкли называть «галльским юмором». Фарсы шли и на театральных сценах — в заключение спектакля, после того как кончалась трагедия; к этому моменту женщины покидали зал. Но в то время когда Жан-Батист Поклен решил стать актером, этот обычай уже сходил на нет. Зато на подмостках ярмарочных балаганов, на бойких торговых перекрестках, у палаток «шарлатанов» — продавцов всяких чудодейственных снадобий, — зазывая прохожих, скакали на канатах плясуны, кривлялись ученые обезьянки, глотали змей фокусники и уличные комедианты разыгрывали свои нехитрые представления.

По свидетельству одного из тех злобных, но неплохо осведомленных пасквилянтов, что будут подсвистывать Мольеру всю жизнь и после смерти, уроки мастерства Жан-Батист брал и в Итальянской комедии (у знаменитого Тиберио Фиорилли, более известного под именем созданной им маски — Скарамуш), и у ярмарочных зазывал. Но начинал он свою самостоятельную актерскую карьеру совсем иначе. Вместе с несколькими столь же неопытными (или неудачливыми) актерами Жан-Батист создает театр, названный без ложной скромности Блистательным. Репертуар Блистательного театра состоит в основном из трагедий; юный Поклен, следовательно, пробует себя в трагическом амплуа. Впрочем, теперь его уже зовут Мольер; это имя впервые появляется на одном из документов Блистательного театра. Сам же театр просуществовал немногим более полутора лет, не выдержав соревнования с двумя профессиональными парижскими труппами — Бургундским отелем и Маре. Это и неудивительно: по всей видимости, среди его основателей только одна актриса, Мадлена Бежар, обладала трагическим дарованием. Театр потерпел финансовый крах, а Мольер, к тому времени уже ставший ответственным лицом в труппе, даже угодил на несколько дней в тюрьму за долги. Когда дела были кое-как с помощью родственников улажены, нужно было решать: либо менять ремесло, либо попытать счастья в провинции. Мольер и немногие из его друзей — Мадлена Бежар, ее сестра и брат — предпочли второй путь. Тринадцать лет странствий по всей Франции сначала в качестве рядового члена бродячей труппы, а затем ее руководителя были для Мольера школой суровой. Но лучший способ накопить душевной стойкости, житейских впечатлений, деловой хватки, профессионального мастерства, наверно, трудно и придумать. Учиться пришлось многому:

12

находить могущественных покровителей, вербовать талантливых актеров и ладить с ними, угадывать зрелищную конъюнктуру в разных частях страны и соответственно составлять маршрут, вести переговоры с прижимистыми и чванными отцами города; а время не слишком благоприятствовало развлечениям — кончалась Тридцатилетняя война, бушевала Фронда. Но главное — следовало вырабатывать умение нравиться публике, тем именно зрителям, которые сегодня соберутся на представление, дается ли оно в замке вельможи или на рыночной площади. Надо было овладевать нелегким искусством «считать пульс толпы». А взамен эта пестрая разноликая «толпа» своим согласным приговором помогла Мольеру разглядеть самого себя, нащупать подлинно бесценный свой дар — дар комического актера. Именно фарсовыми спектаклями Мольер и его товарищи снискали себе славу лучшей провинциальной труппы. Но репертуар требовалось постоянно обновлять и для руководителя кочующей труппы удобнейшим выходом из положения было самому сочинять пьесы — комедии и фарсы, вернее, основную канву для этих «маленьких развлечений», как Мольер их называл. Юноша, видевший себя на сцене Цезарем и Александром, стал фарсером и комедиографом едва ли не поневоле; во всяком случае, мечты о трагедии он еще долго не оставлял. Поднакопив опыта и денег, Мольер и его товарищи в 1658 году решились вернуться в Париж и сделать новую попытку создать свой театр в столице. Культурное первенство Парижа, которое впоследствии обратится в жесткую монополию, к тому времени обозначилось уже явственно и непререкаемо. В Париже — тонкий вкус, правильная речь, изящные манеры; в провинции — грубость, невежество, вульгарность, и, явись у деревенщины претензия подражать столичным образцам, выйдет, скорее всего, не копия, а карикатура. Так что недавним бродячим комедиантам утвердиться в столице было очень непросто. Мольер начал с того, что заручился покровительством брата короля, Месье, получил для своих актеров право называться «Труппой Месье» и добился высшей милости: разрешения показать свое искусство в Лувре, самому королю. Двадцатилетний Людовик XIV был в восторге от мольеровского фарса «Влюбленный доктор», до нас не дошедшего, и обласкал Мольера и его товарищей; отныне они станут частыми гостями в королевских замках.

13

Кроме двора, однако, предстояло еще заслужить расположение «города» — парижской публики. «Труппа Месье» явилась на ее суд со смешанным репертуаром. Когда шли трагедии (по преимуществу корнелевские), успех был весьма посредственный; по некоторым свидетельствам, их просто освистывали. Но Мольер привез с собой из провинции и несколько пьес собственного сочинения — «Шалого», «Любовную досаду». Они-то и принесли труппе пылкое одобрение столичных зрителей, стосковавшихся по веселью. Правда, успехом своим они были обязаны скорее точно угаданному настроению публики и актерскому искусству Мольера, чем его авторскому мастерству.

 

«Шалый» и «Любовная досада» составляют как бы пролог к мольеровскому театру. Первое его действие, «первый круг» мольеровских комедий открывается сочинением, написанным уже в Париже,— «Смешными жеманницами» (1659). По всем своим внешним признакам это фарс: пьеса одноактная, в прозе, с грубоватыми шутками, побоями, раздеванием; она и шла, как обычно шли фарсы, в конце представления после «большой» пьесы; а одну из ролей в ней играл Жодле — последний фарсер парижской сцены, перешедший к Мольеру из театра Маре под занавес своей актерской карьеры. Тем не менее сам Мольер предпочитал называть эту пьесу комедией, очевидно сознавая всю ее значительность и необычность.

«Жеманницы» ошеломляли зрителей своей открытой злободневностью. Русский перевод заглавия эту злободневность не вполне доносит: речь в пьесе идет именно о «прециозницах» и прециозности, а не о жеманстве вообще. Прециозность, царившая в столичных салонах, была одновременно и образом жизни, и манерой одеваться, и философическим размышлением, и стилем искусства. Объединял разнообразные проявления прециозности упрямый отказ признать и принять действительность в ее земном, плотском, то есть низменном и грубом, обличье, в ее природной и социальной подлинности. Хозяйки и посетители прециозных салонов старались создать посреди повседневности некие оазисы идеального, уголки рукотворного парадиза, где все было бы возвышеннее, изящнее, нежнее, не так, как всегда, не такое, как у всех, — иное: чувства, имена, язык, платье[5]. Элитарность прециозного самосознания

14

была хотя и связана с приступами больно ущемляемой сословной гордыни, но им не тождественна: в прециозных гостиных между посвя¬ щенными мелькали люди низкого звания, сама Мадлена де Скюдери, автор романов-учебников прециозной галантности, отнюдь не могла считаться знатной дамой, да и гостиные после разгрома Фронды помещались по большей части не в герцогских особняках, а в домах просвещенных буржуазок. Необходимым условием вхождения в прециозный кружок была, скорее, принадлежность к некоей «аристократии духа». Любви в обществе обитателей искусственного рая полагалось быть долгим, трудным, бескорыстным служением неприступной красавице; беседам — превращаться в нескончаемые диспуты о тайнах сердечных движений; речи, обыденной или поэтической,— изобиловать сложными перифразами; житейскому поведению — отвергать заповеди мещанского здравомыслия. Прециозный салонный идеализм был, в сущности, барочным продолжением давней традиции средневековой куртуазности и ренессансных утопических мечтаний о блаженной жизни в тесном, отделенном от остального мира сообществе избранных, совершенных душой и телом.

С точки же зрения того самого презренного здравого смысла, принятой автором «Смешных жеманниц», эти изысканные претензии выглядели бредовыми химерами, за которыми в лучшем случае скрывалось легкое помешательство, в худшем — лицемерное притворство. Ни подлинного благородства души, ни подлинной тонкости вкуса, ни подлинной телесной красоты, ни даже подлинной учтивости — все кривлянье, румяна, подделка.

Салоны почувствовали себя задетыми: по слухам, некий знатный завсегдатай альковов пытался воспрепятствовать представлениям «Смешных жеманниц» ; так или иначе, пьесу, делавшую большие сборы, дважды на некоторое время снимали с афиши. Но Мольер поспешил заверить, что он имел в виду не блистательных столичных дам, элегантных кавалеров и остроумных стихотворцев, а неуклюжие провинциальные пародии на них. Заинтересованные лица предпочли удовольствоваться таким объяснением, и дело на сей раз кончилось худым миром.

Между тем мольеровское понимание прециозности не исчерпывалось разоблачительным гротеском. «Смешные жеманницы» заканчиваются проклятиями Горжибюса по адресу «виновников помешательства» юных девиц — «романов, стихов, песен, сонетов и сонетишек»,— и Горжибюс

15

здесь воплощает здравый житейский взгляд на вещи, а слова эти звучат как естественный вывод, «мораль» пьесы. В следующей комедии Мольера, поставленной всего через пять месяцев после «Жеманниц»,— «Сганарель, или Мнимый рогоносец» — персонаж, носящий то же имя Горжибюс и исполняющий ту же роль отца молодой девушки, с той же яростью обрушивается на «глупые книги», «романы», требуя читать одни лишь нравоучительные сочинения. Но теперь этот защитник вековечных семейных устоев выставлен жестоким и смешным деспотом, а все сочувствие отдано влюбленной дочке, потребительнице тех самых «сонетишек».

Разгадка такой непоследовательности в неоднозначности самих прециозных умонастроений. Прециозная утопия не просто порождала смехотворные ужимки, несуразные моды и напыщенные речи. Она противостояла действительности, достаточно суровой в том, что касалось семейного, имущественного, правового положения женщины. И хотя во Франции женщина пользовалась несравненно большей свободой, чем в других странах тогдашней Европы, свобода эта распространялась только на способы времяпрепровождения, да и то в одних лишь светских кругах. Зато во всех жизненно важных вещах девушка целиком зависела от воли отца, жена — от воли супруга. Прециозныѳ мечты о владычестве дамы над пылким воздыхателем были оборотной стороной реальной униженности женщины в браке. Салонные амазонки доходили до идей самых крайних, вроде отмены брачных уз как таковых или замены их временным, «пробным» супружеством; увидеть в них прообраз нынешних феминисток было бы не такой уж натяжкой. Мольер смеялся над прециозницами, когда они пытались идти наперекор установлениям природы и здравого смысла; он был их союзником, когда они защищали свои природой и здравым смыслом данные права. Однако понятия «здравого смысла» и «природы» сами по себе, равно как и соотношение между ними, можно истолковывать по-разному, и как раз в умственной жизни французского XVII столетия расхождения по этому поводу составляют едва ли не главный предмет напряженных споров, на каком бы уровне мысли они ни велись — теологическом, философском, моральном, эстетическом. Либо здравый смысл, разум, которым от природы все люди наделены поровну, один способен вырабатывать ясные и отчетливые суждения о мире, постигать универсальные

16

его законы и служить человеку надежным руководителем, как настаивал Декарт. Либо нам следует сообразовываться со свидетельствами чувственного опыта в его всякий раз неповторимой телесности и лишь приблизительной истинности, как полагал Гассенди. Либо человеческая природа после грехопадения Адама и Евы насквозь, беспросветно порочна, как утверждали янсенисты, и тогда все борения духа ничего но меняют в судьбе души, спасение ее возможно только посредством благодати, даруемой немногим избранным согласно предопределению, божественному промыслу, а не в награду за усилия разума и воли. Либо напротив, как возражали ортодоксальные богословы, первородный грех не полностью перечеркивает свободу человеческой воли, и действие благодати предполагает сознательное сотрудничество личности.

Подобные вопросы отнюдь не заперты наглухо в области отвлеченного умозрения. От их решения зависит множество других, принадлежащих уже непосредственно каждодневной морали и художественной практике. Заслуживают ли естественные наклонности и порывы доверительного уважения или опасливого подавления? Велико ли расстояние между верным пониманием и достойным поступком, между заслугой и воздаянием? Кому и на каких условиях открывается доступ к истине? Должно ли искусство сосредоточиться на умопостигаемых вечных сущностях или на пестроте преходящих вещественных подробностей? Вменяется ли художнику в главную задачу умелое и неукоснительное выполнение общеобязательных рабочих правил мастерства или озабоченность результатом своих трудов в восприятии читателя, слушателя, зрителя?

Мольер, конечно, не был ни философом, ни теоретиком искусства (хотя программных высказываний в его сочинениях немало), и искать у него последовательно продуманных ответов на мучительные недоумения века напрасно. Но он был ими озабочен не менее своих собратьев, работавших в «серьезных» жанрах — трагедии, моралистическом размышлении-максиме, эстетическом трактате,— только, разумеется, на особый лад. Любое учение занимало его прежде всего в своих социальных, то есть межчеловеческих и общественных, претворениях и последствиях. Не следуя строго, неуклонно ни одной философской доктрине, он многое из разных источников, из самого воздуха эпохи впитывал и переплавлял в собственное, мольеровское мирочувствие, никаким однознач-

17

ным термином не определяемое. Позднейшие биографы, основываясь на противоречивых рассказах о личных связях и пристрастиях Мольера, рисуют его то учеником Гассенди, то приверженцем Декарта. Но судить о воззрениях по кругу знакомств вообще небезопасно, а парижские друзья Мольера вовсе не держались единой системы взглядов: среди них был и поэт Шапель, вольнодумец и дебошир, воспитанник Гассенди, и ревностный картезианец физик Рого, и преданно сочувствовавший янсенистам будущий «законодатель Парнаса», а в ту пору начинающий сатирик, Буало, и аббат Лa Мот Ле Вайе, сын философа-скептика из числа последователей Монтеня[6]. Единственное достоверное свидетельство об образе мыслей Мольера — это тексты его комедий, а в них — не только философические монологи, но сам ход действия, облик персонажей, строй языка, короче, сама плоть пьесы, отпечаток духа автора[7].

 

Начало мольеровской зрелости отмечает «Урок мужьям» (1661). Имя главного героя пьесы, Сганареля, уже являлось у Мольера. От комедии к комедии зовущийся этим именем персонаж будет, конечно, обретать различные черты, но какие-то его свойства остаются постоянными и придаются даже тем лицам, которые названы иначе — от Арнольфа из «Урока женам» до Аргана из «Мнимого больного». Их связует неумение видеть вещи в подлинном свете, прямо-таки маниакальная зачарованность своими заблуждениями, наивное самодовольство, подозрительность, и как следствие всего этого — отчужденность от окружающих, неприспособленность к нормальной жизни, замкнутость в призрачном внутреннем мирке. Сганарель из «Урока мужьям» яростно отстаивает свое право не быть «как все», не прислушиваться к чужому мнению о себе, не интересоваться происходящим за стенами его дома, не придерживаться стеснительных правил вежливости, не одеваться по неудобной моде и, главное, не признавать того, казалось бы, очевидного обстоятельства, что любезные его сердцу былые времена прошли и на дворе сегодняшний день[8]. И точно так же он не желает замечать, что его морочит та, кого он собирается сделать своей женой. Отношение к женщине — главная тема пьесы и всего «первого круга» мольеровских комедий — и есть тот оселок, на котором проверяется правота Сганарелева «консервативного нонконформизма». Старо-

18

заветное тиранство, ревнивая мнительность, запрет на знакомства, развлечения, наряды подвигают юную воспитанницу Сганареля на бунт, кончающийся ее победой и посрамлением упрямого безумца-деспота. Напротив, либерально-терпимая система Ариста, основанная на доверии к естественным чувствам и желаниям молодой девушки, на готовности подчиниться ее выбору, на признании «света», общества законным авторитетом в вопросах поведения и лучшей школой воспитания, приносит чудесные плоды, и его подопечная по доброй воле предпочитает заботы своего убеленного сединами покровителя домогательствам всех красавцев вертопрахов; здравый смысл (Ариста) оказывается, таким образом, в полном согласии с природными влечениями (Леоноры).

Строгая, «геометрическая» симметрия в построении «Урока мужьям»: два брата-опекуна — две сестры-воспитанницы, две системы взглядов — два противоположных результата; убежденность в том, что правильно избранная «метода» без осечки дает желаемый исход в любом деле, даже в любви; уважение к принятым в общежитии мнениям; вера в превосходство умеренного, срединного пути над крайностями — поистине, дух картезианского трезвого оптимизма витает над первой зрелой комедией Мольера. Уже полтора года спустя, в «Уроке женам», будут ощутимы иные, более тревожные, нотки. Но между этими двумя пьесами произошло событие, очень важное в жизни Мольера и бросающее особый свет на оба «Урока».

Мольер женился. Арманда, новобрачная, — сестра его давней подруги Мадлены Бежар; таково ее официальное гражданское состояние. Но она моложе Мадлены более чем на двадцать лет; даты смерти их отца и рождения Арманды точно не известны; во всяком случае, Арманда родилась уже после отцовской кончины, а их с Мадленой матери к тому времени было под пятьдесят; Мадлена никогда не пользовалась безупречной репутацией. Все это дает повод злопыхателям (и даже, увы, кое-кому из друзей) утверждать, что Арманда не сестра, а дочь Мадлены. Дальше этого, однако, вначале не идет никто: предположение, что Мольер сам был отцом своей жены,— позднейший навет. Разбирательство «дела Арманды» продолжается и в наши дни, но безусловно неопровержимых, решающих доказательств в пользу какой-либо версии нет. Почти все юридические документы за то, что Арманда — сестра Мадлены; почти все свидетельства современников за то, что она Мадлене дочь.

19

Но, в сущности, любая разгадка мало что меняет в понимании мольеровской судьбы, тем более — его комедий. Важнее другое, то, что нам известно неоспоримо. Как бы то ни было, Мольер связал свою жизнь с женщиной вдвое его моложе, которую он знал ребенком, в воспитании которой, возможно, принимал участие. По единодушным отзывам и приятелей и недругов, Мольер был хрупкого здоровья и нрава задумчивого, меланхолического, склонного к ревности и раздражительности; Арманда же — легкомысленна, кокетлива и хотя не ослепительно красива, но по-своему очень привлекательна. Очевидно, что безоблачного супружеского согласия такое сочетание не сулило.

Истолкователи романтического склада видят в мольеровских пьесах — от «Урока мужьям» и «Урока женам» до «Мещанина во дворянстве» и «Мнимого больного» — рассказ о семейных неурядицах самого Мольера, стон его раненого сердца. И впрямь нелегко представить себе, к примеру, что человек сорока лет дважды, за несколько месяцев до и через несколько месяцев после свадьбы с девятнадцатилетней девушкой, берется за перо, чтобы поведать, как пожилой опекун хотел жениться на молоденькой воспитаннице,— и никак эти истории с собственным опытом не соотносит. Но когда Мольер разыгрывает на подмостках повороты своей судьбы, вскрывает тайны своей души — это не романтическая исповедь неповторимой личности, а суждение об общей нашей человеческой природе, осмысление общей нашей человеческой участи.

«Урок женам» (1662) и продолжает, и развивает, и усложняет мысли «Урока мужьям» — тем прежде всего, что добавляет противоречивой психологической многомерности и социальной определенности характерам. Арнольф требует от Агнесы не только полной покорности, потому что удел женщин — повиноваться, но и искренней благодарности, потому что ее, крестьянку, берет в жены буржуа. Впрочем, сам он, сменив собственное имя на другое, звучащее более аристократично, хотел бы, чтобы его числили по «благородному званию»,— вот и первый мольеровский мещанин во дворянстве. Но у Арнольфа тщеславие рождается не только социальными претензиями, а и беспокойной потребностью в самоутверждении, жаждой ежесекундно ощущать, что он мудрее, предусмотрительнее, тверже всех прочих, следовательно, всех достойнее уважения, послушания — и любви. Поначалу не отсутствие нежности к нему в сердце избранницы, а ее возможная супружеская

20

неверность представляется Арнольфу самой страшной бедой: ведь в таком случае будет задета его честь. Честь в «Уроке женам» — не «слава», поиски которой заставляли героев Корнеля, ровесников Фронды, совершать ослепительные подвиги; это вечно гложущее, ненасытное самолюбие[9], что станет главной пружиной человеческих поступков и тайной основой человеческих чувств в беспощадных «Максимах» разочарованного недавнего фрондера герцога де Ларошфуко («Максимы» обдумывались приблизительно тогда же, когда создавался «Урок женам»).

Да и вся пьеса могла бы служить распространенной вариацией на тему, заданную афоризмом Ларошфуко: «Страсть нередко превращает хитроумнейшего из людей в простака, а простаков делает хитроумными». К чему вся осторожность и рассудительность Арнольфа, когда у него не остается сомнений, что он как обыкновенный смертный влюблен в молоденькую девочку? Куда деваются его властность и самообладание, когда он унижается до смешных и жалких молений? Громок ли голос разума, когда в чертах обманщицы Арнольф различает одну лишь прелесть? А в наивной простушке Агнесе вместе с любовным огнем просыпается изобретательность, и смелость, и логика, с которой не совладать многомудрому Арнольфу. И вправду, чем кроме бессильного бешенства может ответить Арнольф, сам охваченный безрассудной страстью, на незамысловатый Агнесин вопрос: «Легко ли сердцу в том, что мило, отказать?»

Конечно, ответы на такие вопросы давно придуманы, и Арнольфу они отлично известны. Их дают правила религиозной нравственности, которые он как будто бы и пытается внушить Агнесе. Но в устах Арнольфа христианская проповедь располагает лишь одним доводом — угрозой вечных мук — и обращается просто в плетку для души, еще одно орудие себялюбивого принуждения. О сути евангельских заветов самоотречения и смиренной кротости он и не вспоминает, и уж тем более не приходит ему в голову обратить их к самому себе. А духовное насилие оказывается перед натиском природного влечения столь же малодейственным средством, как и насилие физическое. Природа в «Уроке женам» тем не менее не слепая необузданная стихия, пробуждающая разум лишь для того, чтобы и его заставить себе служить. Агнесино сердце указало именно на того, кого выбрал бы и самый трезвый расчет. Агнеса, правда, не совсем «чистый эксперимент»:

21

по непростительной оплошности Арнольфа она обучена грамоте, ей известны какие-то правила обхождения. Но вот рядом с ней пара слуг, видимо, недавних крестьян, неотесанных, косноязычных, туповатых и трусливых,— так сказать, «сырая природа», и притом воспринимаемая без всякого руссоистского умиления. А между тем им дано в потемках Арнольфовых душевных хитросплетений, сквозь фарисейскую суровость его разглагольствований, ясно разглядеть эгоистическую, собствен¬ ническую изнанку его ревнивых метаний. Природа распределяет дар здравого смысла между всеми своими детьми независимо ни от сословия, ни от книжной выучки.

Иное дело, что дар этот следует использовать умело. О чем и напоминает персонаж, других обязанностей в пьесе, в сущности, не имеющий, — Кризальд. Присутствие Кризальда подчеркивает, что Арнольф был в какой-то миг еще волен изменить ход событий и потому несет за них ответственность, что ложный путь, в конце которого его ждут позор и муки, Арнольф избрал сам. И все же — сентенция «сам виноват» обычно если и удовлетворяет чувство справедливости, то не вовсе заглушает чувство сострадания к жертве собственных ошибок и пороков. Сомнения в том, что все на этом свете однозначно разрешимо, что мы всегда властны справляться с нашими страстями и слабостями, уловимы в «Уроке женам»; но пока они пробегают лишь тенью, смутным предчувствием, всерьез не омрачая веселья и не колебля бодрой веры в силу добрых человеческих задатков.

Успехом «Урок женам» пользовался неслыханным. Но столь же громкой оказалась ссора вокруг пьесы, вспыхнувшая сразу же, чуть ли не в день премьеры. В нее так или иначе ввязались все те, кого Мольер успел задеть и обеспокоить за четыре с лишним года своего пребывания в столице,— а таких было множество. Непосредственными участниками этой перепалки стали актеры Бургундского отеля, со времен «Смешных жеманниц» раздосадованные мольеровскими уколами (и еще больше — шумной популярностью мольеровской труппы и ее солидными сборами)*, а также начинающие, искавшие известности любой ценой литераторы. Психологическая подоплека их действий очевидна: зависть к чужой удаче

22

и надежда добыть для себя толику чужой славы. Но их доводы от того не становятся менее любопытными — и потому, что свидетельствуют об укорененных в умах представлениях, и потому, что самому Мольеру они дали повод внятно высказать собственные установки.

«Урок женам», по мнению недоброжелателей, дурная комедия, поскольку прежде всего вообще не ясно, комедия ли это. В ней мало действия и много разговоров; ее главный герой, вместо того чтобы непрестанно забавлять зрителей, то выказывает способность к великодушным поступкам, то впадает в непритворное отчаяние, «так что непонятно, следует ли смеяться или плакать на представлении пьесы, которая словно бы предназначена вызывать жалость одновременно с весельем». Но вместе с тем она набита непристойными намеками, оскорбляющими стыдливость прекрасного пола и уместными лишь в ярмарочном балагане, изобилует неправдоподобными случайностями в развитии сюжета и неправдоподобными чертами в обрисовке характеров (ревнивец не стал бы приглашать друга отужинать в обществе его невесты; пылкий влюбленный не удовлетворился бы тем, что взял у предмета своей страсти ленточку). А правила драматического искусства, предписанные самим Аристотелем, если и соблюдаются, то неловко и нарочито — и тоже в ущерб правдоподобию. Да и чему, собственно, Мольер обязан своими успехами? Он просто выскочка, крадущий сюжеты из чужих сочинений, а характеры берущий из записок-наблюдений над нравами, стекающихся к нему со всех сторон. Он играет на испорченном вкусе нашего века, разучившегося ценить высокую трагедию, а комедию готового вернуть к площадному фарсу.

Вдобавок ко всему Мольера впервые открыто обвинили в неуважении к религии. Ведь как ни толковать Арнольфовы наставления Агнесе, но упоминания об адских кипящих котлах звучат со сцены уморительно, а «Правила супружества» явно передразнивают всякие назидательные духовные сочинения, в огромном количестве распространявшиеся в то время,— и даже, возможно, покушаются на библейские Десять заповедей.

Громогласное кощунство такого рода в XVII веке было, разумеется, немыслимо. Но в житейском существовании устои благочестия зачастую если не подрывались, то обходились — особенно среди столичной аристократической молодежи. И первый пример тут подавал сам король. Он был тогда в разгаре страсти к юной прелестной мадемуазель де

23

Лавальер и вовсе не собирался стеснять себя законами семейственной добродетели, говоря словами Агнесы, «отказывать сердцу в том, что мило». «Молодой двор» — приближенные Людовика XIV, фрейлины его очаровательной невестки, Генриетты Английской, — предавался развлечениям и удовольствиям без особой оглядки на церковные строгости. Были у короля с церковью расхождения и более серьезные, политического порядка. Папский престол притязал не только на право неограниченного вмешательства в жизнь французской церкви, но и на авторитет в мирских, государственных делах. И то и другое было бы чувствительной помехой королевской власти, и Людовик XIV решительно такие притязания отвергал.

Но еще силен был и «старый двор» — окружение королевы-матери, Анны Австрийской, которая, как это часто бывает, прожив жизнь достаточно бурную и пеструю[10], на склоне лет пришла к самой истовой набожности[11]. Поведение сына глубоко ее огорчало; ей не дано было знать, что и он в свой черед под старость оставит все прежние привычки и кончит дни в мрачном и чинном благонравии. А пока ничто такого исхода не предвещало, Анна Австрийская отчаянно — и тщетно — искала любых средств образумить Людовика. Союзников и единомышленников у нее было немало. Тем не менее подозрения в вольнодумстве центром спора вокруг «Урока женам» не стали. Главная тяжесть обвинений против Мольера сосредоточивалась, помимо профессиональной стороны дела, на обстоятельствах его личной жизни, отношениях с Мадленой и Армандой (остроты, которыми присяжные скромники осыпали Мольера, своей непристойностью оставляли далеко позади двусмысленные шутки из «Урока женам»). В конце концов Монфлери, актер Бургундского отеля на роли героев, подал королю записку, в которой объявлял, что Мольер «жил с матерью (Мадленой) и женился на дочери (Арманде)». В ответ король согласился стать крестным отцом новорожденного первенца Мольера и Арманды; крестной матерью была Генриетта Английская. Жест эффектный, и после такого красноречивого свидетельства монаршего благоволения врагам Мольера не оставалось иного выхода, как замолчать, выжидая следующий удобный миг для нападения. И сам Мольер, защищаясь, постарался упреков в безбожии коснуться по возможности осторожно и вскользь — до времени[12]. Две пьесы, которые

24

составляют его реплику в полемическом диалоге — «Критика Урока женам» и «Версальский экспромт», — посвящены почти исключительно обсуждению вопросов ремесла. В сущности, спор между Мольером и его противниками идет о поэтике того утверждающегося стиля в искусстве, который потомки назовут классицизмом.

На уровне исходных мыслительных положений, осознанно ли принятых или бессознательно усвоенных, сходятся все: постигать бытие значит прощупывать за бесконечным разнообразием его преходящих явлений некую устойчивую, постоянно его определяющую основу. Сложные «задачи на миропонимание» предлагается решать алгебраическим путем, «с иксами», а не арифметическим, с конкретными числами. Картезианская посылка о наличии таких общеобязательных законов, о возможности и необходимости их вычленения так или иначе разделяется отцами классицизма и сказывается даже там, где упорядочивающую схему разглядеть как будто труднее всего. Например, в отношении к живой природе: внутри парковых оград она состоит из правильных овалов прудов, прямых линий аллей, пирамид деревьев. Или в подходе к языку: янсенисты для воспитанников созданных ими школ разрабатывают грамматику, не просто описывающую особенности разных языков, но пытающуюся установить их единые законы*.

В классицистической словесности такой склад мироосмысления отзывался в первую очередь на том, что составляло главный предмет ее забот: на понимании человеческой природы, то есть неизменной, общей всему роду людскому сущности, проявляющейся в четко распознаваемых типах-характерах. Правдоподобие, в отсутствии которого укоряли Мольера, и есть соответствие свойств и поступков персонажа той идее его «типа», что уже сложилась в головах зрителей. Возражая своим противникам, Мольер справедливость самого такого понятия как будто сомнению не подвергает. Для него тоже очевидна возможность расчленить человеческую толпу на вереницу знакомых «типов»: ревнивец, влюбленный, порядочный человек, кокетка, ханжа… Ведь «задача

25

комедии», по его словам,— «рисовать человеческие недостатки вообще», «изображать нравы, не касаясь личностей».

Спор набирает остроту не столько в понимании связи обобщенного «типа» с отдельной «личностью», сколько в толковании самой сути каждого характера, возможного сочетания внутренне присущих ему качеств. Мольеровские психологические представления много гибче, сложнее, изощреннее, чем у его хулителей. На свой лад и Мольер в какой-то мере прикасается к тому парадоксу сопряжения бездн в человеческой душе, которому посвящены многие страницы паскалевских «Мыслей» (в год «Урока женам» еще не опубликованных, но уже написанных). У Мольера кроме одной определяющей, «заглавной», «опознавательной» черты человек может обладать и другими, побочными, разнящимися и даже противоположными. «Комическое лицо» оказывается способным «совершить поступок, приличествующий человеку порядочному». Влюбленный каким бы серьезным и разумным существом он ни был, в пылу страсти ведет себя смехотворно. Комический эффект пьесы («Урока женам», в частности) в том и состоит, что подчеркивается кажущаяся несогласованность между собой слов и действий, замыслов и результатов.

И еще одну существенную оговорку делает Мольер в рассуждениях о «всеобщности» своего искусства. Нравы и пороки, которыми оно занято, — это по преимуществу нравы и пороки своего века; общество, которому оно протягивает зеркало,— современное общество. Тут и ответ на удрученные сетования и язвительные выпады поклонников трагедии: противопоставление своего «исторического реализма» творчеству, основанному на вольном полете воображения, Мольер осмысляет как противоположность двух драматических жанров. Трагедии — выводить на сцену героев и богов, возвышенные чувства и подвиги, «пренебрегать истиной ради чудесного»; комедии — «изображать обыкновенных людей», людей своего времени, и так, чтобы портреты, написанные с натуры, выходили похожими. Само по себе разграничение жанров опять-таки вполне согласуется с жесткой эстетической разверсткой классицизма. Но того почтительного трепета, который по иерархии должно бы «низшему» жанру испытывать по отношению к «высшему», у Мольера вовсе не чувствуется[13]. Напротив, ремесло комедиографа представляется ему более трудным — именно из-за более прочного

26

прикрепления комедии к действительности, следовательно, возможности оценивать достоинства комедийного живописания, сличая его с оригиналом.

По Мольеру, в такой поверке искусства вещами, ему внеположными, и руководствоваться нужно не внутренними законами ремесла. Цель автора — нравиться публике; а если при этом нарушаются «правила», тем хуже для правил. Да и сами правила — всего лишь соображения здравого смысла, итог непосредственных наблюдений над творениями искусства, а не предшествующие творчеству заповеди; «и тот же самый здравый смысл, который делал эти наблюдения в древние времена, без труда делает их и теперь». При этом здравый смысл зиждется на свободном доверии к собственным ощущениям, собственному чувственному восприятию. Но вкусового произвола, разнобоя зрительских прихотей Мольер не опасается, поскольку здравый — «здоровый», «неизвращенный» — смысл и у него полагается всегда равным самому себе и присущим большинству природным даром. Поэтому большинство единодушно между собой и всегда право, «вся публика не может ошибаться». Носителями здравого смысла в зрительном зале оказываются для Мольера равно придворные и горожане, вельможи, занимающие кресла на самой сцене, и стоячий партер (хотя, конечно, и самоуверенного болвана можно встретить среди любой части публики). Этому сообществу здравомыслящих противостоит лишь одна каста — педанты, «знатоки», то есть те, кто претендует на обладание особенным, скрытым от непосвященных знанием, а потому и на исключительное право суждения. Мольер же, по роду занятий как будто сам к этой касте принадлежащий, предпочитает скорее быть слугой для короля и шутом для толпы, чем товарищем мудрствующих шарлатанов. Он, так сказать, профессионал-отступник; потому так и яростны нападки собратьев-литераторов на него, зато ему аплодируют и двор, и город.

Гармония между автором и зрителями, основанная на согласном признании здравого смысла их общим наставником и судьей, дает драматургу уверенность в том, что его слова, обращенные к залу, будут поняты, его смех подхвачен, его уроки восприняты*. «Воспитание»

27

зрителя потому и возможно, что пороки суть отклонения от здравого смысла, на которые надо указать, чтобы вразумить заблуждающегося или хотя бы других оберечь от следования дурному примеру. Театр — школа: с таким представлением о миссии драматического искусства Мольер приступает ко «второму кругу» своих комедий, составляющему как бы трилогию, в которой он будет впрямую размышлять о самом главном — о вере и безбожии, о нравственности и доброте, о законах человеческого общежития.

 

2

 

Каждая из пьес, трилогию образующих, словно бы посвящена одному типу, на сей раз определяемому не столько психологическим складом, сколько складом миропонимания. Их можно обозначить так: Святоша («Тартюф»[14]) — Безбожник («Дон Жуан»[15]) — Моралист («Мизантроп»). Едва ли Мольер сознательно задавался целью такой триптих создать, и возникали эти пьесы при обстоятельствах очень несхожих. Но несомненно, что взгляд Мольера в зрелые его годы обращен в глубь духовной жизни соотечественников, в самое ее средоточие, а потому неминуемо должен был встретиться с этими тремя лицами, воплощающими три вечные пути самоопределения человека в мире.

«Тартюф» (либо в изначальном своем, не дошедшем до нас варианте, либо просто в неоконченном виде) был впервые разыгран перед королем и двором в Версале в 1664 году. А почти за месяц до того парижское отделение Общества Святых Даров* на своем секретном заседании постановило всеми средствами препятствовать постановке никем еще не виденной, известной лишь по слухам комедии. Выполнить это решение хотя и на время, но удалось: «Тартюф» был под запретом почти пять лет. Француз-

28

ская церковь в своем приговоре «Тартюфу» была единодушна, как редко в каком деле. Иезуиты (хотя и считавшие комедию сатирой на янсенистов) и янсенисты (хотя и полагавшие, что мишенью мольеровских насмешек были иезуиты), архиепископ Парижский (грозивший своей пастве отлучением от церкви за любую попытку ознакомиться с «Тартюфом») и безвестный кюре (требовавший сжечь сочинителя-святотатца на костре), президент Парижского парламента, член Общества Святых Даров (запретивший представления пьесы) — все вносили в преследование «Тартюфа» посильную лепту. С такой коалицией и король в открытый бой долго вступать не смел, предпочитая оказывать Мольеру поддержку окольно.

Между тем, судя по подзаголовку «Тартюфа», речь в комедии идет о «Лицемере» (первая версия пьесы) или «Обманщике» (окончательный вариант). А в том, чтобы обличать с подмостков лицемерие и лживость, как будто нет ничего предосудительного с точки зрения самой строгой морали. Будь эта пьеса просто историей о том, как ловкий плут прикинулся другом хозяина дома и зарился на его состояние, сватался к его дочери и обольщал жену, едва ли ее постановка превратилась бы в дело государственной важности. Но фальшь и притворство сами по себе как раз в «Тартюфе» Мольера не слишком занимают. Суть же в том, чем именно привораживает Тартюф своего легковерного благодетеля, какую именно личину надевает. Тартюф не вообще лицемер, он пустосвят, ханжа; так, во всяком случае, определял его сам Мольер, обороняясь от обвинений в посягательстве на подлинную веру и подлинное благочестие.

Две реплики Тартюфа дают исторически очень внятное обоснование его образа мыслей и действий:

 

«Круг совести, когда становится он тесным,

Расширить можем мы: ведь для грехов любых

Есть оправдание в намереньях благих.

……………………………..

Замучите себя вы в сокрушеньях поздних

О том, что нанесли обиду небесам,

Мне указав на дверь».

(Пер. М. Донского)

29

Оправдание «любых грехов» «благими намерениями» — одно из положений казуистической морали, утверждавшейся иезуитами и в расхожем словоупотреблении по сей день с иезуитами связываемой[16]. Но противопоставление «грехов», очевидных поступков — намерениям, тайным движениям души, основано на противопоставлении морали «земной», поверяемой человеческим разумом, — морали «небесной», верооткровенной. Такой разрыв, христианству исконно присущий, можно толковать по-разному, подчеркивать или сглаживать. Некоторые течения католицизма (в частности, иезуитский орден) в пору Контрреформации были тем снисходительней и терпимей к мирским слабостям, чем решительнее отстаивали превосходство верополагаемых доблестей над мирскими добродетелями. Нарушения умопостигаемых этических норм не столь уж страшны — это грех, конечно, но грех простительный,— если не наносят ущерба славе божией, тем более если ради нее и совершены. Но, в то время как заповеди светской морали (какой бы из ее кодексов ни принимать) и их исполнение поддаются суду людской мудрости, распознать, что послужит к возвеличению, а что — к умалению славы божией, гораздо труднее. Католическая церковь предлагала тут мирянам критерий простой и ясный: ко славе божией все то, что ко благу самой церкви и каждого ее служителя, причем под благом понималось не только укрепление духовного авторитета, но и накопление бренных богатств. Интересы любого человека в сутане и с тонзурой на голове* приравнивались к интересам Церкви, а те в свою очередь отождествлялись с интересами Всевышнего. Потому и Тартюф чувствует себя в полном праве сказать, что, указав на дверь ему, Оргон оскорбляет небеса. Речи Тартюфа выдают его сходство с теми иезуитами-казуистами, что несколькими годами раньше были мишенью язвительных обличений Паскаля, защищавшего своих друзей-янсенистов в «Письмах к провинциалу». Но и янсенисты не то чтоб вовсе не имели оснований обижаться на Мольера. Их самих и тех, кто к ним был близок, подозревать в показ-

30

ной и корыстной набожности не приходилось, как не приходится сомне ваться в искренней вере Оргона, прилежного Тартюфова ученика. И то, что Оргон усвоил из уроков Тартюфа, хотя и переложено на потешный язык недалекого буржуа, пытающегося рассуждать об отвлеченных материях, по сути, родственно янсенистскому ужасу перед греховностью человеческой природы и отвращению к посюстороннему тленному миру:

 

«Мне внушил глагол его могучий,

Что мир является большой навозной кучей.

Сколь утешительна мне эта мысль, мой брат!

Ведь если наша жизнь — лишь гноище и смрад,

То можно ль дорожить хоть чем-нибудь на свете?

Теперь пускай умрут и мать моя, и дети,

Пускай похороню и брата, и жену —

Уж я, поверьте мне, и глазом не моргну».

(Пер. М. Донского)

 

Не допуская возможности наведения мостов над бездной, разделяющей небо и землю, отойти от земной суеты, презреть все земные блага и радости, разорвать все земные, природные узы — янсенистам и «янсениствующим» такое жизненное решение было очень по душе. Оргон, новообращенный, делает лишь первые, но очень существенные шаги в эту сторону. Он изгоняет из дому сына и лишает его наследства, все свое состояние отписывает в дар Тартюфу (который, разумеется, даст «деньгам оборот весьма похвальный» — «на благо ближнему, во славу небесам»: почти дословно воспроизведенный девиз Общества Святых Даров), разрушает помолвку дочери с любимым, а главное — закрывает свое·сердце для любого естественного порыва. Последствия Оргонова просветленья с точки зрения житейской, земной морали губительны для его семейства, и в этом смысле не так уж важно, притворяется ли Тартюф или он взаправду «не от мира сего». Будь Тартюф и впрямь богомольный бессребреник, могло бы произойти все то же самое*.

31

Дело в «Тартюфе» идет, очевидно, не столько о лицемерии, не столько даже об иезуитах или янсенистах, сколько о самой набожности, о самой религии. Точнее — об определенных способах религию исповедовать. Свой способ предлагает и Клеант, лицо, также введенное в пьесу позднее в качестве «человека истинно благочестивого». В действии Клеант прямо не участвует, вся его роль сводится к пространным монологам, и его легко можно было бы счесть просто резонерствующим манекеном, если бы не само содержание его речей, для Мольера отнюдь не случайное и не отписочное.

Их суть может быть лучше всего изложена словами анонимного «Письма о комедии Обманщик», появившегося две недели спустя после запрещения «Тартюфа» президентом Парижского парламента. «Письмо» было составлено если не при участии Мольера, то с его ведома и одобрения. В нем между прочим говорилось: «Несомненно, что религия — это просто разум, достигший совершенства, во всяком случае, в том, что относится до морали, которую она очищает и возвышает, и что она только рассеивает мрак первородного греха… одним словом, что религия — это всего лишь более совершенный разум». Традиции подобного отношения к религии восходят к ренессансному гуманизму, представленному философами такого склада, как Эразм Роттердамский или Томас Мор. Если католическая Контрреформация была готова к союзу с земной мудростью* при

32

условии, что философия останется служанкой теологии, то философы предлагали церкви компромисс на других основаниях: небо должно служить гарантом природного миропорядка и возможностей человеческого разума, религия — гарантом социального порядка, возможностей человеческого общежития. Подобное вытеснение Вседержителя в своего рода почетную резервацию, замена, как выражался Паскаль, непостижно милосердного и непостижно грозного «Бога Авраама, Исаака и Иакова» — справедливым и благожелательным «Богом философов» так или иначе свойственны Монтеню и Гассенди, Декарту и Вольтеру независимо от того, на каком ряде земных ценностей — природно-чувственном ли, рациональном или социальном — они делали особый упор. И те требования, которые Клеант предъявляет истинной набожности: человечность, терпимость, ненавязчивость, в конечном счете, соответствие природному здравому смыслу, подтверждают место Мольера именно в этой преемственной цепи французских мыслителей.

Наиболее деятельная[17] союзница Клеанта, служанка Дорина, словно воплощает то соединение ясного трезвого ума, живой отзывчивости и бодрой подвижности, которое столь важно для мирочувствия самого Мольера в эти зрелые, вершинные его годы. Ее раздражает «мямля» Мариана, готовая на все: плакать, уйти в монастырь, наложить на себя руки,— только не сделать хоть что-нибудь, пальцем шевельнуть для себя же самой, для собственного счастья. Но, кроме Марианы, все прочие здравомыслящие персонажи «Тартюфа» — Эльмира, Валер, Дамис — сообразно своим понятиям и темпераменту — как могут стараются привести дело к благополучному исходу. Счастливую развязку приносят, однако, не их усилия, а неожиданное вмешательство извне — самого августейшего монарха. Мольеровскиѳ развязки были еще со дней спора об «Уроке женам» поводом для насмешек у его современников, для горестных вздохов у позднейших почитателей, настолько слабо они во многих случаях скреплены со всем ходом действия, так искусственно возникают в последнюю минуту какие-то волшебно благоприятные обстоятельства[18]. Как раз для

33

развязки «Тартюфа», впрочем, оправдания находятся, ее не явная, а внутренняя, содержательная обусловленность для пьесы достаточно очевидна. Королевская власть и на деле была той единственной силой, что могла противостоять церкви и святошам, а Людовик XIV в те годы был до какой-то степени склонен это противостояние поддерживать. Так что тут Мольер изобразил событие, которого, может быть, и не было в действительности, но которое вполне могло произойти[19].

Правдоподобие такой развязки подтверждается и на более глубинном уровне национального политического уклада. Предприимчивая самооборона персонажей «Тартюфа» замкнута кругом сугубо частных, семейных дел. В том же, что за рамки этих дел выходит, что принадлежит уже сфере гражданского поведения, они беспомощны и вялы. Они ждут от власти избавления или кары, но не помышляют о честном сотрудничестве с нею. Государственная власть, относиться ли к ней с благоговением или со страхом, воспринимается как нечто чуждое личности, отдельное от нее. Абсолютистское правление в принципе отучает подданных от повседневной ответственной гражданской самостоятельности, а потому в дальней перспективе обещает чередование периодов глухого затишья, когда верх берет отчасти искренняя преданность режиму и властелину, отчасти подличающее раболепие, — с яростными взрывами, когда исподволь копившееся недоверие перерастает в ненависть и гнев. Вся новейшая история Франции — тому свидетельство.

Что же касается мольеровских развязок вообще, то, спору нет, все эти удивительные узнавания, похищения пиратами, материнские браслеты и прочее в том же роде — вещи не слишком убедительные. Но прежде чем объяснить их простой данью традиционной условности или нехваткой времени при вечной спешке, стоит задуматься, нет ли у подобной «небрежности» причин более серьезных. Мольеровские герои бьются что есть мочи, чтобы переломить враждебные обстоятельства и самим решить свою судьбу. А решается она в конце концов помимо них, чьей-то иной волей. Можно увидеть[20] здесь доказательство слабости, беззащитности человека перед высшими силами, бессмысленности всякого хлопотанья. Но ведь оборачивается все в ту именно сторону, куда и толкала ход событий людская суетня. Доверие к благожелательности Фортуны, разумеется, необходимо комедиографу любого века. Но в каждой точке истории это доверие обеспечивается особой ипостасью идеологического оптимизма. За счастли-

34

вой неожиданностью, чудесно вознаграждающей усилия мольеровских героев,— не стоит ли подспудная мысль о необходимости соучастия человеческой воли в работе божественной благодати?

«Тартюф» — самое полное и совершенное у Мольера, а быть может, и во всей мировой комедии воплощение взгляда на театр как на «школу», где даются полезные и неопровержимые «уроки». Отчетливая ясность оценок (в «Тартюфе» целых два акта уходят на подготовку зрительского отношения к «обманщику», чтобы исключить всякую двусмыслицу в восприятии, когда он появляется на сцене самолично) нераздельна здесь с убеждением, что стоит указать пальцем на зло, и все встанет на место: заблуждающийся прозреет, негодяй будет наказан, честный вознагражден, а зритель последует доброму совету. Неколебимая вера во всемогущество разумного убеждения поддержана в «Тартюфе» самим его построением — строгой собранностью, которую дает соблюдение трех единств, мерной стройностью александрийского стиха. Не случайно именно в текстах, так или иначе связанных с «Тартюфом» (в предисловии к пьесе, в «Письме об Обманщике»), утверждается мысль о моралистическом назначении театра — в противоположность тем, кто полагал, что нравоучительная проповедь должна звучать единственно с церковной кафедры, а никак не с комедийных подмостков. Для Мольера театр не просто имеет равные с храмом права на такую проповедь, но обеспечивает ей бо́льшую действенность. И это не вопреки, а благодаря развлекательности, ибо смех куда доходчивее сурового наставления, он есть самое приятное времяпрепровождение для смеющихся и самое страшное испытание для осмеиваемых. Потому и «Тартюф», образец «высокой» комедии, не чурается фарсовых приемов — оплеух, залезанья под стол, объятий, раскрытых для чужой жены и чуть не достающихся ее мужу. Что Мольеру из его моралистической программы безусловно удалось «Тартюфом» сделать — это назвать зло по имени и тем помочь его опознавать. Ханжа для нас и по сей день — Тартюф. Стало ли от того тартюфов на свете меньше — как судить?

Во всяком случае, жизнь самого Мольера в те месяцы, что следовали за версальской постановкой «Тартюфа», никак не свидетельствовала о торжестве разума и добра. Его сын Луи, крестник короля, умер не прожив и года. С Армандой, упоенной своими первыми сценическими успехами, окруженной толпой поклонников, начались нелады[21]. «Тартюф» под запретом, и конца борьбе за него пока не видно. Кроме морального урона,

35

отсутствие новой пьесы в репертуаре несло и материальные затруднения. Все, что сулило счастье и удачу, оборачивалось утратой и разочарованием.

Но, в отличие от многих своих собратьев по перу, Мольер не мог себе позволить длительного «творческого кризиса». Труппу надо было кормить, интерес к ней у публики надо было постоянно поддерживать. Следующая пьеса Мольера, «Дон Жуан», появилась на афише несколько месяцев спустя после запрещения «Тартюфа», в феврале 1665 года. Она и призвана была поправить дела: сюжет ее у парижан был популярен, он давал повод для живописных декораций и всяких сценических эффектов, до которых тогдашние зрители были очень падки. Но возникшая по велению обстоятельств комедия стала одним из самых глубоких и безусловно самым загадочным сочинением Мольера.

«Дон Жуан» во многом противоположен «Тартюфу». Пьеса написана вольной прозой, место действия меняется от картины к картине, времени от первой сцены до развязки проходит явно больше, чем двадцать четыре часа (несмотря на реплики, заверяющие в обратном), события нанизываются в более или менее произвольном порядке, как разрозненные эпизоды. И главное — исчезает былая четкость суждений (а с ней вместе и разумный резонер, ее представляющий). Словно надломилась какая-то внутренняя ось, на которой держался весь комедийный миропорядок.

Дон Жуан, конечно, донжуан, соблазнитель. Но, как «Тартюф» был пьесой не столько о лицемере, сколько о святоше, так «Дон Жуан» — пьеса не столько о соблазнителе, сколько о безбожнике; распутство Дон Жуана — лишь одно из последствий его безбожия[22]. Религиозные смуты XVI—XVII столетий, Реформация и Контрреформация непосредственным своим результатом имели скорее подтверждение и упрочение роли христианства как формирующего начала европейской цивилизации. И все же именно тогда, в ходе яростных споров о том или ином понимании христианских догматов, с небывалой до тех пор отчетливостью и страстностью продумывались и все доводы за и против самой религии. Как бы искренно и категорически ни отвергались в большинстве случаев доводы против, атеистическое сознание предстает уже как действительное явление, а не только как умозрительно допускаемая возможность. Но в XVII веке вера — и для сохранивших ее, и для утративших — есть тот фундамент, вернее, тот вделанный в небесную твердь крюк, на

36

котором крепятся[23] все человеческие установления, социальные и нравственные. Стоит этот крюк убрать[24], как мигом рассыпается вся система предъявляемых личности запретов и ограничений, требований и обязательств. Особенно если религиозная мораль основана на «интересе» — чаянии загробного вознаграждения и страхе загробного возмездия. А Дон Жуан не верит ни в бога (иначе говоря, в «небо» — общеупотребительный эвфемизм мольеровских времен), ни в дьявола, ни в ад, ни в бессмертие души, то есть именно в двигатель и весь исполнительный механизм сверхъестественного правосудия. Единственное, чему Дон Жуан готов повиноваться беспрекословно,— веления природы и свидетельства рассудка. Казалось бы, вот оно снова — искомое сочетание «природы» и «здравого смысла». Но в «Дон Жуане» нам является воочию жутковатая изнанка такого соединения: без общего всем надличного нравственного основания человеческая природа сводится к вороху сиюминутных вожделений отдельной человеческой особи, здравый смысл — к голым арифметическим очевидностям вроде «дважды два — четыре». Последствия подобного «естественного» своеволия — обман, насилие, убийство, попранная честь, разбитые семейства, сокрушенные сердца[25].

Кроме божественного правосудия существует, однако, правосудие земное, государственное, карающее, к примеру, за многоженство или за неуплату долгов. Но и земные законы Дон Жуану не писаны, и на то есть свои основания, уже скорее исторического, чем метафизического порядка[26]. Как всегда у Мольера, легендарная, почти мифологическая фигура соблазнителя и святотатца рисуется с натуры, наделяется чертами людей своего века, современниками точно узнаваемыми. Дон Жуан в его мольеровской ипостаси — аристократ-«либертин» XVII столетия.

Даже рыцарский кодекс чести, хотя и родившийся в истово христианской культуре европейского средневековья, с христианской моралью самоограничения расходился во многом. Культ бранной доблести[27] плохо вязался с заповедью «не убий»[28], чувство сословной избранности и жажда личного первенствования свидетельствовали о гордыне, а не о смирении, куртуазное служение даме, пусть в самом платоническом варианте, не подчинялось правилам семейной добродетели. Пока этот кодекс определял поведение феодалов, обладавших подлинным, не символическим могуществом и почти ничем извне не ограниченной свободой, он держал их в узде самодисциплины, обеспечивая господствующему сословию необходи-

37

мую крепость и здоровье духа. Едва ли не последние аристократы такого склада во Франции встречались в поколении Фронды. Негодующие упреки, с которыми Дон Луис обращается к своему беспутному сыну, и представляют в пьесе мораль этого поколения. Но со времен Людовика XIV носители громких имен, сохраняя все сословные привилегии, понемногу лишались настоящей власти, разорялись, влиять на судьбу государства могли уже только в качестве сановников, по должности, а не по самому праву рождения. И от старинного свода чести все чаще оставалось лишь чувство личной безнаказанности вкупе с осколками былых рыцарских достоинств — храбростью, перерождавшейся в бретерство, учтивостью, оборачивающейся высокомерно-презрительной или слащавой любезностью, изяществом, обмельчавшим до манерного щегольства. Среди этих людей «либертинаж» — вольнодумство, которым поэты-либертины первой половины века питали свои дерзкие сочинения и за которое они платились тюрьмой, а то и костром, вольнодумство, к которому ученые мудрецы из круга Гассенди и Ла Мота Ле Вайе приходили путем серьезных философских размышлений, — сказывался самыми крайними проявлениями бытового нигилизма. Мольер и до, и после Дон Жуана чуть не в каждой пьесе выводит на сцену «маркиза» — юного вертопраха, разряженного, легкомысленного, расточительного, нагловатого, то более обаятельного, то более смешного. Дон Жуан, порождение переломного времени — ранних лет царствования Короля-Солнца,— соединяет незаурядную силу и значительность личности, свойственные дедам-фрондерам, с циничной распущенностью внуков-придворных. Поэтому он не смешон, а страшен: «…Когда знатный господин еще и дурной человек, то это ужасно…» Поэтому и пьеса о нем ближе к трагикомедии, чем собственно к комедии.

Судьба у этой пьесы была очень странная. Шла она с большим успехом, но после пятнадцатого представления исчезла с афиши. И хотя вокруг нее не было столь шумного скандала, как вокруг «Тартюфа», но «Тартюф» в конце концов вернулся на подмостки мольеровского театра, а «Дон Жуан» при жизни автора больше не ставился, издан не был. После смерти Мольера пьеса пошла снова, но в сильно искаженной обработке, сделанной братом Корнеля Тома́. Подлинный же мольеровский «Дон Жуан» появился на французской сцене лишь в середине XIX века. Между тем кощунственные речи Дон Жуана у Мольера куда более уклончивы и куда менее пространны, чем у многих его предшественников, ставивших

38

в Париже свои версии той же легенды; обрисован грешник краской достаточно черной; должное возмездие его неотвратимо постигает на глазах у зрителей. Одним словом, все обставлено вполне в благонамеренном духе. И тем не менее щепетильно благочестивые современники уловили запах серы, исходящий от этой комедии*. И причину они не замедлили установить: безбожного образа мыслей Дон Жуана, безнравственной логики его поведения в пьесе ничто не опровергает, никто им не противостоит. И верно, нельзя же всерьез считать «положительным противовесом» Дон Жуану — Сганареля. Не только потому, что, ужасаясь порокам своего господина, он выказывает немало собственных: трусость, невежество, жадность (а кое в чем и подражает хозяину — скажем, в беспардонной вежливости, с какой они оба отделываются от буржуа-заимодавца)[29]. Но и потому прежде всего, что Сганарелева вера (и, следовательно, его понятия о морали) основана на «интересе», на — в прямом смысле — «страхе божием». Оттого-то так легко она вбирает в себя суеверие: «черного монаха» или «оборотня» боятся, по сути, так же, как «кипящих котлов», которыми Арнольф пугал Агнесу. А неразборчивый трепет перед сверхъестественным нетрудно побороть любезными Дон Жуану «арифметическими» доводами, и угроза наказания способна лишь раззадорить гордыню богоотступника. Однако непросвещенная вера Сганареля — и не та бесхитростная, но жаркая вера «простого человека», которую так заманчиво было бы противопоставить неверию образованного аристократа. Сганарель не крестьянин — «дитя природы»**, он недоучка-лакей. Его «апология религии» при всей ее пародийной нелепости воспроизводит традиционные доказательства бытия бога, выдвигаемые и ученой католической теологией: совершенство мироздания, чудесные способности человека предполагают Творца[30]. Только в устах Сганареля изощренные хитро-

39

сплетения схоластики звучат абсурдом, бессвязным, шутовским бредом, смешным и чуждым для здравого разума, В «Дон Жуане» религия как бы вынесена вовне личности. Непосредственному сердечному чувству она является как поощряющая или наказующая посторонняя сила, трезвому рассудку — как пустопорожнее мудрствование. И потому молния с небес, испепеляющая грешника под занавес, воспринимается как исполнение приговора, как восстановление порядка, как свидетельство господнего всемогущества, как театральный эффект, наконец, — но не как убедительный, по существу ответ безбожнику и злодею. Заключительная реплика Сганареля словно ставит точку над «і», извлекая на поверхность подспудную тему пьесы — тему «интереса» — в ее самом грубом повороте: «Смерть Дон Жуана всем на руку…[31] Не повезло только мне. Мое жалованье!..»

И все же нельзя сказать, что в этой самой мрачной, самой «шекспировской» пьесе Мольера[32] Дон Жуан так и остается в своем праве и в своей правоте грациозно-могучего зверя. Пусть нет тут ни умозрительных, ни житейских опровержений его надменному своеволию; но есть неодолимый протест в живом сострадании к его жертвам, в нерассуждающем, безотчетном возмущении его поступками. И есть в комедии сцена, как бы вводящая иное измерение, напоминающая о возможности иной основы для нравственности. Это сцена с Нищим, которому Дон Жуан предлагает золотой за богохульство*. Поведение Нищего с точки зрения морали «интереса», земного или потустороннего, совершенно необъяснимо: он не получает от Неба никакого вещественного вознаграждения в этой жизни, но и воздаяния для себя в жизни загробной не вымаливает. Он в своей добродетельной вере тверд из любви к ней самой, по совести, а не по соображениям выгоды, пусть самой возвышенной. И он единственный, кого Дон Жуану не дано соблазнить, единственный, кому удается самого Дон Жуана заставить поступить «по-человечески»[33]. Но этот эпизод слишком краток, недостаточно весо́м, чтобы служить содержательной разгадкой всей пьесы. Зато намеченный в нем мотив «незаинтересованной морали» будет подхвачен и досконально разработан в «Мизантропе».

40

Последняя пьеса мольеровской трилогии, «Мизантроп» (1666), — самая «высокая» комедия Мольера, строже всех соблюдающая законы классицистического искусства, тщательнее прочих очищенная от фарсовых примесей. Здесь мало броских эффектов и мелких бытовых подробностей: все подчинено ходу размышления о вещах очень важных — из тех «вечных» вопросов, на которые нет окончательных, все раз и навсегда разрешающих ответов. Если «Тартюфа» «Мизантроп» продолжает и превосходит упорядоченностью строя, аскетической сосредоточенностью действия, то с «Дон Жуаном» его роднит неоднозначность, открытость мысли. Такое необычное соединение рождает в «Мизантропе» и особый вид комизма: это не здравое веселье «Тартюфа» и не жестокий юмор «Дон Жуана», это сдержанная и грустная улыбка, «смех в душе», по выражению современника.

Примечательно, что одно время Мольер подумывал о названии «Влюбленный меланхолик». Слово «меланхолик» в XVII веке было гораздо прочнее, чем сейчас, привязано к своему медицинскому значению и отсылало к теории, согласно которой темперамент человека определяется одной из четырех жидкостей-«гуморов», преобладающей в его теле. Меланхоликом управляет «черная желчь», придавая ему раздражительность, угрюмость, наклонность к беспричинному унынию. Как литературный и театральный персонаж Меланхолик к середине XVII века имел уже долгую историю[34]. Изобразить его влюбленным, да еще в легкомысленную кокетку, — счастливая мысль для комедиографа. Но Мольер в конце концов вынес в заглавие другое слово*, уводящее от психофизических особенностей личности к более общему, всечеловеческому смыслу.

Святоша Тартюф руководствовался девизом: «Цель (слава Неба) оправдывает средства (неблаговидные людские поступки)». Безбожник Дон Жуан, отринув небесную «цель», вообще перестал заботиться о нравственном обосновании земных средств-поступков. Моралист Альцест отстаивает добродетель самодостаточную и непреклонную, не имеющую иной опоры кроме самой себя, не поощряемую никакими соображениями целесообразности, ни земной, ни небесной, не принимающую в расчет ни затруднительных обстоятельств, ни неблагоприятных последствий

41

должного поступка. Коль скоро строгая мораль требует голой правды, то в общении с людьми Альцест пробует исключить всякое притворство, всякую лицемерную обходительность, всякое различие между высказыванием в глаза и за глаза — и пусть благорасположенные или хотя бы равнодушные превращаются во врагов. (Предписание безоговорочной искренности распространяется и на искусство, которое тоже ведь есть средство общения: поэтому в нем ценно только самое бесхитростное выражение чувств, а замысловатые игры ума годны лишь на то, чтобы их выбросить в корзину.) Если полагается бичевать пороки, то любимую женщину Альцест обличает во всех ее грехах и слабостях, не боясь ранить и отвратить ее сердце. Раз искательство само по себе дурно, то в судебной тяжбе он уповает единственно на правоту дела, не пытаясь склонить судей на свою сторону, а исход процесса ему не важен[35].

Но жизнь по таким законам не течет, человеческое общежитие не по таким правилам устроено, — тем более в среде, где действует этикет столь сложный и утонченный, как в парижско-версальском высшем свете при Людовике XIV. Та пленка условности, которую тщится прорвать[36] Альцест, не только прикрывает истину, она склеивает людей в общество; повредить ее значит внести разлад, смятение, беспорядок. Различие обманчивой видимости и подлинной глубинной сути — постоянная забота ренессансной и барочной литературы. За полвека до Альцеста другой меланхолик, Гамлет, «не хотел того, что кажется», разрушая все ложные скрепы и как бы расцивилизовывая самого себя. Но в основании ненавистного Гамлету порядка лежали и вправду чудовищные, «библейские», преступления — братоубийство, кровосмесительство. А Альцест раздраженно кричит, что Филинту следует повеситься со стыда после того, как он расточал изъявления дружбы малознакомому человеку, Оронт же достоин петли за то, что написал плохой сонет. Такая несоразмерность вины и вызванного ею возмущения, конечно, смешна[37]. Именно это комическое несоответствие, обыденная распространенность пороков, против которых мечет громы и молнии Альцест, — кокетство, злословие, тщеславие, двуличие, — делает их неуязвимыми: сражаться можно с исклю¬ чительными случаями, в заурядную повседневность удары уходят, как в вату. (Столь же глухи будут слушатели и к негодующим речам Чацкого, и пользу его обличения принесут такую же — горе от ума для самого обличителя.)

42

Так не лучше ли простить миру его несовершенство? Этот выход избирает и подсказывает Альцесту Филинт. Его терпимость замешена не на розовом доверии к добрым свойствам людей, а, напротив, на трезвом знании, что присущие им изъяны неискоренимы, поскольку заложены в самой человеческой природе. Филинт склонен взирать на окружающих с отрешенностью естествоиспытателя, который не приходит же в отчаянье, находя «мартышку — хитрою, а волка — кровожадным», и не пытается их переделать и образумить. Ведь бороться с природой — все равно, что грести против течения (как сказано у философа Лa Мота Ле Вайе*, эпикурейца и скептика, чья мудрость явно звучит в речах Филинта). А потому самое верное — жить в согласии с собратьями, хотя и не смешиваться с ними, без иллюзий, но и без гнева, подчиняться правилам игры, короче, смиряться с необходимостью и даже по возможности извлекать из нее удовольствие, а не биться лбом о стену, которой все равно не прошибешь[38].

Мысль о всемогуществе природы разделялась в XVII веке не одними учениками Монтеня и Гассенди, она преследовала и янсенистов. Но из этой общей «натуралистической» посылки выводы они делали различные: одни, склоняясь перед неодолимой природой, почитали ее благодетельной силой; другие испытывали к ней враждебный ужас и, не надеясь на победу, перемирия не подписывали. Ироническая невозмутимость янсенистам не давалась, к людям, чадам грешной природы, они либо обращались с яростными упреками, либо бежали от людского общества, отрясали его прах со своих ног,— но приспособиться к нему, жить в нем не могли. Поведение Альцеста очень близко к такому образу действий, как близок его нравственной требовательности янсенистский моральный ригоризм. Но в «Мизантропе» противостояние добродетельной личности испорченному свету не так уж просто и однозначно. Дело не сводится к неравенству сил и практической бесполезности максималистского бунта. Первый, отброшенный впоследствии, вариант заглавия не зря приходил Мольеру в голову. Он напоминал о том, что власть природы распространяется не только на чужие души, а и в душе самого моралиста не

43

свергнута. Она сказывается[39] и обыкновенной слабостью: Альцесту нелегко выговорить свое мнение о негодных стихах автору в лицо, и, если бы не притворные восторги Филинта и само присутствие свидетеля, он попытался бы уклониться. Что важнее, Альцест бессилен перед собственной неразумной страстью, не может ни избавиться от нее, ни обратить на предмет более достойный. И сама его любовь ревнива, деспотична, стремится к удовлетворению своих горячечных притязаний куда больше, чем к счастью возлюбленной. Альцест хотел бы, чтобы Селимена была обделена судьбой, — тогда всеми благами она была бы обязана ему одному. Он готов простить Селименѳ ветреность — но не отказ бросить в двадцать лет весь мир для него одного. Взыскательное чувство моралиста Альцеста на поверку немногим отличается от тиранической мании ханжествующего Арнольфа. Необоримое душевное наваждение, разрушительные его последствия — это роднит Альцеста с героями и героинями Расина, блудного сына янсенистов, делает его как бы комической ипостасью янсенистского «праведника без благодати», ужасающегося своему греху, но бессильного его победить. От дружбы Альцест тоже ждет для себя исключительного предпочтения. Все, что его касается, представляется ему особо значительным: даже проигранный им процесс должен остаться в памяти потомков. Другие же люди могут и послужить просто средством для исполнения его желаний: Элианте Альцест со всей наивной откровенностью предлагает сделаться орудием его мщения. Проповедник незаинтересованной морали не всегда умеет поступать и чувствовать поистине бескорыстно; зато ощущение собственного нравственного превосходства его не покидает и как бы обосновывает его право на требования, предъявляемые к другим[40]. А вот уступчивый Филинт и скромная Элианта оказываются способны на подлинное великодушие и самоотверженность в отношениях и с Альцестом, и друг с другом.

Сто лет спустя такое распределение света и тени в «Мизантропе» до глубины души возмущало другого моралиста — Жан-Жака Руссо[41]. По его мнению, Мольеру следовало изобразить ревнителя добродетели более цельным, более твердым, «вечно разгневанным против общественных пороков и всегда спокойным по отношению к несправедливостям, направленным против него лично»; наоборот, философ Филинт должен был бы оставаться равнодушным ко всему происходящему вокруг и выходить из себя, когда что-то задевало его самого. Вина Мольера состо-

44

ит в том, что он, сам будучи человеком порядочным, искал успеха и одобрения у развращенного общества и ради этого сделал Мизантропа смешным, а мудрость свел к «чему-то среднему между пороком и добродетелью». Для Руссо — учителя романтиков — изгой, одиночка (одинокий мечтатель, мудрец, бунтарь) всегда прав в своей распре с веком. Для Руссо — законодателя нравов — искусство имеет целью чистое назидание, ради этой цели до́лжно жертвовать и художественной игрой, и жизненной достоверностью — иначе ему нет места в надлежащим образом организованном обществе.

Что мольеровская комедия раздражала Руссо, неудивительно. Когда для Альцеста искали прототип (как то проделывали со всеми мольеровскими героями), то чаще других называли самого Мольера. И потому, что он был меланхоликом по своему душевному складу,— с годами это все яснее обозначалось*. И потому, что мучительная страсть Альцеста, любящего Селимену «за грехи свои», воспринималась как параллель отношениям Мольера с Армандой. (Арманда и играла Селимену, а Мольер — Альцеста, «с горьким, саднящим смехом», по воспоминанию Буало[42].) Но главное не в том. Комедиограф, бросающий в лицо обществу злые истины, показывающий обществу нелицеприятный его портрет в надежде дать ему надлежащий урок, исправить,— не сходна ли эта роль с ролью мизантропа-моралиста? «Тартюф» был высшей точкой на пути Мольера-«учителя». Пересмотрев в «Дон Жуане» внешние основания морали, он в «Мизантропе» подвергает сомнению место самого моралиста среди людей, действенность его проповеди и его право на учительство. И шире того: «Мизантроп» — размышление о человеке среди себе подобных. Альцест — это «я», с моей болью, нежностью, бешенством, слабостью, упрямством, с моими упованиями и с моей правотой; можно ли отрешиться от самого себя? Но «я» помещено в общество, с его законами, обычаями, с его испорченностью, ложью, несправедливостью, с его мудростью и с его правотой; можно ли не принимать в расчет человеческого общества? Уважение и к правде мира, и к правде личности, умение смотреть и на себя со стороны, и на других изнутри и создает многозначность, многосмысленность «Мизантропа», вечную остроту и вечную нерешаемость заданных им задач.

45

Вспыльчивый Жан-Жак зорко разглядел и две общие «провинности» Мольера, два свойства, никогда его не покидавшие. Первое — потребность в мере, пристрастие к срединному пути. Умеренности во всем, даже в добродетели и познаниях, постоянно требуют мольеровские резонеры, ее выказывают все его разумные персонажи, а те, кто отклоняется от меры в чем бы то ни было, подвергаются в его комедиях насмешке и наказанию. Если такая нелюбовь к крайностям претила уже Руссо, что говорить о более поздних, постромантических, временах, рисовавших себе художника не иначе как апостолом «безмерности в мире мер»? Но классицистическая «золотая середина» не предполагает самодовольной посредственности, это узенькая тропинка между безднами, и идти по ней нелегко. Классицистическая мера требует напряжения сил не меньшего, чем безмерные взлеты и падения, — просто иного: это неустанная работа самовоспитания, самообуздания, самопроверки. Благотворная необходимость меры — мысль, на которой сходились в «Великом веке», при всем различии предпосылок, и ортодоксальные богословы, и Декарт, и Гассенди. Чувство меры заложено так глубоко во французской душе, что едва ли может вытравиться из французской культуры, даже если переживается как досадный изъян. В этике XVII столетия из понятия меры родится представление о «порядочном человеке» — сдержанном, уравновешенном, любезном, терпимом, сознающем свои недостатки и не выпячивающем своих достоинств; это идеальное в общежитии существо остается притягательным образцом для французов и по сю пору. А в искусстве XVII века мера означает гармонию, точность, совершенство. Сегодня эти ценности имеют ограниченное хождение на художественном рынке; но кто поручится, что подспудная тоска по ним завтра о себе не заявит?

И второй упрек Руссо Мольеру — его озабоченность мнением публики, готовность к ней приноравливаться. (Кстати, в том, что касается именно «Мизантропа», Руссо ошибался: пьеса у современников, за исключением таких тонких знатоков, как Буало, имела весьма скромный успех — она была слишком интеллектуальна и недостаточно зрелищна.) Действительно, комедия Мольера — не монолог наедине с собой, или с небесами, или с воображаемой родной душой. Это разговор с собеседниками, сидящими в зале, разговор, в котором участвует не только говорящий, но и слушающий. Мольеровский театр существует для зрите-

46

лей[43], обращается ли он к ним с наставлением или укоризной, собирается ли он их развлекать, утешать или осмеивать. Случалось, зрители отвечали Мольеру непониманием, обидой, прямой враждой,— он этого не боялся. Но никогда не отворачивался от них с высокомерным презрением избранника духа к черни, к толпе. И в этом смысле придворный увеселитель Мольер, пожалуй, демократичнее пылкого друга народа Жан-Жака. Тут очень весомо свидетельство еще одного моралиста, бескомпромиссной последовательностью нравственной проповеди и народолюбия не уступавшего Руссо,— Толстого. Толстой, хотя и не делая для Мольера исключения в своем эстетическом иконоборчестве, все-таки называет его «едва ли не самым всенародным и потому прекрасным художником нового искусства»[44]. Судивший искусство сообразно тому, выполняет ли оно задачу «соединения всех людей», Толстой и должен был универсальность, общедоступность, всеоткрытость мольеровского театра чувствовать особенно остро и ставить особенно высоко[45].

 

3

 

Трилогия «Тартюф», «Дон Жуан» и «Мизантроп» — высшее достижение Мольера, но одновременно и граница перелома в его представлениях о человеке, искусстве, самом себе. Мольеровское восприятие мира и своей роли в нем после этого триптиха не то что в корне меняется, но меньше побуждает к бодрому и уверенному наставительству. Мольер теперь все больше занят зрелищной, чисто театральной стороной дела — при том, что умонастроения его становятся куда безотрадней; он не столько ищет новых тем, характеров, ситуаций[46], сколько разрабатывает другие повороты, непривычные интонации, неожиданные средства в передаче и воплощении уже найденного однажды. Этим и примечателен «третий круг» мольеровских комедий.

Едва ли не половину всего написанного Мольером составляют пьесы, предназначенные специально для придворных празднеств. В XVII веке пропасть между вкусами горожан и царедворцев была не столь уж велика, и мольеровской труппе не приходилось строго делить репертуар на «житейские» спектакли для парижской сцены и постановочно-развлекательные — для королевских замков. Пышный псевдоантичный «Амфитрион» был впервые сыгран в городском театре, бытовой «Жорж Данден» (включенный, правда, в балетное представление) — в Версале,

47

а «Психея» с ее сложными декорациями и машинерией, хорами и интермедиями восхищала зрителей в мольеровском Пале-Рояле не меньше, чем приближенных Людовика XIV во дворце Тюильри. И Мольер с самого начала своей работы не лишал пьесы «для двора» права нести какие-то важные его мысли. «Принцесса Элиды», к примеру, по всем внешним признакам сочинение прециозное, по сути есть увещевание отбросить притворный «любовный идеализм» и повиноваться велениям природы. Но в придворных пьесах «третьего круга» сама пасторальная или мифологическая условность, само декоративное великолепие нередко лишь подчеркивают разочарованную горечь, которой отныне проникнуто мольеровское жизневидение. «Амфитрион» (1668), вне всякого сомнения, написан для обоснования королевского права преступать обязательные для прочих смертных моральные законы. Мольеристы спорят, мог ли Мольер к тому времени уже знать о начале очередного романа Людовика XIV — на сей раз с замужней женщиной, маркизой де Монтеспан[47]. Как бы то ни было, привычки и наклонности любвеобильного монарха были Мольеру отлично известны, а умом он был наделен слишком здравым, чтобы читать нравоучения своему благосклонному повелителю, даже если бы и имел в том потребность. И тем не менее «Амфитрион» — одно из самых беспощадных мольеровских созданий. Это в «Принцессе Элиды» (1664) страсть, вспыхнувшая в сердце государя, изображалась с умиленным сочувствием и чуть ли не вменялась ему в долг. В «Амфитрионе» же все благовидные резоны, возвещаемые устами громовержца с его заоблачного трона, оказываются только «золоченьем пилюль». А на деле право венценосца, олимпийского или земного,— просто право сильного, поддерживаемое трусостью, раболепием и корыстолюбием слабых[48]. Такая же беспощадность взгляда скажется и в нескольких написанных Мольером сценах «Психеи» (1671)* — в завистливой злобе сестер красавицы, в недостойной ревности самой богини Венеры. Нечто подобное происходит и с фарсами «третьего круга». Мольер не стал писать меньше фарсовых пьес и реже прибегать к фарсовым приемам, напротив. Самый безудержно веселый и самый блистательный из его фарсов — «Лекарь поневоле» — появился почти одновременно

48

с «Мизантропом», а потом и шел вместе с этой «большой» пьесой чтобы поднимать сборы. Но в развитии мольеровского фарса «Лекарь поневоле» тоже означает срединную и переломную точку. От ранних незамысловатых «маленьких развлечений» здесь — грубоватая полновесность смеха, от последующих комедий — более сложная социальная и психологическая проработка характеров. Уже в «Жорже Дандене» (1668) дело обстоит по-другому. Сюжетными ходами он повторяет один из первых мольеровских (во всяком случае, приписываемых Мольеру) фарсов, «Ревность Барбулье», наглядно показывая, какое расстояние отделяет зрелого Мольера от его давних опытов. Данден не маска мужа-ревнивца, он богатый французский крестьянин, соображающий туго, но верно, к разным тонким чувствам не склонный и изящному обхождению не обученный, привыкший быть хозяином в своем дому, но на беду свою в помрачении рассудка поместивший денежки неудачно, купив на них молоденькую жену-дворяночку с тщеславной надеждой и самому через то выйти в люди. В отличие от прежних мольеровских безумцев, одержимых навязчивой идеей, Данден уже к началу пьесы прозрел, и весь последующий ход действия только подтверждает то, что и в момент поднятия занавеса было понятно. При таком безжалостно ясном свете становится очевидно, что в этой комедии нет правых, что Данден и его обманщица-жена друг для друга мучители и жертвы одновременно, что их нельзя извинить ни слепотой, ни страстью, что вороне-мужику не пристанут дворянские павлиньи перья, а общипанным павлинам-дворянчикам, породнившимся с мужичьим добром, не след бы распускать порядком пооблезшие хвосты. Потому и никакой счастливой развязки здесь быть не может. И все приметы фарса: недоразумения в темноте, падения, тумаки и поцелуи не по адресу — лишь усугубляют суровость этой не снисходящей до утешительных иллюзий картины и рождают странный смех — жесткий и желчный. Подобное непривычное, скрежещущее звучание фарса будет еще явственнее в «Скупом» (1668) и «Господине де Пурсоньяке» (1669).

Многие дорогие Мольеру мысли и излюбленные персонажи словно повернуты теперь другой, изнаночной, стороной. Лучший способ для мужчины застраховать себя от измены — доверие к женщине; на эту тему в свое время Мольер написал «Урок мужьям». Но такое утверждение теряет изрядную долю убедительности, когда в «Жорже Дандене» его защищает ловкая бестия Клодина, помощница своей госпожи в ее любов-

49

ных шалостях. Предпочтение старику перед безусыми юнцами, которое в «Уроке мужьям» Леонора оказывала по своей воле и которое в той ранней пьесе казалось естественным и благоразумным, в «Скупом» рисуется диким извращением, возможным лишь как издевательская выдумка наглой и льстивой сводни. Мольеровские слуги и служанки, от Маскариля из «Шалого» до Дорины из «Тартюфа», были подлинными детьми народа, предъявлявшими и воплощавшими народную трезвость ума, душевное здоровье, житейскую хватку, точное понятие о незавидности своего положения и уверенную гордость своими достоинствами. А если порой они и плутовали немного, то всегда в пределах дозволенного и для пользы дела — ведь совсем уж не замарав ручек, похоже, ничего и не добьешься на этом свете. Но теперь их все чаще заменяют корыстные наемники с темным прошлым, прожженные хладнокровные мошенники, такие, как Сбригани и Нерина в «Господине де Пурсоньяке», Фрозина в «Скупом».

Постоянный предмет нападок и осмеяния у Мольера — медицина и врачи. Тогдашнее состояние Гиппократовой науки в Европе, особенно во Франции, где медицинский факультет Сорбонны встречал в штыки всякую свежую догадку, и вправду давало немало поводов для насмешек. Еще недавно, в «Любви-целительнице» (1665), врачи были для Мольера сознательными и опасными обманщиками из семейства «фальшивомонетчиков». К этой касте, морочащей честных людей надутой галиматьей, принадлежат и философы в «Браке поневоле» (1664), и астрологи в «Блистательных любовниках» (1670), и педанты в «Критике Урока женам», и святоши в «Тартюфе». Вся эта шайка — общественное зло, изобличаемое Мольером-моралистом с верой в полезность и действенность его сатиры. А в «Лекаре поневоле» врачебная заумь — скорее, просто предлог для раскатистого хохота, она не страшна, а забавна. Зато в «Господине де Пурсоньяке» медицина — пугающая, грозная сила. Это власть, способная выносить непререкаемые и жестокие приговоры, приводить в исполнение мучительные экзекуции, объявлять больными и безумными тех, кто имел несчастье стать поперек дороги хозяевам, оплатившим услуги угодливых исцелителей. Вместе с открытием других граней в уже освоенных темах и приемах Мольер занят и поиском новых языковых возможностей. Вопреки очевидной истине, утверждаемой учителем философии из «Мещанина во дворянстве»: «Все, что не проза, то стихи, а что не стихи, то проза», — в изящ-

50

нейшей лирической комедии «Сицилиец, или Амур-живописец» (1667) многие прозаические строчки так ритмизованы, что напоминают белые стихи (в переводе, к сожалению, это уходит). В «Амфитрионе» и «Психее» строгий александрийский двенадцатисложник прихотливо чередуется с восьми- и шестисложными стихами. Во многих пьесах французская речь перемежается речью итальянской, испанской, латинской, правильной и ломаной, речью на смешанных, вообще не существующих, языках, не говоря уже о диалектах французских провинций или о французской речи с иностранным акцентом. Словно бы все пласты одного только родного языка уже не могут насытить мольеровскую неукротимую словесную изобретательность.

Есть среди мольеровских персонажей тех лет и фигура небывалая, приковывающая к себе взгляд особенно властно: Скупой, Гарпагон. Именно Гарпагона выбрал Пушкин для своего упрека Мольеру: «У Мольера скупой скуп и только» (в противоположность Шекспиру, у которого Шейлок наделен еще множеством различных свойств). Если бы Пушкин, высказывая это суждение, был озабочен подробным и пристальным разбором Гарпагонова характера, он непременно бы уточнил, что Гарпагон не только скуп, он еще и тщеславен, легковерен, вспыльчив, сластолюбив. Но Пушкину на сей раз важнее была общая мысль, и для ее подтверждения Гарпагон — удачнейший пример из всех возможных[49]. В «Скупом» Мольер действительно ближе всего к изображению «вечного» типа, одержимого одной «вечной» страстью, олицетворяющего один «вечный» порок. Не зря сюжет этой пьесы вплоть до отдельных комических трюков восходит еще к Плавту. И сама скупость (во французском слове, служащем названием комедии, есть и оттенок алчности, любостяжания) более других страстей способна выжигать в душе все прочие чувства и побуждения или по меньшей мере подчинять их себе. О чем в комедии прямо и говорится: «Господин Гарпагон из всех человеческих существ существо самое бесчеловечное, это не простой смертный, а смертный грех». «Интерес» мольеровского скупца замкнут на самом интересе, никаких посторонних причин и целей не имеет: Гарпагон любит деньги для денег, не для тех наслаждений, не для той власти, которые они могут доставить, не для удовлетворения от работы, которой они добываются, даже не для горделивого сознания собственного всесилия, как то будет у пушкинского Скупого рыцаря. И в жертву этому идолу он готов принести детей, невесту, домо-

51

чадцев, весь род людской. Гарпагон — человеконенавистник из чистого «интереса», как Альцест был мизантропом из чистой «незаинтересованности»[50]. Корыстолюбие, которое прежде являлось у Мольера в разнообразных, порой даже изощренных, преобразившихся почти до неузнаваемости, обличьях, здесь сгущается в самое свое низменное и грубое, самое отчетливое и однозначное воплощение.

Публика встретила «Скупого» прохладно. Согласно объяснениям первых критиков, тогдашние зрители не привыкли к тому чтобы большая пятиактная комедия была написана прозой. Другие толкователи указывают, что «Скупой» как раз благодаря своему общечеловеческому и, следовательно, отвлеченному смыслу не мог забирать за живое так, как пьесы открыто злободневные, что сражаться с извечной скупостью безопаснее, чем с сидящими в зале сегодняшними прециозницами, лекарями, святошами,— зато и скучнее.

Но так ли уж широко, а потому неясно, определен предмет мольеровской сатиры в «Скупом»? На подступах к буржуазной эре, в кольберовской Франции,— не звучала ли она и пророческим предостережением для буржуа, прежде всего для французского буржуа, с его будущим пристрастием именно к «денежной», ростовщическо-банковской, а не промышленной, деятельности? И не потому ли (хоть отчасти) безотчетно претил состоятельному парижскому горожанину «Скупой», что был слишком злым и провидчески точным, а не слишком благодушным и расплывчатым, его портретом?

 

В тексте «Скупого» есть упоминание о том, что Гарпагона часто донимает кашель. Роль Гарпагона Мольер предназначал самому себе; и поскольку он никогда не упускал случая обыграть физические особенности и недостатки актера (хромоту, дородность, заразительный смех[51]), это значит, что к тому времени приступы кашля уже могли его застигнуть в любую минуту. Так давала о себе знать застарелая болезнь легких (по всей вероятности, туберкулез). Жить Мольеру оставалось меньше пяти лет. Предчувствие смерти, наверное, не раз посещало его в эти годы. Но повседневное его существование шло по-прежнему, напряженно-хлопотно. На заботливые уговоры Буало оставить сцену и спокойно предаться сочинительству[52] он не соглашался, очевидно не мысля своей жизни без

52

театра. Неприятностей и забот было по горло: изнуряющие мелкие дрязги, нападки и интриги соперников[53], капризы публики. Под самый конец и король к Мольеру заметно охладел: перестал выплачивать пенсию, назначенную ему как «отменному комическому поэту» в разгар спора об «Уроке женам», а последнюю мольеровскую пьесу — «Мнимого больного»,— хотя и написанную для двора, вообще не пожелал смотреть. Но выпадали и настоящие радости. «Тартюф» после столь долгих мытарств был в 1669 году разрешен к постановке и принес подлинный триумф. Вслед за годами размолвок и жизни врозь как будто вернулась близость с Армандой[54]. Невзгоды и удачи мешались в чересполосице будней.

И только мольеровские комедии тех лет словно выдают смутную потребность подвести какие-то итоги, высказать подготовленное всем опытом заветное слово. Конечно, всегда есть опасность, что такого рода предположения просто нами домысливаются задним числом. Но судьбы гениев и впрямь являют порой непостижимую законченность. Театр Мольера подобно шекспировскому театру как бы воспроизводит духовный путь, так или иначе проделываемый всяким человеком, большинством людей: от радостных надежд и кипения сил в юности — через горечь прозрений, сердечную боль, разлад с собой и с миром — к мудрой просветленности.

Веселостью уже не невинной, как прежде, а «знающей», утверждающей себя поверх зла и страдания, вопреки им, проникнуты «Плутни Скалена» (1671). Эта комедия — словно каталог лиц и положений, обычных для поздних мольеровских пьес: скаредные и вздорные старики, молодежь, беспомощная и не очень-то разборчивая в средствах борьбы с отцами-деспотами, неистощимый на выдумки слуга с подозрительной биографией, палочные удары, чудесные узнавания в конце; а тирады Скапена против судейских позволяют дополнить список шарлатанов-«фальшивомонетчиков». Скапен явно прошел огонь и воду, насчет рода людского не обольщается и в своих затеях не колеблясь делает ставку на слабости ближнего. Плутует он не в заботе о счастье хозяев, как Дорина, но и не из циничного расчета, как Сбригани, а ради наслаждения, которое извлекает из самой возможности покрутиться, поразмять мозги и спину. Не зря он так презирает тех, кто слишком раздумывает о последствиях и потому не смеет ни за что взяться. Дух чистой игры веет в этой отнюдь не «розовой» пьесе и наполняет ее радостью просто жить, двигаться, смеяться.

Мольер — наследник французских фарсеров, ученик итальянских

53

комедиантов — достигает в «Плутнях Скапена» мастерства поистине виртуозного. А от «высокой» комедии отходит очень далеко. Несколько лет спустя, уже после смерти Мольера, Буало в своем «Поэтическом искусстве» пенял ему за такую измену строгому вкусу. Но к комедии нравов и характеров Мольер тоже возвращается еще раз в эти последние годы, как бы желая и тут подвести какую-то черту. «Ученые женщины» (1672) отрываясь для спешных заказов и снова за нее садясь в надежде явить на суд публики творение безупречно отшлифованное, совершенное[55]. Нельзя сказать, что авторские ожидания сбылись до конца: поставить «Ученых женщин» выше «Тартюфа» или «Мизантропа» едва ли возможно. Но и часто раздающихся упреков в холодности, засушенности пьеса тоже вряд ли заслуживает, равно как и обвинений в отступничестве от былого взгляда на удел женщины, в переходе на сторону ретроградов вроде Сганареля из «Урока мужьям» или Арнольфа. Мольер, как и прежде, защищает женскую свободу, утверждая, что назначение женщины — любить по выбору сердца, быть преданной женой, матерью, рачительной хозяйкой дома. Велениям природы и здравого смысла противно все, что этому препятствует, будь то насилие извне или разрушительное душевное уродство, каким представляются Мольеру псевдовозвышенные бредни и мнимоученые притязания основательниц дамской Академии. Внутренний механизм подавления в себе естественных чувств, подмены действительных своих побуждений другими, покрасивше, описан в «Ученых женщинах» с тонкостью, оценить которую нынешний читатель и зритель, знакомый с открытиями новейшей глубинной психологии, способен скорее, чем мольеровская публика. Но не только подобными прозрениями связана с будущим эта пьеса Мольера: самим своим вниманием к домашним будням, к замкнутым четырьмя стенами повседневным бурям она расчищает дорогу бытовой, семейной драме. Столь разные перспективы — театрально-игровую и психологически-жизнеподобную — открывают «Плутни Скапена» и «Ученые женщины».

А две другие пьесы — «Мещанин во дворянстве» (1670) и «Мнимый больной» (1673),— словно составляя эпилог мольеровского театра, вбирают в себя все, что было им накоплено, и сплавляют социальную сатиру, уморительный фарс, исследование душевных тайн, пышную зрелищность, фантазию, верность приметам быта в некое новое единство,

54

другую цельность, создавая и впечатление невиданное — упоительно-праздничное. Обе эти пьесы — комедии-балеты. Балеты Мольер писал чуть не с первых своих шагов в Париже. Для двора это издавна были любимые увеселения: принцы и герцогини и даже сам король не брезговали танцевать в балетах. Такие постановки бывали при дворе частью обширной развлекательной программы, длившейся иной раз несколько дней, составленной по более или менее связному сюжетному плану и включавшей в себя также театрализованные шествия, состязания, фейерверки. Мольеру иногда поручалось руководство всей программой; с ним вместе работали другие поэты, художники, архитекторы, музыканты; непременным участником таких работ был композитор Люлли, сотрудник, соперник и недоброжелатель Мольера. В ранних мольеровских пьесах, скажем, в «Докучных» (1661) или в «Браке поневоле», балетные интермедии соединены с ходом действия поверхностно, механически; да и «Жорж Данден» легко вынимается из своей балетной рамки, что сам Мольер и сделал, перенося спектакль на сцену Пале-Рояля[56]. Но в «Мещанине во дворянстве» и «Мнимом больном» балетные и музыкальные номера, феерические ритуалы «посвящения», «театр в театре» — не декоративные вставки, а средства создать иной род комического зрелища. Прибегая к помощи музыки и танца, более условных искусств, Мольер дает им равные со словом права и немалую содержательную нагрузку. «Быт» теперь перетекает в «игру», сливается с ней, вымысел вмешивается в явь и преображает ее.

И здесь все те же постоянные мольеровские лица — буржуа, мечтающий о дворянстве, дворянин, унижающийся до прихлебательства, влюбленные, разлучаемые родительским самодурством, краснобаи, надувающие маньяков-слепцов. Только непривычный свет падает на эту уже знакомую картину. Нет прежней крепкой веры в возможность наставить заблуждающегося на путь истины. Но нет и недавней едкой горечи, беспощадного стирания позолоты со всех пилюль. Слуги, часто движущие действие у Мольера, и в последних его пьесах находят выход из тупика; и, как всегда, важен сам способ, которым они это делают. Ковьель из «Мещанина во дворянстве» и Туанета из «Мнимого больного» в близком родстве с Дориной (во всяком случае, более близком, чем со Сбригани)[57]. Однако в «Тартюфе» решением задачи было извлечь подлинную суть вещей из-под нагромождения лживых слов. В «Мещанине» и «Больном»

55

«вещи» и «слова» противостоят не как правда и ложь, но как действительность и воображение, они не исключают друг друга, а кружатся в одном хороводе. Из господина Журдена не выбьешь его тщеславной дури, Аргана не отучишь от мнительности и страсти лечиться. Но если снизойти к их слабостям, то, произведя фантастическим, карнавальным обрядом одного в мамамуши, другого в доктора, можно рассеять снедающее их тревожное беспокойство, спасти окружающих от пагубных последствий их безумия, обратить в легкую шутку то, что грозило взорваться непоправимым несчастьем.

И тут приоткрывается сокровенный смысл всегдашней прикованности мольеровского взгляда к врачеванию. Тому, разумеется, достаточно есть и очевидных причин. Сами по себе телесные немощи — какая благодарная тема для комедии! Уже одно слово «клистир» вызывает смех. Другой пласт — мольеровская ненависть ко всякому глубокомысленному вздору, ко всяким поддельным «плодам просвещения»*. Наконец, человеку, которого грызет тяжелый недуг, естественно проявлять особый интерес к болезням, лекарствам и докторам[58]. Но в «Мнимом больном» явственнее проступает и другое, более глубокое, символическое, значение мольеровской завороженности медициной. Здесь как бы материализуется мысль-образ, мелькнувший уже в «Любви-целительнице»: истинный врачеватель — искусство, «вносящее гармонию в расстроенные души». В театре не только учат уму-разуму, здесь унимают боль, ободряют, вливают силы жить.

Мольер готов был это делать даже ценою собственной жизни. 17 февраля 1673 года «Мнимый больной» шел в Пале-Рояле четвертый раз. Мольер с утра чувствовал себя хуже обычного. Близкие упрашивали его отменить спектакль. Но он все-таки вышел на сцену, играл Аргана, потешая публику его мнимыми хворями, сражаясь со своей всамделишной смертью. Во время церемонии посвящения в доктора его охватили конвульсии; кое-кто из зрителей это заметил. Но представление было доведено до конца. Потом Мольера отнесли домой. Через час он умер от кровохарканья. Священники из ближайшей церкви отказались к нему идти; он не успел получить отпущения грехов и отречься от своего богомерзкого

56

ремесла лицедея — такое требование для актеров еще было в силе[59]. Архиепископ Парижский на этом основании запретил хоронить Мольера по обряду, в освященной земле. Арманда кинулась к королю; после прямого вмешательства Людовика, изъявившего настоятельное желание не доводить дело до скандала, архиепископ пошел на уступки. Все же погребали Мольера почти тайно — ночью, при свете факелов. Так закончилось его человеческое существование.

 

Каждому поколению свойственно отбирать из классики то, что именно ему необходимо, и толковать классику так, как требуют его именно запросы и устремления. Мольеровскому театру никакие сколь угодно резкие перепады в оценках и восприятии не были страшны. Он справлялся и с самым ледяным академизмом, и с самым неистовым новаторством, и с облыжной хулой, и с раболепной лестью. Так было не в одной Франции, его отечестве. Где бы ни появился Мольер хотя бы однажды как почетный и желанный гость, он оставался навсегда уже как свой, как близкий. Сегодня комедиограф французского «Великого века» повсюду на земле — у себя дома.

Всем своим подлинным творцам искусство дарит толику бессмертия. Бессмертие Мольера — особого рода, какое суждено лишь немногим, великим из великих. Тартюф и Журден, Гарпагон, Данден и Дон Жуан принадлежат не только культуре. Едва родившись, они вернулись туда, откуда пришли на подмостки, — в саму жизнь, и по сей день присутствуют в наших житейских мыслях, в нашем житейском языке. Нам в назидание и радость даны они Мольером — нашим вечным спутником, наставником, целителем.

 

Юлия Гинзбург,

Самарий Великовский

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

ПАНДОЛЬФ

 

ЛЕЛИЙ

его сын.

 

АНСЕЛЬМ.

 

ИППОЛИТА

его дочь.

 

ЛЕАНДР

молодой человек из хорошей семьи.

 

ТРУФАЛЬДИН

старик.

 

СЕЛИЯ

его рабыня.

 

МАСКАРИЛЬ

слуга Лелия.

 

ЭРГАСТ

друг Маскариля.

 

АНДРЕС.

 

ГОНЕЦ.

 

МАСКИ.

 

Действие происходит в Мессине.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Лелий один.

 

Лелий.

Ну что ж, Леандр! Ну что ж! Поспорим, так и быть,

Посмотрим, кто из нас сумеет победить,

Кто, покорив красу, цель нашей общей страсти,

Соперника лишит над нею всякой власти.

Обороняйтесь же, готовьтесь дать ответ,

А я вам говорю, что я не сдамся, нет!

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Лелий, Маскариль.

 

Лелий.

А, Маскариль!

Маскариль.       Ну что?

Лелий.                              Да вот дела какие:

Опять в моей любви помехи роковые.

Леандр — соперник мой. Он в Селию влюблен,

И путь к моей мечте мне преграждает он.

Маскариль. Он в Селию влюблен?

Лелий.                                                      Безумно, говорю я.

Маскариль. Тем хуже.

61

Лелий.                              Хуже, да! О том я и горюю.

В отчаянье впадать еще причины нет —

Ты выручить меня и мне подашь совет.

Я знаю, что твой ум уловками обилен,

Что изворотлив он, и гибок, и всесилен,

Что королем всех слуг тебе бы надо быть,

Что нету на земле…

Маскариль.                   Не надо мне так льстить!

Когда наш брат слуга зачем-либо вам нужен,

Мы драгоценнее брильянтов и жемчужин,

Ну а в недобрый час гневна у вас рука —

Тогда мы подлый сброд и жди тогда пинка.

Лелий. Я обвинения не заслужил такого!

К прекрасной пленнице вернемся лучше снова.

Кто мог бы устоять, жесток и твердосерд,

Пред обаянием ее прелестных черт!

Пригожество ее и речь, все выраженья

Суть доказательства высокого рожденья,

И я уверен в том, что случай роковой

Ее принудил быть невольницей, рабой.

Маскариль. Мечтатель, сударь, вы и строите химеры,

А ваш отец Пандольф крутые примет меры.

Он, сударь, вам отец — он сам так говорит.

Частенько у него в печенке желчь бурлит.

Как здорово он вас честит и распекает,

Когда ваш юный пыл ему надоедает!

С Ансельмом против вас он заключил союз,

Чтоб с Ипполитою цепями брачных уз

Связать вас навсегда, и думает, что, с нею

В супружество вступив, вы станете умнее.

Когда узнает он, что вы так влюблены,

Что не хотите вы им избранной жены,

Что роковая страсть к прелестному созданью

Вас из сыновнего выводит послушанья, —

62

Вот разразится гром, не приведи творец!

Нравоученьями накормит вас отец!

Лелий. Довольно! Прекрати ты эти наставленья.

Маскариль. Нет, вам бы изменить такое поведенье!

Все это не к добру. Стараться надо быть…

Лелий. А знаешь, ведь меня невыгодно сердить:

За лишние слова накостыляю шею;

Я слушать не хочу советов от лакея.

Маскариль (в сторону). Он, кажется, сердит. (Громко.) Я пошутил сейчас:

Я выведать хотел, что на уме у вас.

Похож ли я на тех, кто гонит наслажденье,

И мне ли быть врагом природного влеченья?

В излишней строгости меня кто упрекнет?

Вы сами знаете — скорей, наоборот.

Пусть мелет ваш отец все что ему угодно!

Пришпорьте же коня и действуйте свободно.

Ей-ей, я думаю, что эти старики

Нам только голову морочить мастаки.

Завидуют они: утратив жизни сладость,

Хотят у молодых отнять любовь и радость[60]

Располагайте мной. Я вам служить готов.

Лелий. Доволен я тобой и смыслом этих слов.

К тому же на меня глядят с благоволеньем

Глаза, кому любовь обязана рожденьем.

Но вот беда: Леандр в красавицу влюблен

И Селию мою похитить хочет он.

Нам надобно спешить, придумай путь короткий,

Чтоб как-нибудь скорей мне овладеть красоткой.

Уловки, хитрости… измысли что-нибудь,

Чтоб мне соперника получше обмануть.

63

Маскариль.

Позвольте мне сперва обдумать это дело. (В сторону.)

В такой большой беде как поступить умело?

Лелий.

Ну что? Придумал план?

Маскариль.                              Умерьте ваш полет.

Шагами тихими мой ум всегда идет.

Ага! Нашел! Вот так… Нет, это неудачно.

Подите-ка…

Лелий.                  Куда?

Маскариль.                   Нет, чересчур прозрачно…

Пожалуй, средство есть…

Лелий.                                          Какое?

Маскариль.                                                        Мелкий ход!

Не можете ли вы…

Лелий.                              Что?

Маскариль.                              Нет, не подойдет…

К Ансельму бы сходить…

Лелий.                                          А что ему скажу я?

Маскариль. Да, из одной беды мы попадем в другую.

Что ж, Труфальдину вы скажите напрямик…

Лелий.

Зачем?

Маскариль. Не знаю сам.

Лелий.                                          Болтает твой язык

Такую чепуху! Довольно врать, мошенник!

Маскариль.

Ах, если б, сударь, вы имели кучу денег,

Мы к цели бы могли прямехонько идти,

А не выискивать окольные пути,

Рабыню приобресть и этою покупкой

Леандра наглые предупредить поступки.

Ведь скряга Труфальдин дрожит за свой карман:

Взяв Селию в залог когда-то у цыган,

64

Не расположен он ждать долго их прихода

И Селию продаст, чтоб окупить расходы.

Корыстен он и скуп и ради барыша

Сам высечет себя ну хоть за полгроша,

И золото над ним единый вседержитель.

Но плохо…

Лелий.                  Плохо что?

Маскариль.                              Да то, что ваш родитель

Сам скаред и скупец и свой тугой кошель

В распоряженье вам не отдает досель;

Что нет еще у вас пружин такого рода,

Чтоб раскошеливать его себе в угоду.

Давайте ж Селию разыщемте сейчас

И спросим у нее, что думает о вас.

Вот здесь окно ее.

Лелий.                              Но Труфальдин у дома

И день и ночь стоит подобно часовому.

Смотри же!

Маскариль. Подождем у этого угла…

Вот счастье! Селия! Она сама пришла.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и Селия.

 

Лелий.

О, слава небесам, дарующим блаженство

Еще раз созерцать все ваши совершенства!

И хоть испепелен огнями ваших глаз,

Я счастлив, что могу опять увидеть вас.

Селия.

Вы сердце бедное речами удивили.

Ужель глаза мои урон вам причинили?

Но если было здесь хотя подобье зла,

Поверьте, что хотеть того я не могла.

65

Лелий.

Стрелами красоты нанесены те раны,

И никогда я их лелеять не устану,

И…

Маскариль (Лелию, тихо).

Зря избрали вы такой высокий тон

И неуместный слог. Нам не годится он.

Узнайте у нее, минуты не теряя,

Что…

Труфальдин (в окне).

Селия!

Маскариль. Ну вот!

Лелий.                              О встреча роковая!

Опять нам помешал проклятый Труфальдин!

Маскариль.

Уйдите от греха. Я справлюсь и один.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Маскариль, Селия, Труфальдин, Лелий за углом.

 

Труфальдин (Селии).

Кто вас пустил сюда? Что тут у вас за споры?

Ведь я вам запретил пускаться в разговоры.

Селия.

Мне этот человек уже давно знаком.

Его подозревать вы не должны ни в чем.

Маскариль (Селии).

Не это ль Труфальдин почтеннейший?

Селия.                                                                  Он самый.

Маскариль (Труфальдину).

Пренизко кланяюсь и счастлив перед вами

Здесь выразить восторг и преданность тому,

Чье имя славится по свету по всему.

Труфальдин.

Слуга покорный ваш.

Маскариль.                   Прошу у вас прощенья,

Я с ней давно знаком и, полон уваженья

66

К ее умению судьбу предугадать,

Хочу на этот счет два слова ей сказать.

Труфальдин (Селии).

Вот как? Ты знаешься со всякой чертовщиной?

Селия. Нет, в белой магии я сведуща, в невинной…

Маскариль. Суть дела такова: хозяин мой влюблен,

Прелестным существом давно он полонен

И о своей любви, что сердце рвет на части,

Хотел бы говорить с предметом пылкой страсти.

Но стережет, увы, красавицу дракон,

И к ней влюбленного не подпускает он.

Но мучает его и делает несчастным

То, что с соперником он встретился опасным.

И вот, чтобы узнать, счастливый ли исход

Его любовные мечты и думы ждет,

Я обращаюсь к вам и жду от вас ответа

Для разъяснения столь важного секрета.

Селия.

А под какой звездой хозяин твой рожден?

Маскариль.

Звездою верности навек отмечен он.

Селия.

Не открывая мне предмет его желанья,

Науки тайные дают мне указанья.

Есть сердце у нее. В превратностях она

Достоинство и честь хранить принуждена.

Должна сказать, она не слишком откровенна

И тайных чувств души не выдает мгновенно,

Но мне известно все, и, доброты полна,

Я вам открою то, что думает она.

Маскариль.

О, в белой магии отныне я уверен!

Селия.

Когда твой господин действительно так верен

И добродетелью одной одушевлен,

Напрасно слезы лить недолго будет он,

И скоро цитадель, предмет его стремленья,

Капитулирует и вступит в соглашенье.

Маскариль.

Есть строгий комендант у крепости всегда.

Как сговориться с ним?

Селия.                               Вот в том-то и беда!

Маскариль (видя, что из-за угла выходит Лелий, про себя).

Проклятый путаник! Сейчас испортит дело!

Селия.

Могу вас научить, как действовать умело.

Лелий. Почтенный Труфальдин, не беспокойтесь зря!

Вот этот человек, по чести говоря,

Мой собственный слуга и послан мной нарочно,

Чтоб с вами здесь о ней договориться точно.

Ее у вас купить угодно будет мне,

Как только вы со мной условитесь в цене.

Маскариль.

Чума возьми глупца!

Труфальдин.                Совсем другие речи!

У вас тут все, друзья, полно противоречий.

Маскариль.

Ах, сударь! Этот франт… он не в своем уме!

Вы понимаете…

Труфальдин.    О, все понятно мне!

Я вижу здесь обман, хитросплетенья, штуки…

(Селии.)

Домой! Без вольностей! Я заберу вас в руки.

А вам, мошенники, меня не провести!

Старайтесь музыку согласнее вести.

(Уводит Селию.)

68

Лeлий, Маскариль.

 

Маскариль.

Какой вы молодец! Я вам скажу без лести,

Дубинкой должен был он нас избить на месте.

Зачем вы вылезли внезапно, как шальной,

И опровергли все, что говорилось мной?

Лелий.

Я думал, хорошо…

Маскариль.                   Но поняли вы плохо!

А впрочем, ведь от вас жди каждый миг подвоха.

Вы выступаете так часто невпопад,

Что ваши промахи меня не удивят.

Лелий.

Сердиться за пустяк! Нет, это нестерпимо!

И разве это все уж так непоправимо?

Ну, если Селию нельзя сейчас же взять,

Придумай, как бы нам Леандру помешать.

Устрой, чтобы Леандр не приобрел рабыни,

А я, чтобы тебе не помешать, отныне

Скрываюсь в тень. (Уходит.)

Маскариль (один). Набитая мошна

Была бы нам теперь полезна и нужна.

Но если нет ее, зайдем с другого хода.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Маскариль, Ансельм.

 

Ансельм (про себя).

Какой ужасный век! Везде на деньги мода.

В долг денег нахватать, пожалуй, всякий рад,

А данное взаймы не получить назад.

Как ни старайся ты, долги на этом свете

Зачатье сладкое имеют, словно дети,

Но роды тяжкими бывают иногда.

Монетки в кошелек легко идут всегда.

А вот из кошелька на выход очень туги,

Терзают нас тогда несносные потуги.

Да! Сразу получить две тысячи монет,

Которые прождал не менее двух лет[61],

Вот это счастие!..

Маскариль (про себя). Богатая добыча!

Недурно получить такой кусочек дичи.

Ансельму надобно теперь польстить слегка.

Я знаю песенку, чтоб усыпить дружка. (Громко.)

Я, сударь, только что видал…

Ансельм.                                    Кого?

Маскариль.                                          Нерину.

Ансельм.

Что говорит она, всех мук моих причина?

Маскариль.

Она в вас влюблена.

Ансельм.                        Она?!

Маскариль.                              Полна огня!

Мне стало жаль ее.

Ансельм.                        Ты радуешь меня!

Маскариль.

Бедняжка от любви страдает так ужасно!

«Ансельм! — она твердит, вздыхая ежечасно. —

Когда же Гименей союзом двух сердец

Мою любовь к тебе насытит наконец?»

Ансельм.

Зачем же до сих пор она любовь скрывала?..

О девушки! Средь вас притворщиц есть немало.

Не правда ль, Маскариль, хоть я и пожилой,

Но что-то есть во мне, что нравится любой?

Маскариль.

Нельзя сказать, что вы уродливы на диво,

А также, что у вас лицо не… не… красиво.

Ансельм. Так значит…

70

Маскариль (хочет выхватить у него кошелек).

Вы ее ума лишили вдруг,

И для нее вы…

Ансельм.             Кто?

Маскариль. Она желает, чтоб…

Ансельм.                                                Чтоб я…

Маскариль.                                          …чтоб кошелек…

Ансельм.

Чтоб…

Маскариль (выхватывает у него кошелек и тут же роняет).

…чтоб руки и сердца соединил вам рок.

Ансельм.

Я понял. Если ты ее увидишь вновь,

Поярче распиши ты ей мою любовь.

Маскариль.

Доверьтесь мне.

Ансельм.                        Прощай!

Маскариль.                              Счастливая дорога!

Ансельм (направляется к выходу, но сейчас же возвращается).

Ах, черт возьми, едва не оплошал немного!

Ты вправе был меня неблагодарным счесть.

Как! Ты приносишь мне приятнейшую весть,

Тебе любовное даю я порученье

И ни малейшего не дал вознагражденья!

На́ вот, возьми себе.

Маскариль.                   Нет-нет, я вас прошу…

Ансельм.

Позволь мне…

Маскариль.       Ни за что! Корысти не ищу.

Ансельм.

Ну да, но все-таки…

Маскариль.                   Я, сударь, повторяю,

Что честью дорожу. Себя я не роняю.

Ансельм. Прощай же, Маскариль!

71

Маскариль (в сторону). Болтун!

Ансельм (направляется к выходу, но сейчас же возвращается).

Послушай! Эй!

Подарочек послать хочу любви моей.

Я денег дам тебе, купи ей безделушку:

Колечко, что-нибудь, любую побрякушку

По вкусу твоему.

Маскариль.                   Не надо денег мне.

Подарок я куплю. Доверьтесь мне вполне.

Колечко модное, я знаю, есть в работе;

Понравится оно — вы деньги мне вернете.

Ансельм.

Ну хорошо. Купи. Добейся, чтоб она

Всегда была в меня безумно влюблена.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Те же и Лелий.

 

Лелий (поднимает кошелек).

Чей кошелек?

Ансельм.             Ах-ах! Вот случай-то явился!

Я деньги выронил и после не хватился.

Я, сударь, ваш должник. Ведь вы своей рукой

Вернули деньги мне и сберегли покой.

Снесу его домой и хорошенько спрячу. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Маскариль, Лелий.

 

Маскариль.

Ой! Умираю! Ой! Вот это так удача!

Лелий.

Да! Не случись здесь я, он был бы без гроша.

Маскариль.

Ах, сударь! Вот успех! Догадка хороша!

72

Да и находчивость блестяща в самом деле!

Еще усилие — и мы уже у цели!

Лелий.

А как я поступил?

Маскариль.                   Как истинный глупец!

Я должен высказать всю правду наконец:

Своею скупостью отец вас просто топит,

Соперник злобный нас пугает и торопит,

Когда же я для вас рискнул на смелый ход,

Где, может, стыд меня или опасность ждет…

Лелий.

Как? Значит…

Маскариль.       Да, палач! Я деньги взял в заботе

О вашей пленнице, а вы их отдаете.

Лелий. Ну если так, ты прав. Но как мне было знать?

Маскариль.

Такие тонкости! Ну где вам их понять?

Лелий.

Хоть знак какой-нибудь ты мог бы сделать мне.

Маскариль.

Для этого нужны два глаза на спине,

Клянусь Юпитером! Молчите же, довольно!

Отныне действовать нельзя вам своевольно.

Ведь после этого, будь тут другой, не я —

Он вас покинул бы. Но в мыслях у меня

Есть штука славная. Я за нее примусь,

Но только если вы…

Лелий.                              Нет! Я теперь клянусь

Не помешать тебе ни словом, ни движеньем.

Маскариль.

Вы сердите меня одним лишь появленьем.

Лелий.

Смотри же, торопись, чтоб кто-нибудь до нас…

Маскариль.

Попробую еще один разок для вас.

Лелий уходит.

73

Здесь тонкая игра. Начнем же осторожно,

И выиграть в нее, я думаю, возможно.

Попробуем… Ага! Вот Лелия отец.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Маскариль, Пандольф.

 

Пандольф.

Эй, Маскариль!

Маскариль.       Я здесь.

Пандольф.                     Запомни наконец —

На сына я сердит.

Маскариль.                   Вы совершенно правы!

Кого не рассердят его шальные нравы,

И поведение ужасное его

Исчерпало запас терпенья моего.

Пандольф. Я, право, полагал, что ты во всем с ним вместе

И заодно.

Маскариль. Я? Нет! Клянусь моею честью,

Я про сыновний долг напоминал ему,

И даже ссорились мы часто потому.

Вот только что его я поучал открыто,

Что зря противится он браку с Ипполитой,

Что легкомысленный вас оскорбит отказ;

Мы из-за этого поссорились как раз.

Пандольф. Поссорились?

Маскариль.                   Да-да! Поссорились ужасно.

Пандольф.

А я-то полагал, что вы во всем согласны,

Что ты всегда готов подать ему совет.

Маскариль.

О, как несправедлив подчас бывает свет!

Невинность никогда не встретит в нем признанья,

74

Но, сударь мой, у вас найду я оправданье.

Я Лелию слуга, но прямо вам скажу,

Что я наставником всегда ему служу.

Не менее, чем вы, твержу ему усердно,

Что образумиться ему пора всемерно.

«Ах, господи прости, — я говорю ему, —

Вы слишком ветрены, к несчастью своему.

Исправиться пора. Вам небо даровало

Отца — премудрости и доблести зерцало.

Не огорчать его, а жить, как ваш отец, —

Он добродетели всехвальной образец!»

Пандольф.

Разумна речь твоя. Что отвечает Лелий?

Маскариль.

Что отвечает он? Слоняется без цели.

Конечно, сердце в нем порочно не до дна,

В нем добродетели есть вашей семена,

Но действует теперь он без соображенья,

И, если б я посмел вам сделать наставленье,

Его могли бы вы смирить в кратчайший срок.

Пандольф. Скажи…

Маскариль.                   Есть тайна у него, и я давал зарок,

Что сохраню ее. Но, вверясь вашей чести,

Сей роковой секрет открою вам на месте.

Пандольф:

Отлично.

Маскариль. Знайте же, что Лелий ваш влюблен.

Простой невольницей он сильно увлечен.

Пандольф. Я слышал про нее, но тронут я, не скрою,

Что в точности теперь осведомлен тобою.

Маскарвль. Вы видите, что я в доверье у него.

Пандольф. Доволен я тобой.

75

Маскариль.                            Однако для того,

Чтоб, к долгу возвратясь, послушным стал он снова,

Вам надобно… (Боюсь промолвить это слово:

Узнай об этом он — и я уже мертвец!)

Так вот, я говорю, чтоб положить конец

Строптивости его, невольницу купите

И в дальние края тихонько отошлите.

С Ансельмом Труфальдин имел дела не раз,

Так пусть Ансельм пойдет купить ее для вас.

Доверьте мне ее немедленно тогда,

Я подыщу купца без всякого труда.

Обременителен не будет вам расход,

А Лелий роковой красотки не найдет.

Ведь если вы на брак склонить хотите сына,

Так устраните же любви его причину.

Предвидеть надобно, что даже если он

В ярмо супружества и будет запряжен,

Рабыня эта — ах — в одно мгновенье может

Нарушить мир в семье и счастье уничтожит.

Пандольф.

Вот дружеский совет! Одобрил я его!

С Ансельмом сговорюсь. Что деньги? Ничего!

Куплю невольницу, созданье роковое,

И передам тебе. Доделай остальное. (Уходит.)

Маскариль.

Отправлюсь к Лелию предупредить его.

Итак, да здравствуют и плут и плутовство!

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

 

Маскариль, Ипполита.

 

Ипполита.

Предатель! Значит, так ты обо мне хлопочешь!

Теперь я поняла, что ты проделать хочешь!

Я все здесь слышала и знаю наконец

76

Меня морочил ты, обманщик и подлец!

Ты обещался мне — могла ль я сомневаться?

— Леандра и меня соединить стараться,

В уловках с демоном самим стать наравне,

Чтоб Лелия в мужья не навязали мне,

Избавить от него, отцовский план расстроя,

А ты, наоборот, здесь мастеришь другое.

Но берегись, смотри: есть способ, и простой,

Покупке помешать, придуманной тобой.

Иду немедленно…

Маскариль.                   К чему же столько пыла!

Сердитая, скажу, вас муха укусила,

И вы, не думая, кто виноват, кто прав,

Излили на меня неукротимый нрав.

Ну что ж, я устранюсь. Чем слушать оскорбленья,

Я предоставлю все на ваше усмотренье.

Ипполита.

Не думаешь ли ты ввести меня в обман

И отрицать, что мне известен стал твой план?

Маскариль.

Я — отрицать? О нет! Здесь нужно пониманье.

Поверьте, что для вас я прилагал старанья.

Ведь хитрый мой совет, невинный на словах,

Обоих стариков оставит в дураках.

Как только Селию от них заполучу я,

То Лелию ее немедленно вручу я.

Когда же он ее в свою получит власть,

Усилятся вдвойне любовь его и страсть,

И ваш отец, Ансельм, узнав о том, в испуге

Леандра предпочтет и вам отдаст в супруги.

Ипполита.

Как! Значит, этот план, что так меня потряс,

Придуман для меня, мой Маскариль?

Маскариль.                                          Для вас.

Но если вы мое не оценили рвенье,

77

И выносить от вас я должен оскорбленья,

И вместо похвалы я слышу, наконец,

Что я-де низкий плут, обманщик и подлец, —

Намеренье свое готов признать я злое

И уничтожу все задуманное мною.

Ипполита[62] (останавливает его).

О, я прошу тебя: не будь ко мне суров!

Прости мне вспыльчивость и резкость первых слов.

Маскариль.

Нет! Не мешайте мне! Имею я возможность

Исправить вовремя свою неосторожность.

Не будете пенять на преданность мою.

Возьмите Лелия, я вам его дарю.

Ипполита.

Мой добрый Маскариль! Ты сердишься напрасно.

Ты оказался прав, теперь мне это ясно.

(Вытаскивает кошелек.)

Загладить я хочу поступок скверный мой.

Не можешь ты, мой друг, рассориться со мной.

Маскариль.

К несчастью, не могу, хоть и желал ужасно.

Но ваша вспыльчивость, скажу я вам, опасна,

И сердцу гордому всего труднее снесть,

Когда намеренно его заденут честь.

Ипполита.

Ты прав, за тяжкие такие оскорбленья

Возьми два золотых для чести исцеленья.

Маскариль.

Ну ладно, так и быть. Хоть я и щекотлив,

Но гнева моего смягчается порыв.

Обиды от друзей мы терпим и терпели.

Ипполита.

Но приведешь ли ты меня к желанной цели?

Уверен ли ты сам, что этот смелый ход

Любви моей придаст счастливый оборот?

78

Маскариль.

Вам беспокоиться, ей-богу, нет причины.

Приберегаю я запасные пружины,

И, если тактика моя не подойдет,

Другую мы найдем и живо пустим в ход.

Ипполита.

Неблагодарною не будет Ипполита.

Маскариль.

Наживы не ищу, признаюсь вам открыто.

Ипполита.

Я вижу Лелия, и он тебя зовет.

Прощай и не забудь, что Ипполита ждет!

 

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

 

Маскариль, Лелий.

 

Лелий.

Кой черт ты здесь торчишь! Ты обещал мне чудо

Одну медлительность я нахожу покуда.

И если б не моя счастливая звезда,

Я потерял бы все, и даже навсегда,

Лишился бы навек любви и наслаждений

И стал бы жертвою безумных сожалений.

О, если б им тогда не повстречался я,

Невольницу Ансельм забрал бы у меня.

Он вел ее к себе. Но я отбил атаку,

И старый Труфальдин, боясь ввязаться в драку,

Взял Селию назад.

Маскариль. Троих в один присест!

Дойдем до десяти, а там поставим крест.

Ведь это же для вас, о сумасброд отпетый,

Он Селию купил по моему совету

И должен был ее мне в руки передать.

Но вы все хитрости разрушили опять!

79

Нет, больше вам служить я никогда не буду.

Пусть лучше превращусь хоть в мебель, хоть в посуду,

В кочан капусты, в жбан, в свинью или в шандал!

Идите к дьяволу, и чтоб вас черт побрал!

(Уходит.)

Лелий (один).

Сведу в трактир сию почтенную особу,

Пусть на бутылках там он вымещает злобу.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Лелий, Маскариль.

 

Маскариль.

Желанью вашему невольно уступаю

И клятвам прежним всем я ныне изменяю.

Хоть отказался я заботиться о вас,

Решил попробовать еще в последний раз.

Уступчив я, скажу: вот если бы природе

В угоду Маскариль был создан в женском роде,

О, сколько бы чудес тогда увидел свет!

Отсюда, право же, вам заключать не след,

Что вмешиваться я в мои позволю планы

И преждевременно разоблачать обманы.

Прощу Ансельма вам, забудем о былом,

Все, что нам надобно, мы у него возьмем,

Но если вы еще себе дадите волю,

То помощи моей вы не дождетесь боле.

Лелий.

Нет, я остерегусь, клянусь тебе, поверь,

Увидишь, Маскариль…

Маскариль.                   Запомните теперь,

Уловка у меня задумана такая:

Отец ваш зажился на свете, невзирая

На то, что умереть ему давно пора,

Так я убил его, но это лишь игра.

Я слух распространил, что паралич мгновенный

Разбил несчастного, лишая жизни бренной,

81

Но предварительно я сам устроил так,

Что за город вчера отправился добряк.

Он был оповещен (стараньями моими!),

Что там, где занят он постройками большими,

Дом новый возводя и украшая сад,

Его рабочие нашли внезапно клад.

Он бросился туда, и, так как за собою

Всю дворню потащил, нас в доме только двое.

Ансельму дал я знать, что умер ваш отец

И в холст уже зашит наш дорогой мертвец.

Я все вам сообщил, а вас прошу особо:

Играйте вашу роль; что до моей особы,

То, если в чем-либо я попаду впросак,

Вы вправе утверждать, что круглый я дурак.

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Лелий один.

 

Лелий.

По правде, ум его престранным направленьем

Ведет мою любовь к желанным наслажденьям.

Но если кто-нибудь, подобно мне, влюблен,

Для счастья своего на все согласен он,

И, если страсть порой рождает преступленье,

Пусть хитрости она послужит в извиненье,

Которую теперь одобрить должен я

Затем, что от нее зависит жизнь моя.

О небо! Вот они уже за разговором.

Так постараемся хорошим быть актером!

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Ансельм, Маскариль.

 

Маскариль.

Я чувствую, что вас сразила эта весть.

Ансельм.

Так сразу умереть!

82

Маскариль.                   Его вина здесь есть.

Я сам корю его за спешку в этом деле.

Ансельм.

Как! Сразу умереть, не поболев с неделю!

Маскариль.

Кто из людей еще так спешно умирал!

Ансельм.

Что с Лелием?

Маскариль.

Увы! В отчаянье он впал:

Колотит в грудь себя и рвется что есть силы —

За папенькой своим он хочет лечь в могилу.

И так горюет он о гибели отца,

Что в саван завернуть пришлось мне мертвеца.

Ведь, глядя на него, мой Лелий терпит муки,

И как бы на себя не наложил он руки!

Ансельм.

Ты, право, должен был до ночи подождать,

К тому же я его хотел бы повидать.

Опасность кроется в столь раннем погребенье:

На вид иной и мертв, но это заблужденье.

Маскариль.

Скончался он вполне, ручательство даю!

Позвольте ж мне теперь продолжить речь мою.

Наш Лелий — в этом он находит утешенье —

Решил роскошное устроить погребенье,

Желает усладить он долю мертвеца

И блеском похорон порадовать отца.

Наследует он все, но, опыта лишенный,

Он в денежных делах юнец неискушенный.

Ведь часть его добра лежит в чужих краях,

Другая часть его в бумагах, векселях.

И вот поэтому он просит вас покорно,

Простив, что давеча он вел себя так вздорно,

Ему в последний раз дать временный заем.

83

Ансельм.

Да-да, ты говорил. Пойдем к нему, пойдем!

(Уходит.)

Маскариль (один).

Ну, дело на мази! Неплохо для начала.

Но чтоб дальнейшее успеху отвечало

И чтобы не застрял кораблик на мели,

Поглядывай вперед и правильно рули!

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Маскариль, Ансельм, Лелий.

 

Ансельм.

Пойдем! Не в силах я смотреть без сожаленья,

Как запеленут он в столь странном положенье.

Так скоро умереть! А утром был живой!

Маскариль.

Подчас в короткий срок проходят путь большой.

Лелий (рыдая).

Ах!

Ансельм. Полно, милый мой! Ведь смерть неотвратима:

Ей индульгенции не предъявить из Рима.

Лелий. Ах!

Ансельм. Неожиданно она разит живых

И злые умыслы готовит против них.

Лелий. Ах!

Ансельм. Смерть — как хищный зверь, и не вернуть мольбами

Того, в кого она вцепилася зубами.

Мы все подвластны ей…

Лелий.                                          Ах!

Маскариль.                                          Тщетна эта речь:

Закоренела скорбь, ее нельзя извлечь.

Ансельм.

А если доводы пред горестью бессильны,

Так перестаньте же лить слезы так обильно!

84

Лелий. Ах!

Маскариль. Не уймется он! Нрав у него такой.

Ансельм.

К тому ж, поговорив с заботливой слугой

(указывает на Маскариля),

Я деньги вам принес согласно просьбе вашей,

Чтоб похороны вы устроили папаше…

Лелий. Ах! Ах!

Маскариль. Как скорбь его растет от этих слов!

От этой мысли он в могилу лечь готов.

Ансельм.

Как видно из бумаг, покойный ваш родитель

Мне не отказывал ни в деньгах, ни в кредите,

Так я его должник. Не будь я даже им,

Прошу располагать имуществом моим.

Возьмите. Прочее я передам вам вскоре.

Лелий (удаляясь).

Ах!

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Маскариль, Ансельм.

 

Маскариль.

Бедный Лелий наш! Он сам не свой от горя

Ансельм.

Скажи-ка, Маскариль: мне кажется, как раз

Расписочку бы взять у Лелия сейчас.

Маскариль.

Увы!

Ансельм. Игра судьбы внушает опасенья!

Маскариль.

Ах!

85

Ансельм. Пусть он выдаст мне расписку в полученье.

Маскариль.

Не в силах он теперь о мертвом позабыть.

Он успокоится, но надо погодить.

Когда его печаль пойдет на облегченье,

Я сам возьму с него все удостоверенья.

Прощайте… Чувствую ужасной скорби власть.

Отправлюсь к Лелию, чтоб с ним поплакать всласть.

Ах! (Уходит.)

Ансельм (один).

В этом мире все — плачевная превратность,

И каждый день тебе приносит неприятность,

И никогда…

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Ансельм, Пандольф.

 

Ансельм.             Ай-ай! Ну, мне сейчас конец!

Пандольфа вижу я! Но он уже мертвец,

Осунулся в лице, я это ясно вижу.

О, умоляю вас, не подходите ближе!

Меня всегда мутит при виде мертвецов.

Пандольф.

Что вызвало поток столь непонятных слов?

Ансельм.

Скажите издали, зачем вы появились?

О, если оттого, что мы не распростились,

Я уверяю вас: вы взяли лишний труд,

Без церемонии мы обойдемся тут.

Коль мучаетесь вы и ждете поминанья,

К чему меня пугать? Даю вам обещанье,

Клянусь, как человек, узнавший в жизни страх,

Что досыта о вас намолятся в церквах.

Уйдите, я вас умоляю,

И пусть благие небеса

86

Исполнят ваши телеса

Святыми радостями рая!

Пандольф (смеясь).

Досадно, но давно я не смеялся так.

Ансельм.

Хоть и покойник вы, но, право, весельчак!

Пандольф.

Безумье иль игра, скажите, что такое:

Покойником считать лицо вполне живое?

Ансельм.

Но вы же умерли! Я мертвым вас видал…

Пандольф.

Ужель скончался я и сам того не знал?

Ансельм.

Как только Маскариль мне эту весть поведал,

Я горесть страшную всем существом изведал…

Пандольф.

Да что, вы бредите? Вы все еще во сне?

Вы знаете меня…

Ансельм.            Одеты вы вполне

Как небожителю и как самим вам сродно,

Но с каждым мигом вы меняетесь свободно!

И я боюсь, что вы, весь изменясь лицом,

Начнете вверх расти и вымахнете с дом.

Не изменяйтесь так, прошу вас, ради бога!

Напуган слишком я и натерпелся много.

Пандольф.

В другие времена такая простота

И легковерия такого пустота

Меня бы развлекли, и вашей речи, право,

Не прерывал бы я для собственной забавы.

Но слух про смерть мою и этот мнимый клад,

Который тщетно я искал весь день подряд,

Родят в моей душе огонь сомнений злейших:

Ведь Маскариль-то плут и из плутов первейших!

Ни совесть на него не действует, ни страх,

На злые каверзы способен он в делах.

87

Ансельм.

Как! Это был обман? Одно злоумышленье?

О голова моя! В каком я положенье?

Потрогаем его… Он самый, это так.

Чума меня возьми! Попался как дурак!

Пожалуйста, Пандольф, держите все в секрете,

А то посмешищем я буду в целом свете.

О, помогите мне обратно раздобыть

Те деньги, что я дал, чтоб вас похоронить!

Пандольф.

Вы дали денежки! Так вот в чем объясненье,

Загвоздка тайная и камень преткновенья!

Убыток ваш! А я не погляжу на вас,

На Маскариля я пожалуюсь тотчас,

В суд на него подам, ни много и ни мало —

Его повешу я во что бы то ни стало! (Уходит.)

Ансельм (один).

А я-то, простачок, доверился лгуну!

Ужель я потерял и разум, и мошну?

Но это поделом! Хоть голова седая,

А делать глупости я быстро поспеваю.

Не вникнув, не поняв, серьезно или нет…

Вот кстати Лелий.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Ансельм, Лелий.

 

Лелий (не замечая Ансельма).

Ну, имея сей билет,

Я к Труфальдину в дом могу теперь явиться.

Ансельм.

Вы с горем, кажется, успели распроститься?

Лелий.

Не говорите так! Покинет ли оно

То сердце, где ему так много отдано?

88

Ансельм.

Прошу вас выслушать сейчас мое признанье:

Ошибка вышла тут без моего желанья.

Я деньги вам давал. Мне кажется, средь них

Попалось несколько фальшивых золотых.

Хочу их заменить монетой полноценной.

Мошенники у нас так стали дерзновенны

И все у нас в стране подделками кишит,

Что подозрение любой теперь внушит.

Повесить жуликов без всякого зазренья!

Лелий.

Я благодарен вам за это предложенье,

Но фальши, кажется, не замечаю в них.

Ансельм.

Я разберусь в них сам, вы только дайте их!

Лелий отдает ему деньги.

Так. Это все?

Лелий.                  Да, все.

Ансельм.             Ах, до чего приятно!

Ну денежки мои, скорей в карман обратно!

А вы, презренный плут, остались ни при чем.

Отца в покойники произвели живьем!

Что сделали бы вы из будущего тестя?

Ну, зятя подобрал себе я на бесчестье!

Уж подлинно, зятек попался хоть куда!

На вашем месте я сгорел бы со стыда. (Уходит.)

Лелий (один).

Не скажешь ничего. Сюрприз необычайный.

Как это мог Ансельм пронюхать наши тайны?

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Лелий, Маскариль.

 

Маскариль.

Куда пропали вы? Ищи повсюду вас!

Ага! Что скажете? Победа на сей раз!

Любого жулика шесть раз переплутую!

89

Давайте денежки. Невольницу куплю я.

От удивления Леандр разинет рот.

Лелий.

Мой бедный Маскариль! Внезапный поворот!

Превратности судьбы кто может знать заране?

Маскариль.

Как? Вновь беда?

Лелий.                              Ансельм, проведав об обмане,

Все деньги отобрал, что раньше дал в кредит,

Сказав, что в них-де фальшь, что он их обменит.

Маскариль.

Вы шутите?

Лелий.                  Увы! Не может быть сомненья.

Маскариль.

Нет, это все всерьез?

Лелий.                              В таком я огорченье!..

Я чувствую, что ты рассердишься опять.

Маскариль.

Я, сударь? Что вы! Нет! Мне вредно ведь серчать,

Поберегу себя. Мне все равно отныне,

Свободна Селия или еще рабыня,

Купил ее Леандр иль не купил ее,

Мне безразлично все, здесь дело не мое.

Лелий.

Не проявляй ко мне такое безразличье.

Ошибки небольшой я признаю наличье,

Но, не случись беды — ты это сам признал, —

Печаль сыновнюю я ловко разыграл,

И скорбь моя была столь явно погребальной,

Что глазу всякому казалась натуральной.

Маскариль.

Да, истинно скажу, есть чем похвастать вам.

Лелий.

В ошибке сделанной я повинился сам.

90

Но если для тебя хоть что-нибудь я значу,

Ты должен мне помочь исправить неудачу.

Маскариль.

Нет-нет, благодарю, по горло занят я.

Лелий.

Дружок мой Маскариль!

Маскариль.                              Нет.

Лелий.                                                      Только для меня!

Маскариль.

Нет-нет, не стану я.

Лелий.                              Просить тебя бесплодно?

Ну, я убью себя.

Маскариль.                   Уж это как угодно.

Лелий. Тебя мне не смягчить?

Маскариль.                                          Нет!

Лелий.                                                                 Видишь лезвие?

Маскариль.

Да.

Лелий. В грудь его воткну.

Маскариль.                              Что ж, дело не мое!

Лелий.

Тебе не будет жаль лишить меня дыханья?

Маскариль.

Нет.

Лелий. Маскариль, прощай!

Маскариль.                   Прощайте, до свиданья!

Лелий.

Как?

Маскариль.

Заколитесь же. К чему весь этот шум?

Лелий.

Клянусь, что ты не прочь присвоить мой костюм

И только ждешь: авось покончу я с собою.

Маскариль.

Да разве я не знал, что это напускное,

91

Что клятвы разные легко произносить,

Но нынче редко кто решит себя убить!

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Те же, Труфальдин и Леандр.

 

Труфальдин и Леандр разговаривают между собой в глубине сцены.

 

Лелий.

Что вижу я! Леандр — и с Труфальдином вместе!

Он купит Селию. Сейчас умру на месте!

Маскариль.

Невольницу купить, конечно, хочет он,

А коли деньги есть, желание — закон.

Что до меня, я рад. А вам — вознагражденье

За ваши промахи, за ваше нетерпенье.

Лелий.

Как быть? Дай мне совет, пожалуйста, молю!

Маскариль.

Не знаю.

Лелий. Уходи, я в ссору с ним вступлю.

Маскариль.

А что получится?

Лелий.                              Где хитрость, да такая,

Чтоб помешать ему?

Маскариль.                   Ну, так и быть, прощаю.

На вас я обращу свой милостивый взгляд.

К Леандру перейдем. На деликатный лад

Попробуем теперь узнать его затеи.

Лелий уходит.

Труфальдин (Леандру.)

Так, дело сделано. Пускай придут скорее.

(Уходит.)

Маскариль (про себя).

Обманом должен я доверье вызвать в нем,

Чтобы, разведав все, мешать ему потом. (Уходит.)

92

Леандр (один).

О, слава небесам! Опасность миновала.

За счастие свое я не боюсь нимало,

И, что бы Лелию на мысли ни взбрело,

Не в состоянии он причинить мне зло.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

 

Леандр, Маскариль.

 

Маскариль (возвращаясь).

Aй! Помогите! Aй! На помощь! Кровопийца!

Ай-ай! Ай-ай! Палач! Не человек — убийца!

Леандр.

Что сделали тебе? В чем дело? Что и кто?

Маскариль.

Мне палок двести штук вкатили ни за что.

Леандр.

Кто?

Маскариль.

Лелий.

Леандр.                А за что?

Маскариль.                   По поводу пустому.

Поколотил меня и выгнал вон из дому.

Леандр.

Конечно, он не прав.

Маскариль.                   О, видит бог, клянусь,

Я отомщу тебе, с тобой я разочтусь!

Ты у меня, драчун, узнаешь, что такое

Ни за́ что ни про что всем наносить побои!

Ведь я хоть и лакей, но не бесчестен, нет,

И, продержав меня на службе столько лет,

В уплату ты не смел хвататься за дубину,

Чтоб заодно задеть и честь мою и спину!

Да-да, я говорю — с тобой расправлюсь я!

В рабыню ты влюблен, и ты просил меня,

Чтоб я тебе помог, но я ее нарочно —

Пусть черт меня возьмет! — отдам другому срочно!

93

Леандр.

Спокойно, Маскариль, и не волнуйся зря!

Ты мне понравился. Давно желаю я

В лакеи для себя заполучить такого

Молодчика, как ты,— усердного, прямого,

И если ты не прочь и служба по тебе,

То я немедленно беру тебя к себе.

Маскариль.

Отлично, сударь, вам я послужу как надо,

И этим Лелию я причиню досаду,

И случай мне теперь представился как раз

Отмстить обидчику и тем уважить вас.

Ну, словом, Селию заполучу умело.

Леандр.

Моя любовь сама свершила это дело.

Бесценный сей предмет меня воспламенил,

И я красавицу за полцены купил.

Маскариль.

Как! Селия у вас?

Леандр.                Была бы здесь со мною,

Когда б располагал я сам своей судьбою.

Я подчинен отцу. Что ж делать? Он письмом

Мне волю объявил. Его желанье в том,

Чтоб я немедленно венчался с Ипполитой.

Гневить теперь отца я не хочу открыто,

И Труфальдину так сказал нарочно я,

Что я-де Селию купил не для себя

И что мое кольцо — примета, по которой

Он Селию отдаст согласно договору.

Но надобно приют измыслить мне такой,

Чтоб милую укрыть от зависти людской,

Убежище иметь такое на примете,

Чтоб там невольницу я мог держать в секрете.

Маскариль.

Под самым городом мне хорошо знаком —

Мой родич в нем живет — уединенный дом.

94

Вы можете ее устроить там негласно:

Весьма укромно там и вовсе безопасно.

Леандр.

Услугу важную мне тем окажешь ты!

Вот перстень мой, ступай за чудом красоты:

Коль Труфальдину ты покажешь знак условный,

Он Селию тебе вручит беспрекословно.

Ты мне ее в тот дом доставишь сей же час…

Тсс!.. Ипполита здесь, она услышит нас.

 

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

 

Те же и Ипполита.

 

Ипполита.

Я новость некую вам сообщить имею,

Но будете ли вы, Леандр, довольны ею?

Леандр.

Чтоб точный дать ответ и правильно судить,

Необходимо знать…

Ипполита.                     Прошу вас проводить

Меня. Я в церковь шла.

Поговорим дорогой.

Леандр (Маскарилю).

Исполни мой приказ. Без промедленья! Трогай!

 

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

 

Маскариль один.

 

Маскариль.

Ну, я по-своему исполню твой приказ.

Таких счастливчиков не встретишь много раз!

Добудем Селию. Как возликует Лелий,

Простейшим способом придя к желанной цели

И счастье полное приняв из рук того,

Кто был опаснейшим соперником его!

За подвиг этакий поистине я стою,

95

Чтоб с лаврами меня писали, как героя,

И подпись сделали под золотой узор:

Vivat Mascarillus, fourbum imperator!1

 

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

 

Маскариль, Труфальдин.

 

Маскариль.

Эй, эй!

Труфальдин. Что надо вам?

Маскариль.                              Колечко это может

Вам рассказать, зачем я вас посмел тревожить.

Труфальдин. Я узнаю кольцо и знаю, чья рука.

Пойду за Селией, побудьте здесь пока.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

 

Те же и гонец.

 

Гонец.

Здесь некий человек как будто квартирует?

Труфальдин.

Кто?

Гонец. Труфальдином, что ль, себя он именует.

Труфальдин.

А что вам до него? Я самый, Труфальдин.

Гонец.

Я должен вам письмо доставить, господин.

Труфальдин (читает письмо).

«Открыло небо мне, что дочь моя, случайно

Пропавшая, когда ей шел четвертый год,

Была украдена и в вашем доме тайно

Под кличкой Селии в невольницах живет.

96

О, если чувства вам отцовские знакомы

И кровных уз родства и вам не превозмочь,

Храните дочь мою в стенах родного дома

Так, как хранили бы свою родную дочь!

 

Я лично к вам за ней явлюсь без промедленья

И вас за хлопоты хочу так наградить,

Что вы прославите счастливое мгновенье,

Когда вы счастье мне сумели возвратить.

Мадрид,

Дон Педро де Гусман,

маркиз де Монталькан.

Хоть этой нации я мало доверяю,

Цыгане мне тогда, рабыню продавая,

Сказали, что придут за ней когда-нибудь

И все затраты мне должны тогда вернуть.

А я-то между тем, поддавшись нетерпенью,

Чуть-чуть не упустил свое вознагражденье! (Гонцу.)

Мгновение — и вы могли бы опоздать:

Я эту девушку уже хотел продать,

Но если так — конец. Ее поберегу я.

 

Гонец уходит.

 

(Маскарилю.)

Вы сами слышали. Я весть узнал такую!..

Скажите же тому, кто вас ко мне прислал,

Что обещание свое я не сдержал

И деньги возвратил.

Маскариль.                   Он не снесет позора,

Который вы ему…

Труфальдин.                Ступай! Без разговора!

Маскариль (один).

Вот неожиданность! Вот это так щелчок!

Решительно, скажу, препятствует нам рок!

Испанец-негодяй причина всей тревоги,

97

Хоть громом бы его убило по дороге!

Благоприятно все как будто началось,

И столь плохой конец увидеть нам пришлось!

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

 

Маскариль, Лелий.

 

Лелий смеется.

 

Маскариль.

Что вызвало у вас веселие такое?

Лелий.

Ой, дай похохотать! Я все тебе открою.

Маскариль.

Я посмеяться рад — причина есть тому.

Лелий.

Теперь уже твои упреки ни к чему.

Не станешь ахать ты и охать беспрестанно,

Что хитрости твои срываю постоянно.

Я штуку сам удрал и, право, похвалюсь.

Бываю я горяч, бывает, я зарвусь,

Но, если захочу, мое воображенье

Способно действовать другим на удивленье.

Ты сам признаешься, что вряд ли кто другой

Способен был дойти до хитрости такой.

Маскариль.

Узнаем действие сего воображенья.

Лелий.

Увидев давеча, сгорая от волненья,

Что Труфальдин завел с Леандром разговор,

Стал думать я о том, как дать врагу отпор,

И, углубясь в себя усильем неустанным,

Я мысль одну зачал и разродился планом,

И этот план таков, что ты хоть и силен,

Все хитрости твои заткнет за пояс он.

Маскариль.

Так в чем же этот план?

98

Лелий.                              Сейчас. Прошу вниманья!

Вот! Труфальдину в дом направил я посланье

Как бы от имени вельможи одного,

Который вдруг узнал, что, дескать, дочь его,

Что в детстве продана ворами на чужбину,

Под кличкой Селии попала к Труфальдину,

Что хочет этот гранд за дочерью прибыть,

Что просит девушку вниманьем окружить,

Что из Испании он выезжает скоро

И что везет с собой подарки для сеньора

Такие, что сполна вознаградят его.

Маскариль.

Отлично.

Лелий.       Подожди! Конец смешней всего!

Письмо отправлено, дошло по назначенью.

И, знаешь, Селия в то самое мгновенье

У покупателя уже была в руках,

И этот человек остался в дураках!

Маскариль.

Сам черт вам пособлял при фокусе подобном.

Лелий.

Ты не считал меня на тонкости способным,

Ну а сейчас и ты обязан похвалить,

Как ловко я сумел Леандра отстранить.

Маскариль.

Не знаю слов таких, чтоб вас хвалить достойно, —

Ведь выражаюсь я неловко и нестройно.

Не в силах я воспеть сей подвиг боевой,

Сей ход, придуманный с натугою такой,

Сей редкий вымысел, сей плод воображенья,

Что действует всегда другим на удивленье.

Коснеет мой язык. Хотел бы я изречь,

Как древние мужи, изысканную речь

И вам сказать в стихах иль в самой лучшей прозе,

Что вам всю жизнь стоять в одной и той же позе,

Что от рождения по самый ваш конец

99

Вы будете ума превратный образец,

А это значит то, что смысл у вас хромает,

Рассудок набекрень, понятие страдает,

Что вы не человек, а шалый ветрогон,

Что, если кличек вам я дал бы миллион,

По справедливости, и это будет мало!

Лелий.

Откуда эта злость вдруг на тебя напала?

Что сделал я тебе? Скажи мне, что с тобой?

Маскариль.

Что? Ровно ничего. Не следуйте за мной.

Лелий.

Нет, я последую и тайну разузнаю.

Маскариль.

Придется походить. Я вас предупреждаю,

Что это будет вам изрядный моцион! (Уходит.)

Лелий (один).

Ай-ай! Ну и беда! Меня покинул он!

Я смысл его речей совсем не понимаю.

И в чем я виноват, решительно не знаю!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Маскариль один.

 

Маскариль.

О доброта моя! Молчи, молю тебя!

Тебя, безумную, не стану слушать я!

А ты, мой грозный гнев, ты прав! Ах, неужели

Мне вечно исправлять то, что напутал Лелий?

Ах, мочи нет терпеть! Давно кончать пора!

Опять из-за него проиграна игра!

А впрочем, надобно размыслить без волненья.

Ведь если я теперь поддамся нетерпенью,

Все скажут: «Маскариль от трудностей бежал,

Он выдохся совсем и плутни исчерпал».

Я, может быть, тогда утрачу уваженье,

Которое дает общественное мненье,

Признавшее меня отменным хитрецом

За то, что я еще не пасовал ни в чем.

Послушай, Маскариль! Ведь слово «честь» красиво,

Так пусть в твоих трудах не будет перерыва,

И, хоть твой господин тебя порою злит,

Трудись не для него — ты будешь знаменит.

Увы! Напрасный труд, одно водотолченье!

Ведь он все замутит в единое мгновенье,

Он отступить тебя заставит как всегда,

И будет весь твой труд, как в решете вода,

И хитростей твоих прекраснейшие зданья

Поток его безумств снесет до основанья.

101

Ну что ж! В последний раз! Еще один удар!

Рискнем на счастие и применим свой дар.

Но если Лелий мой мне помешает снова,

То Маскариль уйдет, не говоря ни слова,

Хоть мы вернулись бы опять на верный путь,

Сумев соперника искусно обмануть.

О, если бы Леандр устал за мной тянуться

И замыслам моим дал время развернуться!

Есть в голове моей один прехитрый ход,

Он предвещает нам удачнейший исход.

Леандр мешает мне, и надо, безусловно,

Убавить несколько его огонь любовный.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Маскариль, Леандр.

 

Маскариль.

Я, сударь, зря ходил — он слово взял назад.

Леандр.

Он сделал мне уже подробнейший доклад,

И более того: мне сообщили тоже,

Что кража дочери, послание вельможи

И будущий приезд испанского отца —

Все сплошь придумано, с начала до конца.

Все штучки Лелия, все выдумка пустая,

Чтоб Селию не мог купить я, как желаю.

Маскариль.

Какая выдумка?

Леандр.                Но Труфальдин-простак

Всем этим вымыслам поверил, как дурак:

Он клюнул на крючок и, проглотив приманку,

Не хочет даже знать истории изнанку.

Маскариль.

Отныне Селию он будет охранять.

Нельзя ее купить, нельзя и силой взять[63].

102

Леандр.

Ее уже давно я находил премилой,

Теперь же сердце мне она совсем пленила,

И я сейчас готов соединиться с ней.

А если не найду к тому других путей,

Ей всем пожертвую, чтоб снять с нее оковы,

И мы пред алтарем дадим друг другу слово.

Маскариль.

Вы женитесь на ней?

Леандр.                            Не знаю. Хоть она

Происхождением, быть может, незнатна,

Но добродетелью и грацией прекрасной

Влечет к себе сердца какой-то силой властной.

Маскариль.

Что? Добродетелью?

Леандр.                            Ты что-то буркнул вдруг?

Изволь-ка, сударь мой, высказываться вслух.

Маскариль.

Вы стали на глазах в лице переменяться.

Я лучше помолчу. К чему вам волноваться?[64]

Леандр.

Нет, говори!

Маскариль.       Скажу из чувства доброты,

Хочу освободить я вас от слепоты.

Девица эта…

Леандр.                Ну?

Маскариль.                   Совсем не бессердечна,

Податлива она — наедине, конечно.

Хоть у нее всегда ужасно строгий вид,

Но честь ее, клянусь, не мрамор, не гранит.

Хоть кажется она на людях недотрогой,

Я мог бы рассказать о ней вам очень много.

Мне несколько знаком по службе ихний полк,

И в этой дичи я отлично знаю толк.

Леандр.

Что?

103

Маскариль. Добродетели здесь видимость пустая,

Тень добродетели, охрана подставная,

И тает эта тень, прозрачна и легка,

От золотых лучей любого кошелька.

Леандр.

Молчи! Что ты сказал? Не стану слушать доле!

Маскариль.

Все, сударь, говорят, что есть свобода воли:

Свободны вы вполне, я не неволю вас.

С притворщицею в брак вступайте хоть сейчас,

Но, повенчавшись с ней, смотрите в оба глаза:

С общественным добром вы породнитесь сразу.

Леандр.

Вот неожиданность!

Маскариль (в сторону). А рыбка-то клюет,

Сейчас зацепится. Ну, Маскариль, вперед!

Занозу острую ты вынимаешь разом!

Леандр.

Меня ты поразил убийственным рассказом.

Маскариль.

Ужели вы могли…

Леандр.                            Довольно, уходи!

Я с почтой жду письма. Сходи за ним, сходи.

 

Маскариль уходит.

 

Кто б не поверил ей? Лицо ее красиво,

Но, если он не врет, обманчиво и лживо.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Леандр, Лелий.

 

Лелий.

Что огорчило вас? Что это за предмет?

Леандр.

Меня?

Лелий.       Да, вас.

Леандр.                Ничуть. Таких предметов нет.

104

Лелий.

Причина — Селия. Нетрудно догадаться.

Леандр.

За малостью такой не стану я гоняться.

Лелий.

Вы были, кажется, безумно влюблены,

Но тщетно. И теперь все отрицать должны.

Леандр.

Будь я такой глупец, что дорожил бы ею,

Я высмеял бы вас и всю вашу затею.

Лелий.

Затею? Не пойму.

Леандр.                Нам ясно все теперь.

Лелий.

Что именно?

Леандр.                Да все — где потолок, где дверь.

Лелий.

Я, право, не пойму! Пустые назиданья!

Леандр.

Ну что ж, упорствуйте в своем непониманье,

Но знайте: никогда не стану я хитро

Оспаривать у вас подобное добро.

Я красоту люблю, когда в ней нет порока,

А брошенный кусок ценю я невысоко.

Лелий.

Потише вы, Леандр.

Леандр.                            В наивности своей

Ступайте к Селии и угождайте ей —

Вы женские сердца пленяете отлично.

Хоть личико у ней красиво необычно,

Но остальное все успело общим стать.

Лелий.

Я вас прошу, Леандр: не надо продолжать.

За Селию сносить готов я оскорбленья,

Но к ней я требую хотя бы уваженья.

Клянусь, что не могу я допустить того,

105

Чтоб кто-нибудь мое порочил божество,

И уверяю вас, что вы своей любовью

Не так противны мне, как лживое злословье.

Леандр.

Все это я узнал из очень верных рук.

Лелий.

Вам висельник солгал, по нем скучает сук!

На этой девушке нет пятнышка дурного!

Я знаю Селию…

Леандр.                А Маскариль иного

Держался мнения. Притом же он знаток.

Он осудил ее.

Лелий.                  Ого!

Леандр.                            Он сам!

Лелий.                                          Он мог

Так подло клеветать на чистое созданье

И думает, что я сдержу негодованье?

О, он откажется!

Леандр.                Откажется? Ничуть!

Лелий.

Под палками его заставлю присягнуть,

Чтоб он не распускал столь мерзостного слуха.

Леандр.

Отрежу я ему сейчас же оба уха,

Чтоб он ответственность за эти речи нес.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Те же и Маскариль.

 

Лелий.

Ага! Да вот и он! Сюда, паршивый пес![65]

Маскариль.

Как? Что?

Лелий.       Итак, змея, ты жало обнажаешь,

И против Селии его ты направляешь?

106

Ты смеешь задевать подлейшей клеветой

Ту, что унижена, но блещет чистотой?

Маскариль (Лелию, тихо).

Потише! Это все мое изобретенье.

Лелий.

Не смей подмигивать, брось эти развлеченья!

Я слушать не хочу. Я глух, я слеп, я нем!

Будь здесь мой брат родной, не дорожу никем![66]

Кто в божестве моем найдет хоть тень порока,

Обидит тот меня и оскорбит глубоко.

Не делай знаков мне! Скажи: что ты наплел?

Маскариль.

К чему нам ссориться? Уж лучше б я ушел.

Лелий.

Ты не уйдешь.

Маскариль.       Ай-ай!

Лелий.                              Ну, говори скорее!

Маскариль (Лелию, тихо).

Пустите! Я сказал, что то моя затея.

Лелий.

Скорей! Что ты сказал? Я слушаю! Итак?

Маскариль (Лелию, тихо).

Да я же вам сказал! Не горячитесь так.

Лелий (выхватывает шпагу).

Тебя заговорить заставлю по-иному.

Леандр (останавливает его).

Стой! Воли не давать безумию такому!

Маскариль (в сторону).

Видал ли свет еще такого дурака?

Лелий.

Я тяжко оскорблен. Расправы ждет рука.

Леандр.

Как? Бить его при мне? Нет-нет, я не позволю.

Лелий.

Что? Бить моих людей уж я не вправе боле?

107

Леандр.

Здесь ваших нет людей.

Маскариль (в сторону). Он выдаст все опять!

Лелий.

Пусть до смерти его я стал бы избивать,

Так что ж? Он мой слуга.

Леандр.                                       Теперь, однако, наш он.

Лелий.

Мне это нравится! А почему же ваш он?

Должно быть…

Маскариль (Лелию, тихо).

Тише!.. Тсс!..

Лелий.                                          Что хочешь ты сказать?

Маскариль (в сторону).

Ах, изверг! Ах, палач! Не может он понять.

Как ни мигай ему, он продолжает злиться.

Лелий.

Вы грезите, Леандр! Плетете небылицы!

Как! Он мне не слуга?

Леандр.                            А разве вы его

Не выгнали взашей бог весть из-за чего?

Лелий.

Не ведаю о том.

Леандр.                И вне себя, с досады

Вы палками его не били без пощады?

Лелий.

Да что вы? Никогда! Не выгнал и не бил.

Вы шутите, Леандр? Иль, может, он шутил?

Маскариль (в сторону).

Трудись, дурак, коль в том находишь утешенье!

Леандр (Маскарилю).

Так, значит, палки те — игра воображенья?

Маскариль.

Да что он говорит? Он позабыл…

Леандр.                                                   Нет-нет!

Все, что я слышал здесь, идет тебе во вред.

108

Я в новой хитрости тебя подозреваю.

Но за находчивость на этот раз прощаю.

Невольно он открыл мне твой коварный план,

Я понял, для чего ты ввел меня в обман.

Хоть лживою меня ты обманул игрою,

Но, к счастью, я плачу недорогой ценою.

Как в книгах, пишется: здесь сноска — примечай!

Слуга покорный ваш. Ну, Лелий мой, прощай!

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Лелий, Маскариль.

 

Маскариль.

Вперед, мой сын, смелей! Счастливыми стопами!

Знамена по ветру! Победа перед нами!

Играй Олибрия, будь душегубом, будь!

Лелий.

Он мне сказал, что ты осмелился сболтнуть

По адресу…

Маскариль.       А вы? Конечно, без сомненья,

Вы не могли стерпеть такое измышленье,

Такой решительный удар его любви.

Притворство не по вас, у вас огонь в крови!

К сопернику его в доверье я втираюсь,

Возлюбленной его вот-вот я добиваюсь, —

Он подставным письмом меня у цели сбил.

Соперника его я охлаждаю пыл, —

Сопернику глаза он открывает смело.

Пытаюсь знаками ему сказать, в чем дело,—

Ему заботы нет. Старается, храбрец,

И, все разоблачив, доволен наконец!

Да, вот вам следствие безумного порыва,

Все рвущего в клочки, что сплел я терпеливо.

Ну и фантазия! Отдать ее в музей!

Там будет зрелищем она для королей.

109

Лелий.

Не удивляюсь я, твои расстроив планы.

Не зная их вперед, всегда метать я стану

И сотню промахов наделаю…

Маскариль.                              Пускай!..

Лелий.

О замыслах твоих меня предупреждай,

Лишь в этом случае ты вправе рассердиться.

Я не могу тебя заставить мне открыться,

И попадаю я поэтому впросак.

Маскариль.

Вы в фехтовании искусник и мастак:

У вас имеется способность роковая

Вступать не вовремя и падать отступая.

Лелий.

Что было, то прошло, не стоит вспоминать.

Зато теперь Леандр не в силах мне мешать,

А ты поможешь мне — тебе я доверяю.

Маскариль.

Теперь пойдет у нас материя другая.

Так скоро на меня не действуют слова.

Рассержен слишком я. Вы мне должны сперва

Услугу оказать, там разберемся с вами,

Возьмусь ли вашими руководить делами.

Лелий.

О, если это так, не стану спорить я!

Что надобно тебе? Рука иль кровь моя?

Маскариль.

Что за фантазии в мозгу его роятся!

Да, видно, вы из тех любителей подраться,

Которым выхватить убийственный клинок

Стократ приятнее, чем вынуть кошелек.

Лелий.

Что сделать для тебя?

Маскариль.                   Так вот задача ваша:

Утихомирьте гнев почтенного папаши.

110

Лелий.

Мы заключили мир.

Маскариль.                   Мир этот не для нас.

Его я уморил сегодня ради вас.

Напоминания подобные, понятно,

Для стариков всегда бывают неприятны:

Они им говорят о близости конца,

И мысли грустные терзают им сердца.

А ваш отец, хоть стар, желает жить на свете.

За шутки глупые останусь я в ответе.

Он на меня сердит, подвох он видит тут.

Я слышал, на меня подать он хочет в суд,

И опасаюсь я, что, угодив в темницу,

Квартирой даровой могу я соблазниться

И будет нелегко мне из нее уйти,

Затем что на меня найдутся там статьи:

Ведь в наш проклятый век — я сам тому свидетель —

Немало зависти рождает добродетель.

Смягчите гнев отца…

Лелий.                              Да, мы его смягчим.

Но обещайся мне…

Маскариль.                   Потом поговорим.

 

Лелий уходит.

 

Пора бы отдохнуть! Минуту передышки!

На время прекратим течение интрижки.

Зачем, как домовой, носиться взад-вперед?

Леандр безвреден нам, он не идет в расчет,

И Селия теперь, без всякого сомненья…

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Маскариль, Эргаст.

 

Эргаст.

Хочу, мой друг, тебе я сделать одолженье

И сообщу сейчас один большой секрет.

Маскариль.

А что?

111

Эргаст.     Поблизости чужих ушей здесь нет?

Маскариль. Нет.

Эргаст.                 Мы с тобой друзья, ты это твердо знаешь.

Хозяин твой влюблен, ему ты помогаешь.

Остерегайся же: Леандр собрал друзей,

Чтоб выкрасть Селию, как мне сказал лакей.

Все подготовлено. В успехе он уверен.

С толпою масок он проникнуть в дом намерен,

Воспользовавшись тем, что к Труфальдину в дом

Приходят женщины под маской вечерком.

Маскариль.

Ах вот как! Хорошо. Ему гордиться рано!

Под носом у него я этот кус достану[67].

Имею про запас я бесподобный ход, —

Он в собственный капкан сегодня попадет.

Еще не оценил мое он дарованье.

Прощай, до скорого! Мы выпьем при свиданье!

 

Эргаст уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Маскариль один.

 

Маскариль.

Хочу я применить счастливый оборот,

Который с головой Леандра выдает,

И неожиданно, пойдя на удалую,

Фортуну попытать, нимало не рискуя.

Замаскируемся, опередим его, —

Он сделать против нас не сможет ничего.

И если Селию похитим мы с налету,

Он будет вынужден платить за нас по счету,

Затем что план его почти уже раскрыт

И подозрение на нем одном лежит.

112

Соперника теперь бояться нам не надо,

И за последствия мы избежим награды.

Нет, подозрения не лягут на меня,

И вытащит сосед каштаны из огня!

Замаскируемся, нельзя терять минуты,

Предупрежу друзей, они лихие плуты:

Я знаю, где нора, — без всякого труда

Охотников и снасть добуду я всегда.

Поверьте: в хитростях есть у меня сноровка

И за меня горой все воры и воровки.

Ведь я же не такой отъявленный педант,

Чтоб прятать богом мне ниспосланный талант.

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Лелий, Эргаст.

 

Лелий. Ага! Он маскарад задумал с похищеньем?

Эргаст.

Да, так оно и есть[68]. С подобным сообщеньем

Пришел ко мне один из шайки. Зная вас,

За Маскарилем я отправился тотчас.

Он говорит, что сам расстроит это дело

Особой хитростью, придуманной умело.

Но все же я решил, теперь увидев вас,

Сказать вам обо всем. За дело, в добрый час!

Лелий.

Да, ты мне оказал изрядную услугу,

Тебя за весточку я награжу как друга.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Лелий один[69].

 

Лелий.

Конечно, Маскариль кой-что изобретет,

Но пособить ему хочу я в свой черед[70]; Из-за меня идет вся эта перепалка,

113

Так пусть не говорят, что я стою как палка.

Уж поздно — удивит, пожалуй, мой приход,

И только трости мне теперь недостает.

Что ж! Пусть попробуют — любого искромсаю:

Два пистолета здесь и шпага неплохая.

Эй! Эй! На пару слов!

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

 

Лелий, Труфальдин у окна.

 

Труфальдин.                Кто там еще теперь?

Лелий. Сегодня вечером заприте крепче дверь[71].

Труфальдин. Зачем?

Лелий.                              Затем, что вам сыграют серенаду

Переодетые как бы для маскарада,

Чтоб вашу Селию украсть.

Труфальдин.                            О боже мой!

Лелий. Они немедленно к вам явятся домой.

Постойте у окна и посмотрите сами…

Ага! Что я сказал? Вся шайка перед вами!

Ну, я молодчиков изрядно осрамлю.

Теперь пойдет игра, я вас повеселю.

 

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

 

Те же и Маскариль со спутниками в масках.

 

Труфальдин.

Перехитрить меня бродяги замышляли!

Лелий.

А, маски! Вы куда? Дознаться мне нельзя ли?

Откройте ряженым, эй, Труфальдин, дружок!

(Маскарилю, переодетому в женское платье.)

114

О, как она мила, какой у ней глазок!

Вы недовольны? Ах! Но я вас плохо вижу!

Нельзя ли маску снять, чтоб вас увидеть ближе?

Труфальдин.

Пройдохи, жулики! Вон, говорят вам, вон!

А вам, о мой синьор, спасибо. Добрый сон!

(Отходит от окна.)

 

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

 

Лелий, Маскариль, маски.

 

Лелий (срывает с Маскариля маску).

Как? Это Маскариль?

Маскариль.         Вы обознались, ясно!

Лелий.

Вот неожиданность! Мне не везет ужасно!

Ведь ты мне не сказал… Мне не пришло на ум,

С какою целью ты надел такой костюм.

Не знал, что маскарад устроен мне на радость,

Иначе я б тебе не сделал эту гадость.

И на себя теперь я так уже сердит,

Что сам собой теперь хотел бы быть избит.

Маскариль.

Прощай, высокий ум, игра воображенья!

Лелий. Ведь если ты меня покинешь без зазренья,

Кто, кто поможет мне?

Маскариль.                   Все дьяволы в аду.

Лелий.

Ужели жалости в тебе я не найду?

В последний раз прошу: услышь мои моленья,

И, если надобно, чтоб стал я на колени,

Смотри…

115

Маскариль (маскам).

Скорей, друзья! Спешите по домам!

Здесь кто-то следует за нами по пятам.

 

Лелий, Маскариль и его спутники в масках уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

 

Леандр, его сообщники в масках, Труфальдин у окна.

 

Леандр.

Потише! Надо все устроить без огласки.

Труфальдин.

Ужель ко мне всю ночь стучаться будут маски?

Синьоры! У меня вас только насморк ждет,

Так, право, лучше вы останьтесь у ворот.

Да, запоздали вы, синьоры, с похищеньем,

И Селия меня прислала с извиненьем:

Красотка ваша спит, не может вас принять.

Я крайне огорчен, но, чтоб вам не скучать

И чтоб тревожиться вы перестали сами,

Она послала вам свой пузырек с духами.

Леандр.

Фу! Фу! Какая вонь! Испакощен я весь,

Нас обнаружили! Бежим! Дорога здесь!

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ[72]

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Лелий, одетый армянином. Маскариль.

 

Маскариль.

Ну, вы наряжены в забавную одежду!

Лелий.

Ты воскресил во мне погибшую надежду.

Маскариль.

Хоть гнева моего не в силах я сдержать,

Но, как я ни бранюсь, потом сдаюсь опять.

Лелий.

О, если суждено мне жить на свете доле,

Ты милостью моей останешься доволен,

А в бедности, поверь, последний мой кусок…

Маскариль.

Довольно! Думайте теперь про свой урок!

Но если вы опять поступите нелепо[73],

Не говорите мне, что слушались вы слепо,

И выучите роль свою вы назубок!

Лелий.

Но как же Труфальдин тебе поверить мог?

Маскариль.

Я обошел его своим притворным рвеньем,

Я говорил ему с услужливым волненьем,

Чтоб он был начеку, что-де против него

Готовится поход, что Селию его

117

Похитить вздумали и что в письме подложном

Его морочили ее рожденьем ложным,

Что в дело это я едва-едва не влез,

Что отказался я, размыслив, наотрез

И, будучи к нему безмерно расположен,

Решил предупредить, чтоб он был осторожен.

О добродетели затем повел я речь,

Что трудно от плутов себя нам уберечь,

Что подлостью людской и светом я наскучил,

Что мыслью о грехах давно себя измучил

И так хочу в труде дожить свой бренный век,

Чтоб мной руководил достойный человек;

Что у меня теперь желанья нет иного,

Чем каждому его внимать с восторгом слову;

Что я им восхищен —·буквально до того,

Что даром я служить согласен у него

И что его рукам я вверю без заботы

Наследие отцов и плод моей работы;

А ежели господь вдруг отзовет меня,

В наследство все добро ему оставлю я.

Столь верным способом войдя в расположенье,

Я стал обдумывать интриги продолженье:

Надумал я тишком вас с Селией свести,

Чтоб к счастью вы нашли короткие пути.

Случайно услыхав тогда от Труфальдина

О том, что потерял он маленького сына,

Я понял, что теперь сумею вам помочь.

Он мальчика во сне увидел в эту ночь

Вернувшимся домой. Мое хитросплетенье —

Его истории простое изложенье.

Лелий.

Довольно! Дважды я послушал твой рассказ.

Маскариль.

А хоть бы трижды я заставил слушать вас!

Ведь, несмотря на то, что вы собой довольны,

В ошибку впасть всегда вы можете невольно.

118

Лелий.

Уже терпенья нет, а мы все ждем да ждем!

Маскариль.

Чтоб не споткнуться нам, мы двинемся шажком.

Спешить нам некуда, нам времени не жалко,

А ваша медленно работает смекалка.

Так вот: наш Труфальдин в Неаполе рожден,

Тогда Зенобио Руберти звался он.

Во время одного народного смятенья

Он полицейскими был взят под подозренье,

И хоть правительству опасен не был он,

Но бросить кров родной был все же принужден.

А маленькая дочь с женой его остались

Одни в Неаполе и вскоре там скончались[74].

Весть эту получив, тоскуя глубоко,

Решенье принял он уехать далеко

И увезти с собой преклонных лет опору

Сынишку-первенца, Горация, который

В ученье с детских лет в Болонью послан был

И где учитель им Альберт руководил.

В Болонью он писал, назначил им свиданье —

Два года протекли в бесплодном ожиданье!

И под конец, решив, что смерть настигла их,

Он поселился здесь, среди людей чужих,

Под именем чужим живет на этом месте,

От сына много лет не получая вести[75].

Вот вкратце весь рассказ, я повторил его

Затем, что исходить мы будем из него.

Итак, вы — армянин и человек торговый,

Вы с ними встретились, они вполне здоровы.

То было в Турции — турецкая страна

Для воскрешения как будто создана:

Мы слышали не раз, — конечно, уж недаром, —

Что некий человек, похищенный корсаром,

Был продан в Турцию, его исчез и след,

А он нашелся там через пятнадцать лет.

110

Нас потчевали всех рассказами такими,

К чему же мудрствовать? Воспользуемся ими.

Ну, вы их встретили, в неволе их нашли

И выкупиться им из плена помогли,

Но, не дождавшись их, чтобы уехать вместе,

Тому Горацию вы дали слово чести

Найти его отца и у него пожить,

Пока Альберт и он успеют к нам прибыть.

Необходимые я сделал поясненья…

Лелий.

Излишни, я сказал, такие повторенья:

Я все давным-давно сообразил и так.

Маскариль.

Ну, значит, я начну. За мною первый шаг.

Лелий.

Отлично, Маскариль, согласен я на это.

А как его сынка я опишу приметы?

Маскариль.

А что ж тут трудного? Вам забывать не след,

Что сына не видал он с самых детских лет.

Года, тяжелый плен и жизни треволненья.

В наружности творят большие измененья.

Лелий.

Ты прав. А если вдруг признает он меня?

Что делать мне тогда?

Маскариль.                   Пустая болтовня!

Я вам уже сказал: напрасны опасенья.

Он видел вас одно короткое мгновенье

И снова опознать не сможет никогда —

Меняют облик ваш костюм и борода.

Лелий.

Ты «в Турции» сказал, а где? Места какие?

Маскариль.

Скажите — в Турции, а можно — в Берберии.

Лелий. Как звался город тот, где мог я повстречать?

120

Маскариль.

Тунис! До вечера мне, что ли, здесь торчать?

Еще он говорит, что повторять излишне!

Двенадцать раз уже я повторял, всевышний!

Лелий.

Ну ладно. Затвердил. Начнем игру[76] скорей!

Маскариль.

Остерегайтесь же! Вникайте в смысл речей

И не пускайте в ход свое воображенье.

Лелий.

Ты трус. Я на себя беру все управленье.

Маскариль.

Гораций послан был в Болонью. Труфальдин

В Неаполе рожден. Гораций не один

Пропал, с ним был Альберт…

Лелий.                                          Не стану слушать доле

Проповедей твоих. Дурак я круглый, что ли?[77]

Маскариль.

Нисколько. Но весьма похожи на глупца. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Лелий один.

 

Лелий.

Когда в нем нет нужды, он смирен, как овца,

Но, усмотрев, что я нуждаюсь в нем всецело,

Развязности своей не знает он предела…

Я в дивные глаза с восторгом загляну,

Которым суждено держать меня в плену,

И в речи пламенной, иной не зная власти,

Я нарисую ей весь пыл любовный страсти.

Узнаю приговор… Они идут сюда!..

121

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Лелий, Труфальдин, Маскариль.

 

Труфальдин.

Благодарю тебя, счастливая звезда!

Маскариль.

Ваш вещий сон, синьор, вам доказал на диво.

Что сновидения бывают и не лживы.

Труфальдин (Лелию).

Как вас благодарить, чем оказать вам честь?

Как вестник рая, вы несете счастья весть.

Лелий.

Оставьте, я прошу, излишние заботы[78].

Труфальдин (Маскарилю).

Наружностью своей напомнил мне кого-то

Твой армянин…[79]

Маскариль.       А что ж? Я говорил всегда.

Что сходство странное бывает иногда.

Труфальдин (Лелию).

Я слышал, что мой сын вам встретился недавно.

Лелий.

Да, как же, мой синьор. Он, право, малый славный!

Труфальдин.

И он открылся вам и про меня сказал?

Лелий.

Сто тысяч раз сказал.

Маскариль (в сторону). Немножечко приврал.

Лелий. Он вас мне описал подробно и пространно:

Черты лица, наряд…

Труфальдин.    Однако это странно —

Ему в то время шел едва седьмой годок.

Учитель сам, Альберт, за этот долгий срок

Забыл мое лицо, без всякого сомненья.

Маскариль.

Зато родная кровь хранит изображенье.

122

И образ дорогой останется живым.

Вот, к слову, мой отец…

Труфальдин.                            Где вы расстались с ним?

Лелий. В Турине, в Турции.

Труфальдин.                Турин? Как это странно!

Турин в Пьемонте был…

Маскариль (в сторону). О дурень бесталанный!

(Труфальдину.)

Вы недослышали: он вам сказал — Тунис.

В Тунисе, в Турции, они и разошлись.

Армяне говорят всегда так непонятно,

Для уха нашего их речь звучит невнятно.

В словах они всегда меняют нис на рин, Хотят сказать: Тунис, а говорят: Турин.

Труфальдин.

Чтоб это понимать, потребно толкованье. (Лелию.)

А что предпринял он для нашего свиданья?

Маскариль (в сторону).

Ответа не слыхать. (Фехтует. Труфальдину.)

Я повторял урок

По фехтованию. Ведь это мой копек.

В рапирах я силен, и в фехтовальном зале

Искусней кто-либо отыщется едва ли.

Труфальдин.

Мне эти сведенья, по правде, ни к чему. (Лелию.)

Под именем каким известен я ему?

Маскариль.

Синьор Зенобио! Какое утешеье

Ниспосылает вам благое провиденье!

Лелий.

Вот имя верное. А то, другое — нет!

Труфальдин.

Упоминал ли он, где был рожден на свет?

Маскариль.

Все говорят, синьор, Неаполь так прекрасен,

А вам, я думаю, он кажется ужасен.

123

Труфальдин.

Ax, ты мешаешь нам своею болтовней!

Лелий.

Ваш сын в Неаполе увидел свет дневной.

Труфальдин.

Куда и с кем его я с юных лет направил?

Маскариль.

Учитель сей, Альберт, был муж высоких правил.

Он сына вашего в Болонье опекал

И дальше помощью его не оставлял.

Труфальдин. А!

Маскариль (в сторону).

Нам несдобровать — беседа затянулась.

Труфальдин.

Хочу подробно знать, как дело обернулось,

Какое судно их в неволю увезло.

Маскариль.

Не знаю, что со мной: зеваю, как назло!

С дороги нелегко и говорить, и слушать.

Не время ль гостю дать и выпить и покушать?

Ведь время позднее.

Лелий.                              Что до меня, я сыт[80].

Маскариль.

Вам это кажется: обманчив аппетит.

Труфальдин (показывает на дверь своего дома).

Пойдемте.

Лелий.       После вас!

Маскариль.       Сударь! Хозяин дома

В Армении всегда идет пред незнакомым.

 

Труфальдин входит в дом.

 

Двух слов связать и то…

Лелий.                              Ах, боже мой, врасплох

Меня он захватил! Но я не так уж плох —

Мой ум пришел в себя и смело начинает…

124

Маскариль.

Идет соперник ваш, он ничего не знает.

 

Лелий и Маскариль уходят в дом Труфальдина.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Ансельм, Леандр.

 

Ансельм.

Постойте здесь, Леандр, и выслушайте речь —

Хочу я вашу честь и ваш покой сберечь.

Я выступаю здесь не ради Ипполиты,

Не как глава семьи, не для ее защиты,

Но так, как мог сказать заботливый отец,

Доброжелатель ваш, наставник и не льстец.

Ну, словом, действую по своему почину,

Как можно действовать для собственного сына.

А знаете ли вы о том, как смотрит свет

На неожиданный такой любви расцвет,

Что вы теперь предмет злословия и смеха,

Что ваш ночной поход для всех теперь потеха?

Уже везде идет обидный разговор,

Что в жены выбрали вы всем наперекор

Цыганку низкую, гулящую девицу

И по профессии, я убежден, блудницу.

За вас, не за себя, я, слушая, краснел,

Хоть краем и меня тот разговор задел:

Ведь с вами дочь моя считалась обрученной —

Как не почувствовать себя ей оскорбленной?

О бедный мой Леандр, вы так ослеплены!

Теперь открыть глаза вы наконец должны.

Ведь если не всегда бываем мы разумны,

Счастли́в, кто вовремя прервал порыв безумный.

Ведь мало одного красивого лица:

Коль нет приданого, плохого жди конца,

И даже самая красивая девица

В обузу тяжкую способна превратиться[81].

125

Я повторяю вам: пока имеют власть

Кипенье бурных чувств и молодая страсть,

Мы ночи напролет проводим так беспечно!

Но наслаждения не могут длиться вечно,

И страсти бурные свой замедляют ход;

За ночью пламенной прескучный день встает,

За этим следуют нужда в деньгах и в платье,

Отцовский гнев, печаль, отцовское проклятье.

Леандр.

Рассудок собственный не раз мне повторял

Ту речь, которую от вас я услыхал.

Я чувствую, что я вниманья недостоин,

Которого от вас сегодня удостоен,

И хоть бессилен был соблазны превозмочь,

Но с уважением смотрю на вашу дочь.

Отныне буду я…

Ансельм.             Тсс!.. Двери открывают.

Уйдем отсюда прочь немедленно. Кто знает,

А что как если тут подслушивают нас!

 

Леандр и Ансельм уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Лелий, Маскариль.

 

Маскариль. Все наши хитрости развалятся сейчас.

Глупите, сударь, вы без всякого стесненья.

Лелий.

И слушать не хочу твои нравоученья!

Ты недоволен? Чем? Уж как ты ни верти,

Я славно все сказал!

Маскариль.                   Сказал, да не ахти!

Еретиками вы всех турок обозвали[82]

И клятвенно еще при этом уверяли,

Что солнце и луну они за бога чтут.

126

Но это пустяки, а в том опасность тут,

Что нагреваетесь вы сразу, словно топка,

И возле Селии бурлите, как похлебка[83],

Что на большом огне вскипает невзначай,

Не зная удержу, все льется через край.

Лелий.

Я ль воздержания не проявил большого?

Я к Селии почти не обратил ни слова!

Маскариль.

Да недостаточно еще сидеть молчком:

Телодвиженьями, ужимками, лицом

Вы подозрениям такую пищу дали,

Что кто-нибудь другой и за год мог едва ли.

Лелий.

Каким же образом?

Маскариль.                   Рвались вы напролом.

Едва лишь Селию увидя за столом,

Вы сразу к ней одной вдруг повернулись сами

И, густо покраснев, давай мигать глазами!

Отказывались вы зачем-то от еды,

Но если Селия брала стакан воды,

Вы, у нее из рук схватив питья остатки,

Глотали залпом все поспешно, без оглядки,

Как будто напоказ целуя край стекла,

Откуда только что красотка отпила,

И все, что Селия брала рукой своею, —

Кусок, надкушенный иль оброненный ею, —

Хватали жадно вы, как будто мышку кот,

И, словно фокусник, запихивали в рот.

Ногами под столом вы громко топотали

И Труфальдину так при этом наподдали,

Что он, остервенясь при этаких толчках,

Досаду выместил на бедных двух щенках.

Жаль, смирные, а то вас потрепали б славно.

Так вы себя вели примерно, благонравно?

Э, мне смотреть на вас и то невмоготу!

127

Хоть на дворе зима, я, право, весь в поту.

За вами я следил с нетерпеливым жаром,

Как кегельный игрок следит за бойким шаром,

И, вас хоть как-нибудь пытаясь удержать,

Я шею вывихнул, чтоб знаки вам подать.

Лелий.

Поступки все мои толкуешь ты превратно,

И невдомек тебе, как это мне приятно.

Ну ладно, так и быть, но только для тебя

Стараться буду я переломить себя.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Те же и Труфальдин.

 

Маскариль (Труфальдину).

Горация судьбу мы обсуждали снова.

Труфальдин.

А, это хорошо. (Лелию.)

Простите, два-три слова

Хочу теперь ему сказать наедине.

Лелий.

Неделикатным быть не приходилось мне.

(Входит в дом Труфальдина.)

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Маскариль, Труфальдин.

 

Труфальдин.

Послушай: знаешь ли, чем был сейчас я занят?

Маскариль.

Не знаю, но могу, коль вам угодно станет,

Немедленно узнать.

Труфальдин.                В саду моем дубок,

Ему под двести лет, он мощен и высок.

От этого дубка я отпилил сучище —

Не веточку, не сук, а целое бревнище.

128

Его я обтесал старательно, скажу,

Какой он толщины… тебе я покажу.

И вышла из него отличная дубина,

Чтобы разглаживать и греть иные спины.

Удобна для битья, увесиста, прочна.

Маскариль.

А для кого, спрошу, назначена она?

Труфальдин.

Во-первых, для тебя, потом для армянина.

Он обманул меня, но лишь наполовину:

Переодетый плут, наряженный купцом,

С пустыми враками пробравшийся в мой дом!

Маскариль.

Как! Вы не верите?

Труфальдин.                Сей проходимец ловкий

Случайным образом открыл свои уловки:

Он Селии сказал, сжимая руку ей,

Что выдумал предлог, чтоб повидаться с ней.

Жанетта, крестница, их разговор слыхала

И слово в слово мне его пересказала.

И хоть прозвание твое он утаил,

Но я-то знаю, кто с ним в заговоре был.

Маскариль.

Я прежде вас, синьор, пал жертвою обмана —

Такого чужанин тут напустил тумана.

Труфальдин.

Поверю я, что ты мне не втирал очки,

Коль пустим вместе в ход мы наши кулаки,

И я прощу тебя в ту самую минуту,

Когда вдвоем с тобой мы отдубасим плута[84].

Маскариль.

Охотно дам ему метлою по спине.

Поверьте, что давно он надоел и мне. (В сторону.)

Ага, мой господин! Напортили мне снова!

Ну погодите же…

Труфальдин (стучится в дверь своего дома).

Прошу вас, на два слова!

129

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Те же и Лелий.

 

Труфальдин.

Так, значит, сударь, вы как низкий интриган,

Чтоб вкрасться в честный дом, придумали обман?

Маскариль.

И с низкой выдумкой про найденного сына

Вошли обманом в дом синьора Труфальдина?

Труфальдин (бьет Лелия; Маскарилю).

Бей, крепче бей его!

Лелий (Маскарилю, который тоже бьет его).

Ах ты подлец!

Маскариль.       Вот так

Мошенников…

Лелий.                  Палач!

Маскариль.                   Восчувствуй! Наш кулак

Проучит хоть кого.

Лелий.                              Подобного бесчестья

Маскариль (бьет его и прогоняет).

Вон! Вон, я говорю! Я вас убью на месте!

Труфальдин (Маскарилю).

Теперь ступай домой. Тобой доволен я.

 

Труфальдин уходит к себе домой; Маскариль идет следом за ним.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Лелий, Маскариль у окна.

 

Лелий (возвращается)[85].

Мой собственный лакей так осрамил меня!

Кто ждал бы от него предательства такого,

Коварства наглого и поношенья злого?

130

Маскариль.

Позвольте вас спросить: что с вашею спиной?

Лелий.

И ты осмелился так говорить со мной?

Маскариль.

Так-так! Вот каково не замечать Жанетты

И выдавать при ней все важные секреты!

Однако гнева нет на сердце у меня,

Бранить вас и ругать теперь не стану я.

Хотя виновны вы, без всякого сомненья,

Но я вам трепку дал, а после — отпущенье!

Лелий.

О, за предательство я проучу тебя!

Маскариль.

А кто тут виноват? Пеняйте на себя!

Лелий.

Я?

Маскариль.

К Труфальдину в дом попали вы к обеду.

Увидев свой кумир и с ним начав беседу,

Вы не заметили Жанетты за спиной,

А тонкий слух ее и был всему виной.

Лелий.

Я с Селией сказал всего лишь два-три слова.

Маскариль.

И вылетели вон без умысла дурного!

Все ваша болтовня. Она источник бед.

Не знаю, часто ли играли вы в пикет,

Но промахи у вас поистине прекрасны.

Лелий.

Нет неудачливей людей, чем я, несчастный!

Обидно, что и ты еще избил меня!

Маскариль.

Для блага вашего всегда стараюсь я!

Ведь этим я спасал себя от подозренья,

Что вам внушаю я такое поведенье.

131

Лелий.

Ну хоть полегче бы меня ты колотил!

Маскариль.

Ищите дураков! Старик за мной следил.

К тому же я был рад удачному предлогу,

И злость свою излить хотелось мне немного.

Ну, это все прошло. Так дайте слово мне.

Что всыпанные вам удары по спине

Вы мне припоминать не будете упрямо

И мстить не станете ни косвенно, ни прямо,

А я вам поклянусь, что не пройдет двух дней,

Как овладеете вы Селией своей.

Лелий.

Хотя не выношу я грубости подобной.

Но то, что ты сказал, исправить все способно.

Маскариль.

Даете слово вы?

Лелий.                  Я обещаю, да.

Маскариль.

И обещаете, что больше никогда

Вы не вмешаетесь уже в мои затеи?

Лелий.

Согласен, Маскариль!

Маскариль.                   Клянитесь посильнее!

Лелий.

Так ты поможешь мне? Избавишь от тоски?

Маскариль.

Снимайте же костюм и смажьте синяки!

(Отходит от окна.)

Лелий.

Меня всегда во всем преследует несчастье,

И следует напасть сейчас же за напастью.

Маскариль (выходит из дома Труфальдина).

Что? Как! Вы здесь еще? Ускорьте свой уход,

132

А главное, теперь живите без забот:

Я сам все сделаю, и этого довольно.

Мне помогать в делах не смейте своевольно,

Ступайте отдыхать.

Лелий.                              Ведь я ж сказал — уйду!

(Уходит.)

Маскариль.

Сообразим теперь, куда я поведу.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

 

Маскариль, Эргаст.

 

Эргаст.

Послушай, Маскариль: есть новость, да какая!

Намереньям твоим грозит беда большая.

Приехал к нам цыган, собою недурен.

Он статен, белолиц, с достатком, видно, он,

С ним старая карга, и к Труфальдину ныне

Они отправились, чтоб выкупить рабыню,

Цель ваших происков; он, видимо, влюблен.

Маскариль.

У Селии был друг, — конечно, это он!

Как осложняется вдруг наше положенье!

Что миг, то новое пред нами затрудненье.

Едва узнали мы, что наш соперник злой,

Леандр, отходит прочь и покидает бой,

И что его отца внезапное прибытье

Все преимущества вернуло Ипполите,

И волею отца все изменилось так,

Что нынче же они в законный вступят брак, —

Едва соперника избегли мы, как снова

Нашли соперника опасного другого.

Но если применить искуснейший прием,

То Селии отъезд я задержу тайком.

133

Намеренно добьюсь полезной проволочки

И предприятие я доведу до точки.

Недавно в городе случилось воровство —

Приезжего легко мне обвинить того!

Я подозрение на молодца наброшу

И на денек-другой его в темницу брошу.

Знакомцы у меня средь полицейских есть[86],

Их только бы на след какой-нибудь навесть

И в алчном чаянье существенной награды

Они исполнят все, что только будет надо.

Пусть ты не виноват, сума твоя полна,

И вот за этот грех должна платить она.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Эргаст, Маскариль.

 

Маскариль.

Ах, пес! Паршивый пес! Дурак бесчеловечный!

Преследовать меня ужель он будет вечно?

Эргаст.

Наш пристав Балафре старался, сколько мог.

Молодчик схвачен был, его вели в острог.

Как вдруг твой господин, вмешавшись очень рьяно.

Внезапно помешал осуществленью клана.

«Я не могу терпеть,— он громко возвестил, —

Чтоб честный человек так оскорбляем был!

Его, хоть не знаком, беру я на поруки!»

Когда ж приезжего не получил он в руки,

Он, шпагу выхватив, напал на молодцов.

Средь стражей, знаешь, нет отважных удальцов,

Они все наутек, без смысла и без цели,

И до сих пор бегут, так напугал их Лелий.

Маскариль.

Ну не предатель ли? Не знает он того.

Что хочет сей цыган украсть любовь его.

Эргаст.

Меня зовут дела. Покамест до свиданья!

(Уходит.)

135

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Маскариль один.

 

Маскариль.

Нет, правда, каково геройское деянье!

Тут каждый бы сказал, я сам держусь того,

Что тот лукавый бес, который влез в него,

Мне делает назло и Лелия умело

Приводит в те места, где он мне портит дело.

Но я не отступлю — пусть он меня побьет, —

Послорю с дьяволом, посмотрим, чья возьмет!

К тому ж и Селия теперь за нас, понятно,

И об отъезде ей помыслить неприятно.

Вот положенье дел, обдумаем его…

Ага! Они идут. Посмотрим, кто кого!

За дело! Этот дом в моем распоряженье,

Воспользоваться им могу без промедленья.

Так, все налажено, и слово за судьбой!

Нет в доме никого, ключ у меня с собой.

Чтоб ублажать господ, так часто нашей братье

Приходится менять лицо свое и платье! (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Селия, Андрес.

 

Андрес.

О Селия моя! Я докажу вам вновь,

Как делал много раз, и верность и любовь.

Еще в Венеции, где в годы молодые

Снискали мне почет заслуги боевые

И где я мог занять — скажу без похвальбы —

Весьма высокий пост, я, волею судьбы

Увидя вас, презрел все, что ни есть на свете.

Я, только вас одну имея на примете,

Жизнь сразу изменил и, свой забывши сан,

За вами следуя, вступил в семью цыган,

136

И с этих самых пор ни множество усилий,

Ни ваша сдержанность мой пыл не охладили.

Оторванный от вас на много больший срок,

Чем я когда-нибудь себе представить мог,

И не жалея сил и времени, не скоро

Нашел я старую цыганку, от которой

Узнал я наконец с волнением большим,

Что здесь за знатный куш, необходимый им

И от грозивших бед избавивший их племя,

Цыгане вас в залог оставили на время.

Примчался я сюда, чтоб ваши цепи снять.

Вы мною можете вполне располагать.

Но на лице у вас печаль и огорченье,

И радости на нем не видно выраженья.

О, если вас привлечь сумеет мирный дом —

Я кое-что скопил, подумайте о том, —

В Венеции прожить мы можем без волнений!

Но если жаждете вы новых впечатлений,

За вами я готов последовать опять,

Чтоб только с вами быть, во всем вам угождать.

Селия.

Мне ваша преданность ясна и очевидна,

Ее не оценить нелепо и обидно.

Обманчиво лицо; движения его

Не в силах изъяснить вам сердца моего.

Сегодня мучаюсь я головною болью

И очень вас прошу — о, не из своеволья! —

Отъезд наш отложить на три-четыре дня

И подождать, пока совсем поправлюсь я.

Андрес.

Вы можете отъезд наш отложить свободно,

Я поступлю во всем как будет вам угодно.

Но вы утомлены, вам комната нужна.

А вот и вывеска, как кстати нам она!

137

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Те же и Маскариль, одетый швейцарцем.

 

Андрес.

Синьор швейцарец! Вы хозяин заведенья?

Маскариль.

Та, это мой, — прошу.

Андрес.                            Удобно ль помещенье?

Маскариль.

Та, мой для иностранц сдесь комнаты имей.

Но никогда не стал сдавайт плохой людей.

Андрес.

Надеюсь, что ваш дом во всем вполне приличен.

Маскариль.

Фи ф город нофый есть, мой различайт привичен.

Андрес.

Да.

Маскариль.

А матам, она, конешно, есть фаш жонк?

Андрес.

Что?

Маскариль.

Думаль, он есть жонк иль, мошет быть, сестренк.

Андрес.

Нет.

Маскариль.

Это есть карош. Тофар, фам прифесенный?

Иль, мошет быть, у фас есть дело в сут законный?

Сут отшинь торогой, здесь мнока деньк берут.

О, прокурор есть фор, а атфокат есть плут!

Андрес.

Нет, мы здесь не за тем.

Маскариль.                   Фи профошаль дефица

Наш город посматрель и маля феселиться?

Андрес (Селии).

Он скучен. На часок я покидаю вас,

138

Цыганку старую я к вам пришлю сейчас.

Карете откажу, чтоб не ждала нас доле.

Маскариль.

Он маля нестароф?

Андрес.                            Да, головные боли.

Маскариль.

Мой славный есть фино и ошень топро сир.

Пошалиста ходиль, ходиль на мой кфартир!

 

Все трое входят в дом.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Лелий один.

 

Лелий.

Хотя в груди горит огонь любви ревнивый,

Но раз я слово дал, то буду терпеливо

Бездействовать и ждать, покамест здесь другой

По прихоти судьбы распорядится мной.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Лелий, Андрес.

 

Лелий (Андресу, выходящему из дома).

Вы здесь кого-нибудь искали, без сомненья?

Андрес.

Нет, здесь в гостинице я нанял помещенье.

Лелий.

Дом этот моему отцу принадлежит.

Теперь он нежилой, один слуга в нем спит.

Андрес.

На нем есть вывеска: «Сдается помещенье».

Читайте.

Лелий.       Признаюсь, что я в недоуменье.

Откуда вывеска? Зачем она нужна?

139

Ага! Я угадал! Так вот зачем она!..

Готов ручаться я, что правильна догадка.

Андрес.

Нельзя ль и мне узнать, в чем именно разгадка?

Лелий.

Другому ни за что не выдам я секрет,

От вас же ничего скрывать не стану, нет!

Вот эта вывеска, замеченная вами, —

Готов ручаться я, но это между нами —

Уловка новая лакея моего.

Его звать Маскариль — ловчее нет его! —

И хочет он в силок, как птичку на приманку,

Поймать мою любовь, красавицу цыганку, —

Нам столько раз ее не удавалось взять!

Андрес.

Как имя?

Лелий.       Селия.

Андрес.                Вам так бы и начать!

Скажи вы сразу мне, без всякого сомненья,

Я вас избавил бы от лишнего волненья.

Лелий.

Вы знаете ее?

Андрес.                Из рабства час назад

Ее я выкупил.

Лелий. Я поражен стократ.

Андрес.

Я увезти ее давно хотел отсюда.

Ей нездоровилось, остались мы покуда.

Я снял здесь комнату и должен вам сказать:

Я рад, что вы свой план не вздумали скрывать.

Лелий.

О, неужели же вы счастие невольно

Дарите мне?

Андрес (стучит в дверь).

О да! Вы будете довольны.

140

Лелий.

Как вас благодарить? Слов не найду таких…

Андрес.

Без благодарностей! Я не нуждаюсь в них.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Те же и Маскариль.

 

Маскариль (про себя). Мой шалый снова здесь!

Я вижу, он хлопочет.

Несчастье новое он принести нам хочет.

Лелий.

Ну кто б его узнал? Он так смешно одет!

Приблизься, Маскариль, привет тебе, привет!

Маскариль.

Мой этот Макериль ни расу не фидала,

Мой шестный шелафек и шестно таргафала.

Лелий.

Забавна речь твоя! Ты, право, недурен!

Маскариль.

Не смейте насмехайт, ступайте лютче фон!

Лелий.

Долой личину, друг! Довольно представляться!

Маскариль.

Шорт побирай софсем, моя с тобой не знаться.

Лелий.

Ведь все устроилось, к чему ломаться так?

Маскариль.

Фон! Фон! Я кафариль: я будет биль куляк.

Лелий.

Ведь я тебе сказал: жаргон твой бесполезен!

Мы сговорились с ним, он был весьма любезен,

И получу я все, чего я мог желать,

Так незачем тебе комедию ломать!

Маскариль. Ну, коль вы сведены счастливою судьбою,

Я расшвейцарился и стал самим собою.

141

Андрес.

Однако ваш слуга старается для вас!

Прошу прощения, я возвращусь сейчас. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Лелий, Маскариль.

 

Лелий.

Ага! Что скажешь ты?

Маскариль.                   Скажу: я в восхищенье,

Что увенчал успех все наши злоключенья.

Лелий.

Зачем так долго ты комедию ломал

И верить не хотел тому, что я сказал?

Маскариль.

Кого не удивит история такая!

Меня объял испуг затем, что я вас знаю.

Лелий.

Нет, ты признайся в том, что это мой успех

И что избавился я от ошибок всех,

Что мной разрешена труднейшая задача!

Маскариль.

Ну, будь по-вашему. (В сторону.)

Не ум здесь, а удача!

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Те же, Селия и Андрес.

 

Андрес.

То, что сказали вы, ее касалось, да?

Лелий.

Так счастлив, как теперь, я не был никогда!

Андрес.

Я, сударь, ваш должник, что для меня бесспорно,

И долг свой отрицать считал бы я зазорным.

Но можно ль требовать, чтоб я платил его

142

За счет моей любви и сердца моего?

Судите же: могу ль, плененный красотою,

Услугу оплатить подобною ценою?

Ответ ваш наперед угадываю я.

Расстаться нам пора. Простимся как друзья.

(Уводит Селию.)

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

 

Лелий, Маскариль.

 

Маскариль (крикнув петухом).

Ну как не хохотать, хоть нам и не до смеха!

Он отдал Селию! Нет, какова потеха!

Договорились вы!..

Лелий.                              Достаточно вполне,

И помощи твоей не надо больше мне.

Я пес, я негодяй, я палачу подобен,

Не стою я забот, ни к черту не способен!

О, злополучного не выручить никак,

Кто счастью своему сам наизлейший враг!

Не в силах мне помочь лекарство никакое,

И в смерти должен я искать себе покоя! (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

 

Маскариль один.

 

Маскариль.

И в довершение несчастий он умрет!

Нам только этого еще недостает!

Вот глупостей его прямое заключенье.

Нет! Если даже он, в припадке исступленья,

Содействия уже не просит моего,

Наперекор ему я выручу его.

Победы я добьюсь, хоть в нем сидит лукавый!

Чем больше трудностей, тем сладостнее слава,

И все препятствия, что встанут предо мной,

Сияньем озарят венок победный мой.

143

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

 

Маскариль, Селия.

 

Маскариль что-то говорит Селии шепотом.

 

Селия.

Нет, что ни говори об этом предложенье,

Не вижу пользы я в подобном промедленье.

Успеха нет пока; предположить нельзя,

Что меж собой они поладят, как друзья,

А сердцу моему, ты знаешь, не под силу,

Чтоб одному из них я горе причинила,

И хоть по-разному, но цепью чувств моих

Равно привязана я к каждому из них.

За Лелия — любовь с сердечным интересом,

Но благодарностью я связана с Андресом,

И даже в мыслях я не смею допустить

Желаниям его наперекор ступить.

Пусть не идет ему любовь моя навстречу,

Пусть пламенем ему горячим не отвечу,

Клянусь, за все, что он предпринял для меня,

Обманывать его в любви не стану я

И буду сдерживать желанья терпеливо,

Как сдерживала я любви его порывы.

Вот так мне долг велит, поэтому суди,

Как мало нам надежд осталось впереди.

 

Маскариль.

Печально это все. Чтоб обручить вас с милым,

Здесь чудо надобно, — оно мне не по силам,

Но постараюсь я, пущу всю сметку в ход!

Решение мой ум хоть под землей найдет,

Спасительный обход придуман будет мною,

И верьте, вскорости я вам его открою! (Уходит.)

144

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

 

Селия, Ипполита.

 

Ипполита.

Вы появились здесь — и блеском ваших глаз

Вы отбиваете поклонников у нас.

Мы жалуемся все, потери так безмерны,

Вдруг все влюбленные нам сделались неверны.

Никто не избежал тех вредоносных стрел,

Которыми ваш взгляд их поразить сумел,

И, нами жертвуя, здесь каждый вам в угоду

Готов на цепь любви сменить свою свободу.

Однако лично я не вздумала бы клясть

Всех ваших прелестей губительную власть,

Когда бы, потеряв двоих влюбленных кряду,

Хоть одного себе я обрела в награду.

Но вы, жестокая, все взяли у меня,

И жаловаться вам сюда явилась я.

Селия.

С какой любезностью вы колкости дарите!

Но умоляю вас: довольно, пощадите!

Вы также знаете всю власть своих очей,

Что может им грозить со стороны моей?

Уверенности в них и прелести так много,

Что вряд ли надобно вам поднимать тревогу!

Ипполита.

Пересказала вам я только вкоротке

То, что у всех людей давно на языке.

Все знают: Селия красы волшебной силой

Леандра, Лелия к себе приворожила.

Селия.

Ну, если так уже они ослеплены,

Мне кажется, что вы утешиться должны;

К чему вам сохранять поклонника такого,

Кто сам унизился до выбора дурного?

Ипполита.

Напротив, мнения иного я держусь!

145

Я вашей красоте действительно дивлюсь:

Она пленяет всех и служит оправданьем

Всем тем, кто побежден ее очарованьем.

Не буду обращать к Леандру я упрек

 В том, что на краткий миг ваш взор его привлек.

Возьму его в мужья без гнева и без боли,

Хоть он и стал моим лишь по отцовской воле[87].

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

 

Те же и Маскариль.

 

Маскариль.

Какие новости! Большой, большой успех!

Сейчас мои уста оповестят вас всех.

Селия. А что?

Маскариль. Послушайте… без всяких украшений…

Селия. Ну что?

Маскариль. …комедии прямое заключенье.

Цыганка старая не так давно…

Селия.                                          Она!

Маскариль. …брела, не торопясь, по площади одна.

Откуда ни возьмись, другая старушонка,

Увидев первую, вдруг завизжала звонко

И взрывом бранных слов и ругани лихой

Оповестила всех, что выступает в бой —

Не на мушкетах бой и не на шпагах тонких:

Махали в воздухе руками старушонки,

И в тело тощее противницы своей

Старалась каждая вцепиться побольней.

А в воздухе висит: «Распутница!», «Воровка!»

Слетают их чепцы от дикой потасовки,

У каждой лысина на темени блестит,

Сражению придав смешной и страшный вид.

Андрес и Труфальдин и всякий люд случайный,

Сбежавшийся сюда на визг необычайный,

146

Едва сумели их кой-как разъединить —

Так яростно они рвались друг друга бить.

Вот наконец вничью закончилось сраженье.

Старухи, плешь прикрыв, пыхтят в изнеможенье.

Их все расспрашивать пошли наперебой.

Вдруг та, что первою вступила в жаркий бой,

Хоть не оправилась от предыдущей ссоры,

На Труфальдине вдруг остановила взоры.

Вскричала: «Это вы! Сомнений больше нет!

Я слышала давно, что ваш нашелся след,

Что вы живете здесь, что вы избегли смерти!

Да, я узнала вас, Зенобио Руберти!

О встреча дивная! Я именно как раз

По делу вашему приехала сейчас.

Когда Неаполь вы покинули навечно,

Я скрыла вашу дочь — вы помните, конечно!

Она уже тогда — ей шел четвертый год —

Красой и прелестью пленяла весь народ[88].

Но ведьма чертова — вот эта, что пред вами, —

Пробралась в дом ко мне коварными путями

И выкрала дитя. Внезапная беда

Супругу вашу так расстроила тогда,

Что после этого она сошла в могилу.

Ваш гнев страшил меня, жизнь стала мне постылой,

И, чтобы попрекать меня вы не могли,

Я известила вас, что обе умерли́.

Теперь я злобную узнала старушонку,

Пусть сообщит она нам о судьбе ребенка!»

При этом имени «Руберти», громко, вслух

Не раз помянутом в сражении старух,

Андрес, взволнованный, в лице переменился

И к Труфальдину так внезапно обратился:

«О, что услышал я! Возможно или нет?

Вот тот, кого искал я столько долгих лет,

С кем познакомился, не чувствуя нимало,

Что он родитель мой и дней моих начало!

147

Ведь я — Гораций ваш, вы — мой отец родной!

Когда мой опекун закончил путь земной,

Я беспокойное почувствовал стремленье:

Болонью бросил я, оставил я ученье

И странствовал шесть лет по разным городам,

По воле случая скитаясь здесь и там.

Но годы протекли; я захотел, тоскуя,

Увидеть родину, семью мою родную.

Увы! В Неаполе я нахожу не вас,

А только бедствия неясный пересказ.

Тогда наскучил я бесплодностью исканий,

В Венеции обрел предел своих скитаний

И там с тех пор живу, но где моя семья,

Я так и не узнал, лишь имя помнил я».

Судите же теперь о счастье Труфальдина,

Когда он встретил вдруг исчезнувшего сына.

Короче говоря, чтоб вас не задержать

(Все остальное вам должна пересказать

Цыганка старая), я сообщить имею,

Что Труфальдин признал вас дочерью своею.

Андрес — ваш кровный брат, и запретил закон

Ему вас в жены взять. И вот решился он

Отдать вас Лелию, чтоб сразу же на месте

С ним расквитаться так согласно долгу чести.

Папаша Лелия, свидетель этих дел,

Свое согласие сейчас же дать успел,

И, чтобы не скучал Гораций обойденный,

Он собственную дочь ему вручает в жены.

Вот сколько родилось на свете новостей![89]

Селия.

Как сердце замерло от радостных вестей!

Маскариль.

Все будут здесь сейчас, лишь обе забияки

Остались отдохнуть немного после драки.

Придет сюда Леандр, а также ваш отец,

А я за Лелием отправлюсь наконец.

Помехи до сих пор грозили нам повсюду,

Но небеса теперь ему послали чудо. (Уходит.)

148

Ипполита.

Я так восхищена, взволнована душой,

Как будто это все произошло со мной.

Идут…

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

 

Селия, Ипполита, Труфальдин, Ансельм, Пандольф, Андрес, Леандр.

 

Селия.       О мой отец!

Труфальдин.                О дочь моя родная!

До слуха твоего дошла ли весть благая?

Селия.

Исполненный чудес я слышала рассказ.

Ипполита (Леандру).

Не оправдания я требую от вас;

Кто видел Селию, тот вас поймет, бесспорно.

Леандр.

Прощенья умолять я к вам пришел покорно,

Но уверяю вас, что это я, я сам,

А не приказ отца меня приводит к вам.

Андрес (Селии).

Кто мог предположить, что встанет между нами

Природа, осудив столь чистой страсти пламя?

Но непорочной страсть моя была всегда,

И победить ее сумею без труда.

Селия.

Как много раз себя досель я упрекала

За то, что вас, мой брат, я только уважала!

К вам нежность чувствуя, не знаю, почему

Я воли не дала влеченью своему,

Но проявлениям преступной этой страсти

Противилась душа, ей не давая власти.

Труфальдин (Селии).

О Селия, о дочь! Что скажешь, коль тебя,

Вновь обретенную, уговорю, любя,

Стать ныне Лелия законною женою?

Селия.

Скажу: вы мой отец, располагайте мною.

149

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

 

Те же, Маскариль и Лелий.

 

Маскариль (Лелию).

Захочет ли теперь бесенок злобный ваш

В такой счастливый миг устроить ералаш

Рассудку вопреки, без всякого зазренья

Опять расшевелив игру воображенья?

Балует вас судьба, счастливый человек,

И Селия теперь вам отдана навек.

Лелий.

Как! Небеса ко мне вдруг стали благосклонны?

Труфальдин.

Да, это так, мой зять.

Пандольф.                     Вопрос вполне решенный.

Андрес.

Долг чести, сударь мой, я вам плачу сейчас.

Лелий. (Маскарилю).

Тебя расцеловать хочу сто тысяч раз

От радости такой!

Маскариль.                   Да тише! Осторожно!

Он задушил меня! Так тискать невозможно!

А вдруг вы Селию решитесь так ласкать?

За вас тревожусь я — не вздумала б сбежать[90].

Труфальдин (Лелию).

Сегодня счастлив я, и это всем известно.

Мы радость в этот день отпразднуем совместно

И не расстанемся до самого конца.

Так пусть же и Леандр ведет сюда отца.

Маскариль.

Ну, все с невестами. Пора и мне жениться.

А нет ли здесь еще незанятой девицы?

От зависти во мне проснулся брачный зуд.

Ансельм.

Найдется.

Маскариль. Ну тогда, хранимы небесами,

Пусть будем мы всегда детей своих отцами!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

АЛЬБЕР.

 

ЛЮСИЛЬ

его дочь.

 

ДОРОТЕЯ

его дочь, переодетая мужчиной и скрывающаяся под именем Асканя.

 

ПОЛИДОР.

 

ВАЛЕР

его сын.

 

ЭРАСТ

молодой человек, влюбленный в Люсиль.

 

МАРИНЕТА

служанка Люсиль.

 

ФРОЗИНА

наперсница Асканя.

 

МАСКАРИЛЬ

слуга Валера.

 

ГРО-РЕНЕ

слуга Эраста.

 

МЕТАФРАСТ

педант.

 

ЛА РАПЬЕР

бретер.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Эраст, Гро-Рене.

 

Эраст.

Скажу ли я тебе, что тайною тоской

Давно уже смущен моей души покой?

Что б ты ни говорил, любовь моя, признаться,

Страшится, мочи нет, обманутой остаться:

Чтоб верности твоей соперник не купил

Иль чтобы вместе нас обман не ослепил.

Гро-Рене.

Поставьте же любовь почтенную в известность,

Что даром лишь моя задета ею честность

И что к тому ж она — плохой знаток людей.

Подозревать, что я — предатель и злодей!

С моею внешностью, благодаренье богу,

Не суждено вселять сомненье иль тревогу.

О нас, о толстяках, давно идет молва,

Что неспособны мы на козни плутовства[91]

И что не знаемся ни с хитростью, ни с злобой[92];

Я это подтвердить могу своей особой.

А что обманут я — вот это может быть,

И это б вы скорей могли предположить.

Но все ж не вижу я, не понимаю даже,

Что повод вам подать могло к подобной блажи.

По мне, Люсиль любви не может скрыть от вас:

Готова видеть вас, встречаться всякий час;

Что ж до Валера, то, по моему сужденью,

Люсиль терпеть его должна по принужденью.

153

Как часто ложные надежды мы храним!

Кто принят лучше всех, тот не всегда любим,

И нежность женская, как складки покрывала,

Огонь другой любви нередко прикрывала.

И наконец, Валер, — да, этим я смущен:

Коль им пренебрегли, что ж так спокоен он?

То, что на милости, которым простодушно

Ты веришь, он теперь взирает равнодушно.

Мне отравляет их; я погружаюсь в мрак,

Который разогнать не можешь ты никак,

И трудно верить мне словам моей Люсили,

Хотя бы мне они о счастии гласили.

Пойми: тогда бы я судьбой доволен был,

Когда б соперник мой был мрачен и уныл;

Его отчаянье и нетерпенья страстность

Вернули бы душе утраченную ясность.

Но мыслимо ль, как он, чуть не скрывая смех,

Спокойно наблюдать соперника успех?

И коль не веришь мне, тогда тебя прошу я:

Подумай и скажи, не грежу ль я впустую.

 

Гро-Рене.

Быть может, сердце он к другой уж обратил,

Поняв, что тщетен здесь его любовный пыл.

Эраст.

Когда любовь души отвергнута бывает.

Она присутствия любимой избегает

И в равновесие немедля не придет,

Разбивши с легкостью оков тяжелый гнет.

Воспоминанию жестокому послушна,

Душа к былой любви не будет равнодушна,

И коль презрение не победит любовь,

То берегись: она способна вспыхнуть вновь.

К тому ж, как ни гаси огонь минувшей страсти,

А ревновать еще ей свойственно отчасти,

И больно видеть нам, как овладел другой

Нам не доставшимся всем сердцем дорогой[93].

154

Гро-Рене.

По мне, так рассуждать поистине накладно.

Не философствую — что вижу, то и ладно.

Терзаться? Проверять ревниво всякий шаг,

Чтоб попусту страдать? Да я себе не враг.

Что проку умствовать и мудрствовать лукаво?

Причин для горести искать не нужно, право.

Вот вы печалитесь теперь: из-за чего?

Дождемся праздника, чтоб праздновать его.

Считаю горе я пренеудобной штукой

И даром бы себя не стал терзать я мукой.

Подчас, наоборот, есть повод горевать,

Но я решил глаза на горе закрывать.

В любви нам суждено узнать одно и то же,

И с вашей участью в моей все будет схоже:

Уж если госпожа готовит вам обман,

Служанкой будет мне урок такой же дан.

Но места не хочу давать я подозреньям:

Мне говорят «люблю» — я верю увереньям[94],

И, чтоб счастливым быть, не нужен мне ответ,

Что друг мой Маскариль рвет волосы иль нет.

И если Гро-Рене красотка Маринета

Расцеловать себя допустит без запрета

И будет надо мной соперник хохотать,

Я в смехе от него не вздумаю отстать.

Тогда пусть судят все, кто веселей смеется.

Эраст.

Ну, будет рассуждать!

Гро-Рене.                                   А вот она несется.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Маринета.

 

Гро-Рене.

Тсс!.. Тсс!…

Маринета. Ты здесь чего?

Гро-Рене.                      Легка ты на помин:

Речь о тебе была.

155

Маринета.         А, здесь твой господин!

Набегалась же я! Хоть умереть на месте,

Все это из-за вас!

Эраст.                   Как?..

Маринета.                     И могу по чести

Я вас заверить…

Эраст.                   В чем?

Маринета.                     …что в этот самый час

Ни дома, ни в саду, ни в церкви нету вас.

Гро-Рене.

Поклясться б ты должна.

Эраст.                                           Ты послана за мною?

Скажи скорее — кем?

Маринета.                     Особою одною,

Чьи чувства к вам никак нельзя враждою счесть.

От госпожи моей я принесла вам весть.

Эраст.

Ах! Эта речь твоя — скажи мне, Маринета —

Действительно ль залог ее души привета?

И нежности твоей прелестной госпожи

Могу ли верить я действительно, скажи?

Молю: я знать хочу, в чем тайна роковая.

Ведь я не рассержусь — ответь лишь не скрывая.

Маринета.

О! Это что еще? Откуда? Не пойму!

Иль мало вам она открыла самому?

Какой же надо вам в ее любви поруки?

Эраст.

Да сущих пустяков: коль не наложит руки

Соперник на себя, покою не бывать.

Маринета.

Что?

Гро-Рене.

Так изволит он к Валеру ревновать.

Маринета.

К Валеру ревновать? Премило! Презабавно!

Никто бы, кроме вас, не выдумал так славно.

156

Так что же до сих пор, не знаю почему,

Доверье к вашему питала я уму?

Да, по всему ведать — ошиблась я порядком.

А ты подобным же не захворал припадком?

Гро-Рене.

Я — ревновать? Ну нет! Не так я недалек,

Чтоб из-за ревности я стал спускать жирок.

Ты мне не кажешься способной на измену,

Во-первых, во-вторых, себе я знаю цену

И убежден, что ты другого не найдешь,

Чтоб так был мил тебе и так же был хорош.

Маринета.

Ты верно говоришь, так рассуждать и надо!

Поверь: всегда вредна ревнивая досада.

Ты, выказав ее, себя разогорчишь,

А для соперника победу облегчишь,

И то, что блеск его тебя так беспокоит,

Быть может, на него ее глаза откроет.

Да, счастием своим избранник и герой

Обязан ревности соперника порой.

Ну, словом, кто всегда уныл, ревнив и мрачен,

Того дебют в любви частенько неудачен,

И делает себя несчастным он в кредит. (Эрасту.)

Вам это выслушать совсем не повредит.

Эраст.

Пусть так, но говори: зачем меня искала?

Маринета.

Эх, стоило бы мне помучить вас сначала

И в наказание отдать вам не сейчас

Ту весть, с которою я так искала вас!

Бог с вами, вот письмо; возьмите, успокойтесь.

Здесь нету никого — читайте же, не бойтесь.

Эраст (читает).

«Сказали вы, что ваша страсть

Разбить способна все преграды!

Когда она отца склонить сумеет власть —

157

Ей нынче ж можно ждать награды.

Пусть будет приговор судьбы произнесен:

Просить даю вам позволенье,

И если вам меня присудит он,

Тогда клянусь ему в повиновенье».

О счастие! А ты, принесшая его, —

В тебе явилось мне благое божество.

Гро-Рене.

Я вам сказал, что все — игра воображенья.

Как безошибочны мои предположенья!

Эраст (перечитывает).

«Пусть будет приговор судьбы произнесен:

Просить даю вам позволенье,

И если вам меня присудит он,

Тогда клянусь ему в повиновенье».

Маринета.

А расскажи я ей, что слышала сама,

Она бы отреклась от своего письма.

Эраст.

Скрой от нее, молю, минутное сомненье,

Вселившее в меня внезапное смятенье,

А если скажешь ей, тогда прибавь, не скрыв,

Что смертью искупить готов я свой порыв,

Сложив к ее ногам свое существованье,

Чтоб справедливое смягчить негодованье.

Маринета.

Некстати вам сейчас о смерти говорить.

Эраст.

Я должен горячо тебя благодарить,

И я вознагражу — ты можешь быть спокойна —

Такую добрую посланницу достойно.

Маринета.

А кстати, знаете, где я еще была,

Когда искала вас?

Эраст.                               Где?

158

Маринета.                                 В лавке у угла,

В той, помните?..

Эраст.                   В какой?

Маринета.                     Где вот уж три недели,

Как ваша милость мне колечко приглядели.

Так вы сказали мне.

Эраст.                               Да, помню, ты права!

Гро-Рене.

Плутовка!

Эраст.                   Повторить готов свои слова.

Я с этим запоздал, но ждет тебя награда.

Маринета.

Да я не тороплю, и обождать я рада.

Гро-Рене.

Еще бы!..

Эраст (дает ей кольцо).

                        Но постой! Взгляни-ка: может быть,

Вот этим я могу тот перстень заменить?

Маринета.

Вы, сударь, шутите! Его принять мне стыдно.

Гро-Рене.

Бедняжка, не стыдись! Ведь слишком очевидно:

Не брать, когда дают, способен лишь дурак.

Маринета.

На память сохраню как дорогой мне знак.

Эраст.

Когда ж могу пред ней излить свое томленье?

Маринета.

Вам нужно заслужить отца благоволенье.

Эраст.

А если ждет отказ?

Маринета.                     Тогда решим, как быть.

Стараться будем вам согласие добыть,

Но так или не так, а вы придете к цели.

Старайтесь о своем, а мы — о нашем деле.

159

Эраст.

Сегодня же еще узнаем мы исход.

(Про себя перечитывает письмо.)

Маринета (к Гро-Рене).

А что твоя любовь? Настал и наш черед.

Чего же ты молчишь?

Гро-Рене.                     К чему тут разговоры?

Чтоб пожениться нам, какие нужны сборы?

Ты хочешь за меня?

Маринета.                     С восторгом — мой ответ.

Гро-Рене. Так по рукам, и все.

Маринета.                                 Прощай же, мой предмет!

Гро-Рене.

Прощай, моя звезда!

Маринета.                     Прощай, источник света!

Гро-Рене. Прощай, о радуга моя, моя комета!

 

Маринета уходит.

 

Ну, радуйтесь — дела в порядке наконец:

Наверно, даст свое согласие отец.

Эраст. Сюда идет Валер.

Гро-Рене.                                   Раз так судьба решает,

Бедняга жалость мне невольную внушает.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Эраст, Гро-Рене, Валер.

 

Эраст.

Ну-с, господин Валер?

Валер.                               Ну-с, господин Эраст?

Эраст.

Как ваших чувств огонь?

Валер.                               Что ваша страсть вам даст?

160

Эраст. Люблю я все сильней.

Валер.                                           И я.

Эраст.                                                       Люсиль?

Валер.                                                                  Конечно!

Эраст.

За образец того, как постоянство вечно,

Готов я вас признать, любезнейший Валер.

Валер.

И редкой твердости потомству вы пример.

Эраст.

Я лично не пойму такой любви суровой,

Питаться взглядами и вздохами готовой.

Мне не хватило бы ни чувств моих, ни сил,

Чтобы я вечную холодность выносил.

Когда люблю — люблю, чтоб и меня любили.

Валер.

Понятно. Вы мое лишь мненье подтвердили.

С предметом тотчас бы порвал я дорогим,

Когда бы не был сам взаимно им любим.

Эраст.

Однако же Люсиль…

Валер.                               Люсиль душою нежной

Давно ответила любви моей безбрежной.

Эраст.

Довольны малым вы, однако.

Валер.                                           Не совсем.

Эраст.

Но я, не хвастаясь, скажу вам между тем,

Что вправе я себя считать любимым ею.

Валер.

В ее любви ко мне я вас уверить смею.

Эраст.

Вам, обольщенному, в ошибку впасть легко.

Валер.

Вас ослепление заводит далеко.

161

Эраст.

Я б доказательство сейчас вам мог представить…

Но нет, позвольте мне от горя вас избавить!

Валер.

Я мог бы вам сейчас открыть один секрет…

Но, я б вас огорчил. Не выдам тайну, нет!

Эраст.

Вы вынуждаете меня на откровенность,

Нельзя не пристыдить подобную надменность.

Вот!

Валер (прочитав письмо).

Да, слова нежны.

Эраст.                               Рука известна вам.

Валер. Рука Люсили, да.

Эраст.                               И что ж, ее словам…

Валер (со смехом).

Прощайте, сударь мой! (Уходит.)

Гро-Рене.                                   Бедняга! Он помешан,

Иначе отчего он так уж разутешен?

Эраст.

И сам я поражен: он словно рад письму.

Здесь что-то кроется, но что — я не пойму.

Гро-Рене.

Идет его лакей.

Эраст.                   Поговорим с лакеем

И правду выпытать хоть от него сумеем.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Эраст, Гро-Рене, Маскариль.

 

Маскариль (про себя).

Плачевней участи не знаю я другой,

Чем быть у юноши влюбленного слугой.

Гро-Рене.

Привет!

162

Маскариль. Привет!

Гро-Рене.                                   Куда, друг Маскариль, плетешься?

Ты возвращаешься, идешь иль остаешься?

Маскариль.

Не возвращаюсь я — еще я не был там,

А также не иду, стою — ты видишь сам,

Но и не остаюсь; скажу тебе наверно,

Что тотчас ухожу[95].

Эраст.                               О, точность беспримерна!

Постой-ка, Маскариль!

Маскариль.                   Ах, сударь, ваш слуга!

Эраст.

Иль каждая тебе минута дорога?

Боишься ты меня?

Маскариль.       Ах, ваша милость, что вы!

Эраст.

Дай руку — мы забыть все прошлое готовы.

Нет больше ревности, я вам уже не враг.

Освобождая путь, желаю вам всех благ.

Маскариль.

Дай боже!

Эраст (показывая на Гро-Рене).

Подтвердит тебе он новость эту.

Гро-Рене.

Да, и тебе отдать готов я Маринету.

Маскариль.

Об этом речи нет, не велика беда,

Соперничество нам не принесло б вреда,

Но смею ль верить я, что ваша милость точно

Забыли страсть свою? Иль это вы нарочно?

Эраст.

Твой господин сумел ее любовь стяжать,

Я ж не настолько глуп, чтоб стал воображать,

Что я теперь могу добиться этой чести.

163

Маскариль.

Поистине я рад такой приятной вести.

Хоть вы и были нам весьма не по нутру,

Но, право, вовремя вы бросили игру.

Давно бы надо вам оставить — это верно —

Тех, кто любезностью дарил вас лицемерно.

Как часто вас жалел я, знавший их дела,

Когда надежда в вас все более росла!

Обман подобный был прямое оскорбленье.

Но как узнали вы про их соединенье?

Ведь ночью, кроме вас, — поруку в этом дам —

Лишь два свидетеля нежданных было там,

И все мы тайною считали безусловной,

Как утоляется счастливцев пыл любовный.

Эраст.

Как! Что ты говоришь?

Маскариль.                   Понять я не могу.

Я тайну до сих пор так свято берегу,

Но кто ж вам мог открыть, что не подозревалось,

Что так хитро от вас и ото всех скрывалось, —

Что нежная чета вступила в тайный брак?

Эраст.

Вы лжете!

Маскариль. Сударь, лгу, коль вам угодно так.

Эраст. Вы негодяй!

Маскариль.       Да-да.

Эраст.                               За это всенародно

Сто палок стоило б вам всыпать.

Маскариль.                                          Как угодно.

Эраст.

Рене!

Гро-Рене. Мой господин?

Эраст.                               Тебе я сознаюсь,

Что в правде слов его увериться боюсь. (Маскарилю.)

Как! Ты — бежать?..

164

Маскариль.                   Нет-нет!

Эраст.                                           Люсиль — жена Валера?

Маскариль. Нет, сударь, я шутил.

Эраст.                                           О дерзость без примера!

«Шутил»!

Маскариль. Нет, не шутил.

Эраст.                                           Так это правда?

Маскариль. Нет.

Ведь я же не сказал…

Эраст.                               Каков же твой ответ?

Маскариль.

Не знаю, что сказать, чтоб не напортить хуже.

Эраст.

Солгал ты или нет, я знать желаю. Ну же!

Маскариль.

Все как угодно вам: я здесь не для того,

Чтоб с вами в спор вступать.

Эраст (обнажая шпагу).             Не скажешь ничего?

Вот что немедленно язык тебе развяжет.

Маскариль.

Ну вдруг она на мне характер свой покажет!

Прошу вас: лучше вы скорее дайте мне

Десяток палочных ударов по спине —

Я вас от своего присутствия избавлю.

Эраст.

Несчастный! Ты умрешь, иль я тебя заставлю

Открыть мне истину.

Маскариль.                   Увы! Я все скажу,

Но, сударь, правдой вас, наверно, рассержу.

Эраст.

Смотри, не вздумай ты от истины отречься!

От ярости моей тебе не уберечься,

Когда хоть каплю лжи найду в твоих словах.

165

Маскариль.

Я ко всему готов. Обманщикам на страх,

Вы даже можете убить меня на месте,

Когда хоть капля лжи в моей таится вести.

Эраст.

Свершился этот брак?

Маскариль.                   Что делать? Сплоховал —

И мой язык сболтнул, что долго я скрывал.

Ну, словом, было тут свиданье за свиданьем,

А вы служили им прикрытьем, оправданьем.

Так незамеченной осталась их игра,

И обвенчалися они позавчера.

С тех пор она к нему на вид все холоднее

И пылкую любовь скрывает все умнее;

Решила потому отныне делать вид,

Что благосклонностью своею вас дарит,

К предосторожностям подобным прибегая,

Чтоб не открылась всем их тайна дорогая.

Коль вы не верите, что мой правдив рассказ,

Пускай ваш Гро-Рене пойдет со мной хоть раз

И убедится он, на страже ночью стоя,

Как легок доступ нам в окно ее покоя.

Эраст.

Прочь с глаз моих, наглец!

Маскариль.                              Охотно поспешу.

Я только этого у вас ведь и прошу. (Уходит.)

Эраст.

Ну что?

Гро-Рене.    Что, сударь мой? Обмануты мы оба.

Эраст.

Наглец! Но не могла б солгать так даже злоба.

Правдоподобно все, не верить как ему?

А отношение соперника к письму?

Все ясно мне теперь: здесь умысел коварный,

И служит целям он моей неблагодарной.

166

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Эраст, Гро-Рене, Маринета.

 

Маринета.

От госпожи моей спешу вам передать:

Сегодня вечером в саду вас будет ждать.

Эраст.

Ты смотришь мне в глаза, лукавое созданье?

Скажи ей: не приду сегодня на свиданье,

И пусть не трудится записки мне писать.

Я буду, не прочтя, вот так их все бросать.

(Разрывает письмо и уходит.)

Маринета.

Скажи мне, что его за муха укусила?

Гро-Рене.

Ты говоришь со мной, отродье крокодила,

Чье сердце низкое и лживое, как сон,

Коварней, чем сатрап иль дикий листригон?

Ступай, ступай к своей любезнейшей хозяйке,

Что мы не дураки — скажи ей без утайки,

Что хитрости ее совсем не удались,

И в преисподнюю с ней вместе провались!

(Уходит.)

Маринета.

Да наяву ли ты, бедняжка Маринета?

Каким же демоном их гордость так задета?

Всем нашим милостям — и вдруг прием такой!

Вот удивятся-то все этому в людской!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Аскань, Фрозина.

 

Фрозина.

Аскань! Болтливою меня не назовут.

Аскань.

Но безопасно ли беседовать нам тут?

Что, если кто-нибудь нас невзначай встревожит

Или из-за угла подслушает, быть может?

Фрозина.

Здесь безопаснее, чем дома, верьте мне,

И можем говорить спокойно мы вполне:

Мы видим все вокруг, нас некому подслушать.

Аскань.

О, как мне тяжело молчание нарушить!

Фрозина.

Однако ваш секрет серьезен должен быть.

Аскань.

Да, если даже вам боюсь его открыть.

И если б было мне возможно промедленьѳ,

Его не знали б вы.

Фрозина.

Вы затрудняетесь открыть секрет свой мне,

Чью дружбу верную вы знаете вполне!

Мы вместе выросли, и не храню ли свято

Все тайны, что о вас узнала я когда-то?

168

Аскань.

Да-да, известна вам вся истина о том,

Зачем был скрыт мой пол и скрыт мой отчий дом;

Вы знаете, что к ним была взята я с детства

Затем чтоб сохранить у них в руках наследство;

Что смерть в младенчестве их сына унесла

И за наследника я выдана была.

Да, все известно вам, вот это и причина,

Что легче будет мне открыться вам, Фрозина.

Но ранее, чем я к рассказу приступлю,

Мои сомнения вас разрешить молю.

Ужели это все Альберу неизвестно?

Ужели сыном он меня считает честно?

Фрозина.

По правде, и меня смущало уж не раз

То обстоятельство, что занимает вас.

Затеи этой всей не знаю я начала,

Не более меня и мать моя узнала.

Вот все, что знаю я: когда их умер сын

(Он был надеждой их, и был у них один;

Богатый дядюшка ребенку до рожденья

В духовной завещал огромные владенья),

Отец в отъезде был; тогда решила мать

Кончины мальчика ему не открывать:

Он был бы вне себя вдвойне, лишась наследства,

Которое дало б ему такие средства.

Чтоб скрыть всю истину (и вот ее вина!),

Ребенка подменить придумала она.

Обман устроила она довольно тонко:

Как будто ваша мать — кормилица ребенка,

А та из выгоды взялась беде помочь

И выдать за него свою родную дочь.

Так взяли вас от нас, где вы со мною жили;

Альберу ничего о том не сообщили.

Хранила свой секрет двенадцать лет жена;

Скоропостижно вдруг скончалася она,

169

И смерть не принесла загадки разрешенья.

Но с вашей матерью он не прервал сношенья,

И тайно деньгами он помогает ей,

Что подозрительно мне кажется, ей-ей.

С другой же стороны, Альбер женить вас хочет

И о невесте вам усиленно хлопочет.

Быть может, знает он не все, а только часть…

Но к отступлениям пора смирить мне страсть,

Так долго говорим, а все не ближе к цели.

Вернемся же к тому, что вы открыть хотели.

Аскaнь.

Так знайте ж: у любви, Фрозина, зоркий взгляд —

Не обмануть ее, надев чужой наряд,

И под мужским плащом любви коварной стрелы

До сердца девушки проникнули несмелой.

Фрозина, я люблю!

Фрозина.                        Вы любите?

Аскань.                                                    Люблю.

Постойте, я еще вас больше удивлю.

Приберегите же, прошу вас, изумленье,

Пока вам не скажу, о ком души томленье.

Фрозина. Но кто же?..

Аскань.                            Он — Валер.

Фрозина.                                                Вы любите его?

Вы правы. Полюбить наследника, кого

Лишает ваш обман огромного именья!

Когда бы навести его на подозренья,

Все состояние вернулось бы к нему.

Да, тут действительно дивиться есть чему.

Аскань.

Я кое-что еще должна открыть вам.

Фрозина.                                                Что же?

Аскань. Что я его жена.

Фрозина.                        Жена! Великий боже!

Как? Вы его жена?

170

Аскань.                            Да, я его жена.

Фрозина. Да тут сойдешь с ума!

Аскань.                                        Еще сказать должна…

Фрозина.

Еще?

Аскань. Он этого до сей поры не знает

И о моей судьбе и не подозревает.

Фрозина.

Добейте! Вы меня поставили в тупик.

Смешались мысли все, и отнялся язык.

Но как же разгадать подобную загадку?

Аскань.

Коль вы хотите знать, скажу вам по порядку.

Когда к моей сестре Валер попался в сеть,

Я стала на него с участием смотреть,

Валер казался мне вполне любви достойным.

За ним следила я с смущеньем беспокойным,

Люсиль в холодности я стала обвинять,

Ей качества его старалась объяснять.

И что же! Поддалась влеченью незаметно,

Которое в сестре старалась вызвать тщетно.

Он обращался к ней — внимала я ему,

И каждый вздох его шел к сердцу моему.

Отвергнутые там, слова его печали

Как победители, мне в душу проникали,

И сердце слабое, Фрозина, захватил

Предназначавшийся не мне сердечный пыл.

Удар был отражен, а мне вся боль досталась,

И я за долг чужой с избытком рассчиталась.

И вот решила я, наперекор судьбе,

Скрыв правду от него, взять счастие себе.

С ним ночью встретилась под именем Люсили;

Ему уста мои любовь мою открыли.

Тут все мне помогло: наряд мой, мрак ночной.

171

Он до конца не знал, что говорит со мной.

Под складками моей обманчивой одежды

Я возбудила в нем счастливые надежды;

Сказала, что к нему пылаю я давно,

Но что отцом моим другое решено,

Что потому при всех нам надо притворяться

И ночи лишь одной спокойно доверяться;

Что днем не должен он искать со мною встреч

Из опасения секрета не сберечь;

Что буду я при всех такою, как бывало,

Чтобы моей любви ничто не выдавало —

Ни жест, ни вздох, ни взгляд, ни слово, ни намек

Что будет от меня, как прежде, он далек…

Ну, словом, долго я рассказывать не стану,

Как прибегала я не раз еще к обману

И как я, наконец, последствий не боясь,

Своим супружеством с ним закрепила связь.

Фрозина.

Талантов этаких не знала я за вами!

Ах вы притворщица с холодными глазами!

Но поспешили вы, пожалуй, тут слегка:

Хоть удавалось вам как будто все пока,

Но ведь рассчитывать на тайну безрассудно,

И долго все скрывать, пожалуй, будет трудно.

Аскань.

Чем удержать любви стремительный полет?

Она одним горит, она одним живет.

О, лишь бы цели ей достигнуть было можно,

А остальное все так кажется ничтожно!

Но все ж решила я открыться вам, мой друг;

Мне нужен ваш совет…

Ах, вот и мой супруг!

172

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Валер.

 

Валер.

Простите, может быть, явился я не в пору?

Когда я вашему мешаю разговору,

Я удалюсь.

Аскань.                О нет! К чему от вас скрывать?

Вы дали тему нам и вправе нас прервать.

Валер.

Я?

Аскань. Да.

Валер.        Но как?

Аскань.                Я здесь Фроаине объяснился,

Что, будь я женщиной, Валером бы пленился,

А если бы ему взаимно был я мил,

То счастье бы ему с восторгом подарил.

Валер.

Увы! От этих слов мне проку очень мало,

Когда подобное нам «если» помешало.

Но что, когда бы вас я на слове поймал

И лестный отзыв ваш проверить пожелал?

Аскань.

Так что ж! Поверьте мне: будь вашим я предметом,

Взаимность вы нашли б наверно в сердце этом.

Валер.

Так если б вы могли моей любви помочь

Своим вмешательством, вы были бы не прочь?

Аскань.

Нет, обмануло б вас такое ожиданье.

Валер.

Как? После ваших слов — подобное признанье?

Аскань.

Как? Вы хотели бы просить меня? О чем?

Была б я девушкой, влюбленной в вас притом,

Я обещала б вам оказывать услуги,

173

Чтобы добились вы любви иной подруги?

Нет! Слитком эта роль была бы тяжела.

Валер.

Но вы не женщина.

Аскань.                            Вся речь моя была

От сердца женского; так к ней и относитесь,

Как к речи женщины.

Валер.                               Так, значит, согласитесь,

Что, если небеса нам чуда не пошлют,

Не должен ни на что рассчитывать я тут.

Раз вы не женщина — прости вся ваша нежность,

И встретить я у вас могу одну небрежность.

Аскань.

Но я в делах любви ужасно щекотлив:

Легко меня смутить, безделкой оскорбив,

Когда пылаю я. Скажу вам откровенно:

Я лишь тогда готов служить вам неизменно,

Когда вы сможете поклясться в свой черед,

Что и у вас в душе любовь ко мне живет,

Что дружбу пылкую мою делить вы рады

И, будь я женщиной, не будь меж нас преграды,

Ко мне пылали б вы сердечных чувств огнем.

Валер.

Подобной ревности я не встречал ни в ком,

Но, как бы ни было, мне это чувство лестно,

И вам охотно дам такую клятву.

Аскань.                                                    Честно?

Валер.

Вполне.

Аскань.     О, если так, я клятву вам даю,

Что ваши выгоды с своими я солью!

Валер.

Я вскоре тайну вам одну открыть посмею,

И дружбой мне помочь вы сможете своею.

Аскань.

И я один секрет доверю тоже вам

И дружбу выказать мне вашу повод дам.

174

Валер.

Каким же образом? Как я успею в этом?

Аскань.

Вздыхаю тайно я, а над моим предметом

Вы можете один иметь такую власть,

Чтоб увенчать мою мучительную страсть.

Валер.

Откройтесь мне, Аскань. Когда мое участье

Способно вам помочь, своим считайте счастье.

Аскань.

Сказали больше вы, чем думали.

Валер.                                                       О нет!

Но назовите же скорее свой предмет.

Аскань.

Нет, время не пришло. Но будьте лишь готовы

Узнать, что то лицо вам очень близко.

Валер.                                                       Что вы!

О, как бы я был рад! Ужель моя сестра?..

Аскань. Ни слова!

Валер.                   Почему?

Аскань.                            Так. Не пришла пора.

Узнавши ваш секрет, я свой открыть посмею.

Валер.

Но позволения еще я не имею.

Аскань.

Добейтесь же его и возвращайтесь с ним;

Кто будет друг верней — тогда мы и сравним.

Валер.

Пусть так, я очень рад.

Аскань.                            Я буду клятве верен.

 

Валер уходит.

 

Фрозина.

Он дружбу братскую найти у вас намерен.

175

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Аскань, Фрозина, Люсиль, Маринета.

 

Люсиль (Маринете).

Так, решено! Пойми: одна возможна месть —

Хоть чем-нибудь его в отчаянье привесть.

О, сердцу моему так сладко будет мщенье!

(Асканю.)

Мой брат! Вам предстоит увидеть превращенье.

Не буду больше я с Валером так горда,

Ему отдать любовь решаюсь навсегда.

Аскань.

Что слышу! Вы шутить хотите, вероятно?

Мне переменчивость такая непонятна.

Люсиль.

Но непонятнее ответ ваш для меня:

Не вы ль достоинства Валера оценя,

Из-за него меня бранили так? Не вы ли

Меня в жестокости и гордости винили?

И что ж: решила я исполнить ваш совет —

И порицание встречаю вдруг в ответ!

Аскань.

Я позабыл о нем, судьбою вашей занят.

Я знаю, что Валер вам отвечать не станет,

Другая страсть теперь душе его закон.

А вдруг на ваш призыв не отзовется он?

Люсиль.

Ах, самолюбие мое вас беспокоит?

Поверьте, за него тревожиться не стоит:

Он от меня не скрыл своей любви огня.

Скажите же ему всю правду от меня,

А не хотите вы — сама сказать сумею,

Что нежностью меня растрогал он своею…

Что это значит, брат? Чем вы так смущены?

Аскань.

Увы, сестра моя! От сердца глубины

176

Я умоляю вас: одумайтесь, сдержитесь

И от намерений подобных откажитесь.

Сестра! Валер любим несчастною одной, —

Она мне дорога не менее родной.

Внемлите же мольбам и заклинаньям брата,

Подумайте: она ни в чем не виновата.

Она открылась мне, и власть любви такой

Должна торжествовать над гордостью людской.

Да, вы бы сжалились, наверно, над бедняжкой,

Поняв, какой удар готовите ей тяжкий.

Страдая вместе с ней, скажу вам наперед:

Сестра моя! Она, наверное, умрет,

Невозвратимую потерю обнаружа.

Эраст достоин вас, для вас нет лучше мужа;

Взаимная любовь…

Люсиль.                           Я, брат, не знаю той,

О ком печетесь вы с такою добротой…

Но прекратим наш спор. Довольно, ради бога!

Я в одиночестве хочу побыть немного.

Аскань.

Жестокая сестра! Вы губите меня,

Свое ужасное намеренье храня.

 

Аскань и Фрозина уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Люсиль, Маринета.

 

Маринета.

Какое быстрое, сударыня, решенье!

Люсиль.

Любовь оскорблена — ей нужно утешенье.

Что близко под рукой, берет она, спеша,

Чтоб местью поскорей насытилась душа.

Изменник! Наглое такое оскорбленье!

177

Маринета.

Я не могу прийти в себя от изумленья,

Кругом да около напрасно я брожу.

Что приключилось тут — ума не приложу.

Едва ли можно быть — скажу я вам по чести —

Восторженней, чем он, от вашей доброй вести:

Он так возликовал от вашего письма,

Звал божеством меня, был прямо без ума.

Однако же, когда явилась я вторично,

Я встречена была ну прямо неприлично.

Все изменилось так, что просто чудеса!

Но что произошло за эти полчаса?

Люсиль.

Что б ни произошло, мне это безразлично,

И ненависть моя отныне безгранична.

Как! Этой низости причину ищешь ты

Не в глубине его душевной черноты?

Письмо мое, винюсь, есть слабости излишек.

Но где же повод в нем для неприличных вспышек?

Маринета.

Вы правы. Сознаюсь: он виноват кругом

И мы нигде черней измены не найдем.

Вперед наука нам. Развешиваем уши,

Когда бездельники смущают наши души,

Клянутся нам в любви, страдают без конца,

И эти россказни смягчают нам сердца.

Мы поддаемся им затем, что слишком слабы.

Мы глупы, а они… Чума их всех взяла бы!

Люсиль.

О, пусть он надо мной смеется — ничего!

Недолго ведь его продлится торжество.

Я покажу ему, как в сердце благородном

Легко сменить любовь презрением холодным.

Маринета.

Да хорошо еще, что мы не в их руках;

Что было б иначе — подумать просто страх!

178

Нет, что ни говори, недаром в вечер темный,

Как расшалимся мы, я оставалась скромной.

Другой бы, может быть, и натянули нос:

«Брак, мол, прикроет грех». Но я nescio vos1.

Люсиль.

Послушай: неужель твой ум совсем не чуток,

Что этакий момент ты выбрала для шуток?

Я в сердце самое поражена навек,

И если б захотел тот низкий человек…

Но нет, я и на то рассчитывать не смею,

Что как-нибудь отмстить удастся мне злодею

(Уж слишком был небес несправедлив удар,

Чтоб ждать от них себе могла я мести в дар).

Когда б он захотел по воле провиденья

Мне жизнью заплатить за эти заблужденья, —

В слезах у ног моих проступок свой кляня, —

Не вздумай за него упрашивать меня.

Напротив, я хочу, чтоб ты без сожаленья

Напоминала мне всю дерзость оскорбленья;

И если б в слабости сердечной я могла

Забыть, как честь моя унижена была, —

Пусть преданность твоя суровей вдвое будет

И справедливый гнев опять во мне разбудит.

Маринета.

О нет, не бойтесь вы, чтобы мой гнев утих:

Оскорблена и я не меньше вас самих,

И лучше в девушках всю жизнь свою останусь,

Но с толстяком своим коварным я расстанусь.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Те же и Альбер.

 

Альбер.

Люсиль! Нельзя ль ко мне учителя позвать?

Хочу наедине я с ним потолковать.

Быть может, он мое рассеет беспокойство

179

И брата вашего мне объяснит расстройство.

 

Люсиль и Маринета уходят.

 

В какие пропасти мучений и забот

Дурной поступок нас безжалостно влечет!

Корыстолюбия презренного избыток

Уж сколько моему доставил сердцу пыток!

Наследство столько уж мне принесло вреда,

Что лучше бы о нем не знать мне никогда.

То мне представится, что стал обман известным,

Что в нищете семья, я заклеймен «бесчестным»;

То я за жизнь его пугаюсь и дрожу,

О мальчике чужом совсем с ума схожу;

Уеду ль по делам, боюсь по возвращенье

О бедствии таком услышать сообщенье:

«Как! Вы не знаете? У вашего сынка

Горячка, сломана нога или рука».

О чем ни думаю, а в мыслях неотвязных

Сто разных горестей и бед разнообразных.

А!

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Альбер, Метафраст.

 

Метафраст.

Mandatum tuum curo diligenter1.

Альбер.

Учитель! Я хотел…

Метафраст.                   Учитель — magister2,

В три раза больший.

Альбер.                            А! Не знал, скажу по чести.

Но это все равно. Учитель! Надо вместе…

180

Метафраст.

Прошу вас продолжать.

Альбер.                            Я рад бы продолжать,

Но красноречие вас попрошу сдержать.

Итак, учитель, я — уж в третий раз, заметьте —

Хочу просить у вас: на мой вопрос ответьте.

Мой сын — вы знаете, мне очень дорог он…

Метафраст.

«Filio non potest…»1

Альбер.                            Э, бросьте ваш жаргон!

Чтоб с вами по душам потолковать о сыне,

Совсем не надобно нам прибегать к латыни.

Я верю на слово — готов поклясться в том! —

И в ваши знания и в докторский диплом.

Но чтобы выяснить его тоски причину,

Вы вашу не должны выкладывать доктрину

И поучать меня и слов пускать картечь,

Как будто с кафедры вы говорите речь.

Покойный мой отец (он был высоких правил)

Лишь Часослов меня весь выучить заставил;

Полвека я его читаю день за днем

И все же ничего не понимаю в нем.

Так от науки вы на время оторвитесь

И речью как-нибудь ко мне приноровитесь.

Метафраст.

Так.

Альбер.    Сыну моему внушает ужас брак.

Напрасно я его пытаю так и сяк —

Холодность вижу в нем одну и нежеланьѳ.

Метафраст.

Не Марка ль Туллия сказалось здесь влиянье?

Подобных склонностей его держался брат:

Еще Athanoton, как греки говорят…

181

Альбер.

Оставьте греков вы, славян всех и албанцев

И всяческих тому подобных иностранцев,

Ученый мой магистр! Они тут ни при чем,

У нас нет с ними дел, он с ними не знаком.

Метафраст.

Отлично. Что ж ваш сын?

Альбер.                                        Меня берет сомненье:

А вдруг он тайное скрывает увлеченье?

Он грустен, молчалив. Уж тут не жди добра.

Как по хозяйству лес я обходил вчера,

Я подглядел его в непроходимой чаще,

Уединения он стал искать все чаще.

Метафраст.

«В уединении скрывался он лесном».

Такое место мы secessus назовем.

Вергилий так сказал: Est in secessu locus1

Альбеp.

Вергилий вам сказал? Однако вот так фокус:

Откуда он узнал? Ведь в той лесной глуши

Мы были — я да сын, и больше ни души.

Метафраст.

Прошу прощения: назвал я имя это

Не как свидетеля — как славного поэта.

Альбер.

А я вам говорю: мне вовсе дела нет,

Что скажет вам любой свидетель иль поэт.

Я подтверждаю сам свои предположенья.

Метафраст.

Однако выбирать должны мы выраженья

У лучших авторов. Tu vivendo bonos2, —

Нас учат,— scribendo sequare peritoss3.

Альбер.

Черт или человек! Меня ты слушать будешь?

182

Метафраст.

Квинтилиан сказал…

Альбер.                            Терпенье с ним забудешь!

Болтун!

Метафраст.

Его слова сейчас вам приведу

И, верно, к ним у вас сочувствие найду.

Альбер.

О, черт тебя возьми! Ужель тебе все мало?

Вот искушение меня вдруг обуяло:

Вкатить бы парочку хороших оплеух!

Метафраст.

Что вас так гневает? Зачем бранитесь вслух?

Чего хотите вы?

Альбер.                В двадцатый раз: нельзя ли,

Чтоб вы дослушали меня и не прервали?

Метафраст.

Ах, только и всего? К чему же столько слов?

Молчу.

Альбер.

Давно бы так!

Метафраст.                   Я слушать вас готов.

Альбер.

Итак…

Метафраст. Пускай сойду на ранней смерти ложе,

Когда хоть слово я скажу.

Альбер.                                        Помилуй боже!

Метафраст.

Мне не поставите болтливости в вину.

Альбер.

Аминь!

Метафраст. Начните же рассказ ваш.

Альбер.                                                   Я начну.

Метафраст. Не бойтесь, чтоб я вас прервал неделикатно.

Альбер. Я верю.

183

Метафраст.       Слушать вас мне будет лишь приятно.

Альбер.

Прекрасно.

Метафраст.       Обещал я замолчать совсем…

Альбер.

Довольно же!

Метафраст.       …и я отныне буду нем.

Альбер.

Чудесно.

Метафраст. Ну, смелей! Но говорите кратко.

В моем внимании не будет недостатка,

Я не раскрою рта.

Альбер (в сторону).       Предатель и злодей!

Метафраст.

Но говорите же, кончайте поскорей!

Я долго слушал вас, и слушал бескорыстно,

Пора начать и мне.

Альбер.                            Так слушай, ненавистный!..

Метафраст.

Как? Слушать все еще? Сбегу со всех я ног,

Коль мы не превратим беседу в диалог.

Альбер.

Мое терпение…

Метафраст.                   Все говорит! Per Iovem!1

Альбер. Я не сказал…

Метафраст.                   Ужель ничем не остановим

Потока быстрого стремительных речей?

Я просто изумлен! Он льется как ручей!

Альбер.

Я наконец взбешусь!

Метафраст.                   О пытка без названья!

Открыть мне дайте рот хотя б из состраданья!

184

Молчащего глупца смешают наконец

С безмолвным мудрецом.

Альбер.                                        Ты замолчишь, мудрец!

(Уходит, но скоро возвращается.)

Метафраст.

Здесь мысль разумную припомнить не пора ли?

Мысль эта: «Говори, чтобы тебя познали».

Да, если у меня речь будет отнята,

То превратиться я скорей готов в скота

И уподобиться безмолвному творенью…

Ну вот, опять на всю неделю я с мигренью!

О, сколь несносны мне такие болтуны!

Но если замолчать ученые должны

И не внимает мир их речи вдохновенной,

Пускай изменится порядок во вселенной:

Пусть курица начнет лисицу загрызать,

Пусть смеет старику младенец приказать,

Пускай охотятся ягнята за волками,

Законом правит шут, а женщины — полками,

Преступник над судьей пусть совершает суд,

А школьники пускай учителя секут,

Здоровому больной лекарство предлагает,

Пугливый заяц же…[96]

 

Альбер, вернувшись, звонит над ухом Метафраста в колокольчик и этим обращает его в бегство.

Спасите! Убивают!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Маскариль один.

 

Маскариль.

Да, правду говорят, что бог владеет смелым,

Так справишься подчас и с самым трудным делом!

Об осторожности обещанной забыв,

Я с посторонними уж слитком стал болтлив,

Но средство я нашел поправить это дело:

Скорей хозяину все рассказал я смело.

Отчасти ветреный меня смущает сын,

Но, черт меня возьми, другой-то господин —

Того ведь и гляди, он наш обман откроет

И нам еще скандал неслыханный устроит!

Да-да, потороплюсь исправить промах свой,

Быть может, стариков мы склоним к мировой.

Теперь от нашего, чтоб кончить эти смуты,

Иду к Альберу я, не медля ни минуты.

(Стучит в дверь к Альберу.)

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Маскариль, Альбер.

 

Альбер.

Кто там?

Маскариль. Свои.

Альбер.                А, ты! Ну? По каким делам?

Ну?

186

Маскариль.

Сударь! «Добрый день» пришел сказать я вам.

Альбер.

Так из-за этого трудился ты? Напрасно.

Спасибо! Добрый день! (Уходит.)

Маскариль.                   Гм! Коротко и ясно.

Вот необщительность! (Стучит.)

Альбер (появляется).     Как! Это ты опять?

Маскариль.

Вы не дослушали.

Альбер.                Ты «добрый день» сказать

Хотел?

Маскариль. Да, сударь, да…

Альбер.                                        Какие ж разговоры?

Ну, добрый день, и все!

 

Хочет уйти. Маскариль удерживает его.

 

Маскариль.                              Я к вам от Полидора[97].

Альбер.

Другое дело. Так. Он мне прислал поклон?

Маскариль.

Да, сударь.

Альбер.                Истинно, весьма любезен он.

Скажи, что всяких благ ему желаю тоже. (Уходит.)

Маскариль.

Он церемоний враг, на то весьма похоже.

(Стучит.)

Еще не кончил я: хотел бы пару слов

Он вам сказать.

Альбер (появляется). Вот как? Я слушать их готов.

 

Хочет уйти. Маскариль удерживает его.

187

Маскариль.

Дозвольте ж мне его докончить порученье:

Он должен важное вам сделать сообщеньѳ;

Решил у вас отнять он несколько минут,

И, сударь, вслед за мной сейчас он будет тут.

Альбер.

В чем дело? Для бесед не вижу я предлога.

Маскариль.

Принявши, вы его обяжете премного:

Он обстоятельство узнал сейчас одно,

Равно обоих вас касается оно.

Вот с чем я приходил. (Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Альбер один.

 

Альбер.                            О небо! Трепещу я,

Всю неминуемость ужасной бури чуя.

Какие же у нас иначе с ним дела?

Конечно, вот оно! Судьба меня нашла.

Сыскался, верно, уж какой-нибудь предатель —

И опозорен я навеки, мой создатель!

Открылся мой обман. Нет, правды скрыть нельзя!

Полна случайностей опасной лжи стезя.

О, я бы не терпел такой ужасной казни,

Когда б послушался внушения боязни,

Советовавшей мне скорей мой долг вернуть

И с чистой совестью вступить на правый путь!

Все мирно бы пошло, душа б спокойней стала,

И я избегнул бы позорного скандала.

Но поздно, поздно уж! И я покрыт стыдом.

Богатство, хитростью вошедшее в мой дом,

Покинувши его, возьмет с собою вместе

Остаток моего имущества и чести.

188

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Альбер, Полидор.

 

Полидор (не видя Альбера).

Что тут поделаешь? Обвенчаны тайком!

Ах, если б это все окончилось добром!

Не анаю, что нас ждет. Я не без основанья

Страшусь богатого отца негодованья.

(Замечает Альбера.)

Но вот он здесь — один.

Альбер.                            О боже! Полидор!

Полидор.

Боюсь заговорить.

Альбер.                Боюсь поднять я взор.

Полидор.

Как приступить?

Альбер.                С чего начать мне объясненье?

Полидор.

Он сильно возбужден.

Альбер.                            В его чертах волненье.

Полидор (Альберу).

Вы, верно, знаете, как мне ни тяжело,

Что, сударь, к вам меня сегодня привело.

Альбер.

Увы!

Полидор. Сразила вас такая весть, бесспорно.

Я сам не верил eй, скажу вам непритворно.

Альбер.

Придется мне краснеть от горя и стыда.

Полидор.

Переносить обман нам тяжело всегда,

И я оправдывать не стану преступленье.

Альбер.

Господь и грешнику дарует искупленье.

Полидор.

Конечно, это я хотел сказать сперва.

189

Альбеp.

Мы христиане ведь.

Полидор.                        Прекрасные слова!

Альбер.

Простите, Полидор, коль вы великодушны.

Полидор.

Веленьям доброты вы будете ль послушны?

Альбер.

Прошу я милости, колени преклоня.

Полидор.

Подобные мольбы пристойней для меня.

Альбер.

Вы к сединам моим имейте сожаленье.

Полидор.

Простите вы меня за это оскорбленье.

Альбер.

Я в сердце поражен подобной добротой.

Полидор.

С таким смирением отнесся бы святой.

Альбер.

Простите же меня!

Полидор.                        У вас молю прощенья.

Альбер.

Не в силах выразить я своего смущенья.

Полидор.

И сам отчаянья не в силах я сдержать.

Альбер.

Одна моя мечта — огласки избежать.

Полидор.

Увы! Могу ли я и сам желать иного?

Альбер.

Спасите честь мою.

Полидор.                        Даю вам в этом слово.

Альбер.

А денежный вопрос решайте вы одни.

190

Полидор.

Ну нет! Позвольте мне остаться здесь в тени.

Во всем заранее я соглашаюсь с вами.

Доволен я уж тем, что вы довольны сами.

Альбер.

Вот божий человек! Вот ангел доброты!

Полидор.

Вы сами так добры!

Альбер.                            От сердца полноты

Хотел бы вам всех благ возможных пожелать я!

Полидор.

Спаси и вас господь!

Альбер.                            Обнимемся как братья.

Полидор.

От всей моей души! Я бесконечно рад,

Что все так хорошо пошло у нас на лад.

Альбер.

Да, слава господу!

Полидор.            Скрывать от вас не буду,

Что, это все узнав, подумал: «Быть тут худу».

У вас ведь связей тьма, богатая казна,

И вашей дочери единственной вина…

Альбер.

При чем тут дочь моя? Здесь речь не о Люсили!

Полидор.

Да-да, любезный друг, вы правильно спросили:

Она здесь ни при чем, и больше во сто крат,

Конечно, мой сынок-повеса виноват.

Готов признать, что он один всему виною,

Не ваша дочь с ее высокой чистотою.

Да, был бы от нее подобный шаг далек,

Когда бы он во грех дочь вашу не вовлек:

Он дерзко соблазнил невинное созданье

И все отцовские расстроил ожиданья.

Но дело сделано, и, вняв мольбам моим,

Свое прощение вы даровали им.

191

Так сожаления бесцельные оставим

И пышным торжеством их тайный брак исправим!

Альбер (в сторону).

Мой бог! Что слышу я! Иль я попал впросак?

Ведь это из огня да в полымя, никак!

Не должен отвечать ни под каким я видом,

Не то еще себя я с головою выдам.

Полидор.

О чем задумались, скажите?

Альбер.

На время, я прошу, беседу мы прервем;

Мне вдруг занемоглось. Покамест до свиданья.

(Уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Полидор один.

 

Полидор.

Да, я готов понять души его страданья,

Читаю ясно в ней и вижу все насквозь:

Негодованье в нем еще не улеглось;

Хотя он очень добр, но тяжела обида,

И трудно упустить ему ее из вида.

Он от меня ушел, чтоб скрыть свою печаль.

Пусть успокоится,— его мне, право, жаль,

Но время лучший врач для бедствий и несчастий…

А! Вот мой сумасброд, источник всех напастей.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Полидор, Валер.

 

Полидор.

Ну что ж, красавчик мой? Доколе ваша прыть

Отцу безвременно могилу будет рыть?

Что день, то новости и свежие проказы;

Я только слушаю занятные рассказы.

192

Валер.

Что я преступного такого совершил

И чем отцовский гнев, скажите, заслужил?

Полидор.

Конечно, я тиран, я изверг не на шутку:

Такого обвинять примерного малютку!

Куда, помилуйте! В святые он готов:

С утра до вечера в руках молитвослов!

А если рассказать, что милый наш отшельник

Ночь обращает в день,— откажешься, бездельник?

Сказать, что для тебя не значит ни черта

Отец, семья, родня, — ты скажешь: «клевета»?

А если рассказать о том, что стало явно,

Как в тайный брак вступил любимчик мой недавно,

Последствий не боясь? Да это был другой,

И неповинен в том мой мальчик дорогой!

Он даже не слыхал об этом приключенье.

О, небо мне тебя послало на мученье!

Ужели никогда не станешь ты умней

И мне терпеть глупца вплоть до последних дней?

(Уходит.)

Валер (один).

Откуда он узнал? Вот что меня тревожит.

Конечно, Маскариль, иначе быть не может.

Он не сознается. Постой же, притворюсь,

Сдержу свой правый гнев и истины добьюсь!

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Валер, Маскариль.

 

Валер.

Послушай, Маскариль: отцу уж все известно.

Маскариль.

Вот как?

Валер.        Он знает все.

193

Маскариль.                   Откуда, интересно?

Валер.

Не знаю, от кого узнать он это мог

Одно тебе скажу: он вовсе не был строг.

Я вспомнить не могу об этом хладнокровно.

Он понял и простил отечески, любовно,

Ни слова резкого он мне не произнес.

Я счастлив, Маскариль. Теперь один вопрос:

Кто, кто был так умен, так ловко и умело

Сумел его смягчить и объяснить все дело?

Кого благодарить должна душа моя?

Маскариль.

А если бы я вам сказал, что это я,

Я б удовольствие доставил вам большое?

Валер.

Э, полно, шутишь ты! Оставь меня в покое

Маскариль.

Все это от меня узнал мой господин,

И вашей радости виновник я один.

Валер.

Меня дурачишь ты, с тобой я время трачу

Маскариль.

Пусть черт меня возьмет, коли я вас дурачу!

Валер (обнажая шпагу).

Пусть он меня возьмет, коли тебе сполна

Не будет поделом награда воздана!

Маскариль.

Ах, сударь, что это? Я не люблю сюрпризов.

Валер.

Ага, презренный плут, откликнулся на вызов!

Ты не сознался бы иначе мне, злодей!

Так вот как в верности ты клялся мне своей?

Изменник! Твой донос, да, твой язык проклятый

Разгневал батюшку. Не постою за платой.

Ты погубил меня. Настал твой час: молись!

Сейчас умрешь.

194

Маскариль.       Зачем за шпагу вы взялись?

Не подготовлена моя душа к кончине.

По уважительной, поверьте мне, причине

Открыл я ваш секрет; теперь успех вас ждет.

То государственный лишь был переворот.

Дождитесь же конца — увидите тогда вы,

Как в ярости своей вы были бы не правы.

Чего вы сердитесь? Одно ведь важно тут

(И к этому мои старания ведут),

Чтоб признан был ваш брак и кончилась вся мука.

Валер.

А если ты мне лжешь? Где у тебя порука?

Маскариль.

Так вы меня убить успеете всегда.

Ей-богу, обождать большого нет вреда.

А вдруг бог вступится, и ваш слуга дождется,

Что вам еще его благодарить придется?

Валер.

Посмотрим. Но Люсиль…

Маскариль.                   Тсс!.. Вот ее отец.

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Те же и Альбер.

 

Альбер (про себя).

Не знаю, как тут быть, что думать наконец.

Я страхом был введен невольно в заблужденье,

Но странным кажется его мне поведенье.

Люсиль клянется мне, что все — чистейший вздор,

А что не лжет она, мне ясно с этих пор. (Валеру.)

А, сударь, это вам обязаны мы сказкой,

Честь дочери моей позорящей оглаской?

Маскариль.

Извольте, сударь, тон немного ниже взять;

Не слишком гневайтесь, ведь это же ваш зять.

Альбер.

Как — зять, негодный плут? Смотря на эту мину,

195

Легко поверить мне, что ты пустил машину

И первый изобрел все это плутовство.

Маскариль.

Да что вас сердит так — вот не пойму чего!

Альбер.

Как! Дочь мою чернить, позорить все семейство, —

По-твоему, пустяк подобное злодейство?

Маскариль.

Покорным вам во всем найдете вы его.

Альбер.

Хочу я правду знать и больше ничего.

Когда бы он питал любовь к моей Люсили,

Когда б намеренья его достойны были,

Тогда б он честно мог идти прямым путем,

Удостовериться в согласии моем

И низким вымыслом и клеветою лживой

Не оскорблять ее невинности стыдливой.

Маскариль.

Так, значит, ваша дочь Валеру не жена?

Альбер.

Нет, и не будет ввек его женой она.

Маскариль.

А если этот брак окажется свершенным,

Вы пожелаете признать его законным?

Альбер.

А если этот брак плод выдумки твоей,

Желаешь битым быть, чтоб не собрать костей?

Валер.

Но в правде слов его я вас уверить смею.

Альбер.

Я вижу, господин вполне под стать лакею,

И оба заодно отменные лгуны!

Маскариль.

По чести говорю, вы верить нам должны.

Валер.

К чему б стараться нам вас уверять в обмане?

196

Альбер (в сторону).

Не спелись лучше бы на ярмарке цыгане.

Маскариль.

Не будем спорить мы, кто прав и чья вина;

Спросите-ка Люсиль, что скажет вам она.

Альбер.

А если вас она изобличит в обмане?

Маскариль.

Не будет этого, ручаюсь вам заране.

Не откажите лишь в прощении своем —

И можете меня изжарить вы живьем,

Коль не признается она в своем ответе

И в страстной их любви, и в данном ей обете.

Альбер.

Я должен все узнать.

(Идет и стучит в дверь своего дома.)

Маскариль (Валеру).    Ну, он у нас в руках!

Альбер.

Люсиль! На пару слов.

Валер (Маскарилю).        Боюсь.

Маскариль.                              Оставьте страх.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Те же и Люсиль.

 

Маскариль (Альберу).

Позвольте мне сказать, прошу вас. (К Люсиль.) Будьте рады.

Сударыня: любовь разрушила преграды.

Ваш батюшка, узнав про ваш сердечный пыл,

В безмерной доброте простить ваш брак решил.

Теперь вы можете без всякого стесненья

Своим признанием разрушить все сомненья.

Люсиль.

О чем он говорит, нахальный этот плут?

Маскариль.

Однако славные мне титулы дают!

197

Люсиль (Валеру).

Скажите, сударь, мне: чьей мысли интересной

Мы этой сказкою обязаны прелестной?

Валер.

Простите, ангел мой, но выдал нас лакей;

Известным стал наш брак не по вине моей.

Люсиль.

Наш брак?

Валер.                   Открыто все, и вот моей богине

К притворству прибегать не надобно отныне.

Люсиль.

Как? Я в вас влюблена? Вы тайный мой супруг?

Валер.

Создаст мне тысячу завистников вокруг

Известие, что я навеки с вами связан,

Что вашей доброте я счастием обязан.

Я знаю, что ваш гнев бесспорно справедлив;

Глубокой тайною союз наш окружив,

Вы приказали мне не открывать секрета,

И я, скрывая страсть, не нарушал запрета,

Но…

Маскариль.

Да, я выболтал, не велика беда!

Люсиль.

Какая клевета! Иль нет у вас стыда?

В моем присутствии вы на своем стоите

И этой хитростью добыть меня хотите?

Так вот же он каков, влюбленный! Не сумел

Он ранить сердце мне, так не жалеет стрел,

Чтоб ранить честь мою! А мой отец в испуге

Уже готов меня отдать ему в супруги!

Так нет же, пусть за вас вступается весь свет,

Вся склонность чувств моих, отец, судьба — нет-нет!

Не отступила бы я в гневе пред борьбою

С своею склонностью, с отцом, с самой судьба

Скорее смерть, чем мне отдать себя во власть

198

Тому, кто хитростью хотел меня украсть.

Ступайте! Помните: когда б не стыд девичий,

Который требует не преступать приличий,

О, я сумела б вас достойно проучить!

Валер (Маскарилю).

Нет, гнева этого ничем мне не смягчить.

Маскариль.

Я с ней поговорю. Сударыня, простите,

К чему вам прибегать к ненужной лжи защите?

Какая ваша цель? Все это словно бред:

Вы поступаете своей любви во вред.

Ну будь ваш батюшка тиран неумолимый…

Но нет, готов простить он дочери любимой.

Он сам мне обещал — вот вам моя рука,—

Что он признанье вам простит наверняка.

Я понимаю все, поверьте! Очевидно,

Вам без стеснения в любви открыться стыдно,

Но — пусть из-за любви грех на душе лежит —

Венцом и свадьбою ведь всякий грех прикрыт.

Да и какой тут грех, что вы так полюбили?

Подумаешь, что вы кого-нибудь убили!

Плоть наша немощна, известно всем давно.

Притом же девушка не камень, не бревно,

Не вы ведь первая, не вам быть и последней.

Люсиль.

Ужель не преградят поток нахальных бредней?

Вы слушаете их, молчание храня,

И не вступаетесь, отец мой, за меня?

Альбер.

Но что же мне сказать? Такое приключенье…

Я просто вне себя.

Маскариль.

Скажу вам в заключенье,

Что вам давно пора признаться бы во всем.

Люсиль.

В чем, в чем признаться мне?

199

Маскариль.                              Сударыня, как — в чем?

Признайтесь только в том, что было между вами.

Подумать — страх какой!

Люсиль.                                      Что ж было между нами,

Скажи, чудовище?

Маскариль.                   Ну, думается мне,

Вам лучше знать про то, уж тут я в стороне.

Но если вы ту ночь забыли,— вероятно,

Не слишком уж была она для вас приятна.

Люсиль.

Так что ж я слушаю бесстыжего слугу?

Довольно, батюшка! Я больше не могу.

(Дает Маскарилю пощечину и уходит.)

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

 

Валер, Маскариль, Альбер.

 

Маскариль.

Ого! Мне, кажется, пощечина влетела?

Альбер.

Наглец! Ты получил пощечину за дело.

Маскариль.

А тем не менее сам черт меня возьми,

Когда я здесь солгал пред добрыми людьми!

Альбер.

А тем не менее пусть мне отрежут уши,

Коль я не прекращу бесстыдной этой чуши!

Маскариль.

Хотите, я двоих свидетелей найду?

Альбер.

Двух конюхов тебя избить я приведу.

Маскариль.

Их показания вполне ваш взгляд изменят.

Альбер.

Мой недостаток сил их кулаки заменят.

200

Маскариль.

Поверьте, что Люсиль лишь смущена была.

Альбер.

Поверь, что я легко найду причину ала.

Маскариль.

Знаком ли вам Ормен, нотариус известный?

Альбер.

Знаком тебе, скажи, Гремпан, палач наш местный?

Маскариль.

Еще портной Симон — он, верно, вам знаком?

Альбер.

И виселичный столб на рынке городском?

Маскариль.

Они вам подтвердят, что брак вполне законный.

Альбер.

Они закончат путь, тобою здесь пройденный.

Маскариль.

Свидетелями их просили быть они.

Альбер.

На виселице ты окончишь свои дни.

Маскариль.

Я видел это все и очень был утешен.

Альбер.

А я увижу сам, как будешь ты повешен.

Маскариль.

Примета: черный шарф надет был на нее.

Альбер.

Примета: на лицо взгляну лишь я твое.

Маскариль.

Упрямый вы старик!

Альбер.                            Ты выродок природы!

Благодари судьбу, что мне мешают годы

За дерзости тебя своей рукою вздуть,

Но ты получишь все сполна, спокоен будь!

(Уходит.)

201

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

 

Валер, Маскариль.

 

Валер.

Так как же, где успех, обещанный тобою?

Маскариль.

Я понимаю вас. Что ж, я гоним судьбою.

Со всех сторон беда: тут виселица ждет,

Там палки для меня. Покончу с жизнью счет.

Довольно мне терпеть мучения и горе —

Пойду и со скалы скорее брошусь в море.

Но где достаточно высокая скала,

Чтобы она вполне по вкусу мне была?

Прощайте, сударь мой!

Валер.                               Ни с места! Ты мой пленник,

И если умирать, умрешь при мне, изменник!

Маскариль.

Нет, будет на́ людях мне умирать трудней,

И запоздать могу со смертью я своей.

Валер.

Я покажу тебе, шутить здесь будет кстати ль.

Иди, иди за мной, не рассуждай, предатель!

(Уходит.)

Маскариль.

Несчастный Маскариль, каких ты нажил бед!

Платясь за грех чужой, себе принес лишь вред.

(Уходит вслед за Валером.)

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Аскань, Фрозина.

Фрозина.

Все это не к добру.

Аскань.                Да, милая Фрозина.

Ах, ложь опутала меня, как паутина,

Судьба мне гибелью грозит из-за угла!

Конечно, наши все откроются дела.

Фрозина, добрый друг! Ну как я тайну скрою?

Ведь всем случившимся Валер с моей сестрою

Заинтригованы, добиться захотят,

Что это значит все и кто тут виноват.

Узнавши истину, таить ее не станут…

И знает ли Альбер, иль сам он был обманут,

Но раз откроется вся правда обо мне

И денег по моей лишится он вине,

На что же я ему тогда, судите сами?

Какими на него владею я правами?

Весь интерес его ко мне исчезнет вдруг.

И как бы ни смотрел на это мой супруг,

Захочет ли признать такой союз обманный

Он с бесприданницей, бездомной, безымянной?

Фрозина.

Вы рассуждаете так ясно и умно,

Но помнить это все вам надо бы давно.

203

Да чем же были вы ослеплены доселе?

Не надо было быть колдуньей в этом деле,

Чтоб все предугадать, что в будущем вас ждет.

Как заблуждаться вы могли на этот счет?

С тех пор, как знаю все, мне чудится невзгода,

И не предвижу я хорошего исхода.

Аскань.

Но что же делать мне? Обдумать силы нет.

На место став мое, подайте мне совет.

Фрозина.

На место ваше став, я жду от вас ответа

И в бедствии моем хорошего совета.

Я — значит, это вы, а вы — вы стали мной,

Так вам теперь решать приходится одной.

Фрозина милая! Как справимся мы с этим?

Аскань.

Увы, где ждем любви, там мы насмешку встретим!

Смеетесь вы моей отчаянной судьбе.

Я мало в вас нашла участия к себе.

Фрозина.

Нет, верьте, ваша мне чувствительна забота.

Чем в силах, помогу распутать вам тенета.

Но что же я могу? Куда ни погляди,

Не много вижу я надежды впереди.

Аскань.

Так остается мне отбросить жизнь, как бремя.

Фрозина.

Ну уж для этого всегда найдется время.

Смерть — под рукой у нас в любой момент, и к ней

Нам надо прибегать как можно попоздней.

Аскань.

Нет-нет, Фрозина, нет! Слова здесь бесполезны,

И если вы меня не вырвете из бездны,

То жизни я скажу в отчаянье «прости».

Фрозина.

Вот что я думаю: мне надо бы пойти…

204

Но тсс!.. Эраст идет. Нам будет неудобно

Уйдем и по пути обсудим все подробно.

 

Аскань и Фрозина уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Эраст, Гро-Рене.

 

Эраст.

Неу́жели опять с отказом ты пришел?

Гро-Рене.

Навряд ли хуже мог быть принятым посол.

Едва лишь я спросил, как вы мне приказали,

Что повидать ее минутку вам нельзя ли,

Она ответила, взглянувши с высоты:

«Ступай… Он нужен мне не более, чем ты;

Я знать вас не хочу». И с этой речью строгой,

Мне спину повернув, пошла своей дорогой.

За ней, задравши нос, и Маринета вслед:

«Оставь в покое нас, бубновый ты валет!»

И вот — моя судьба не радостней, чем ваша,

И не минула нас одна и та же чаша.

Эраст.

Неблагодарная! Так вот каков прием

Для сердца верного и в бедствии притом!

Да в чем виновен я? Лишь в том, что подозренью

Позволил заползти мне в душу мрачной тенью.

Но боже! Как бы я спокойно видеть мог

Успехов моего соперника залог?

И кто другой бы мог перенести спокойно

Мысль, что обманут он, обманут недостойно?

И я ли, несмотря на тяжесть всех улик,

Не ждал ни клятв, ни слов, а в истину проник?

Когда еще кругом загадка всех смущает,

Уж сердце ей свое доверье возвращает.

Она ж, поспешности подобной не ценя,

205

Не видит чувств моих, не поняла меня.

Не то чтоб выяснить, помочь хотя бы словом,

Противостать для нас готовящимся ковам —

Покинула меня в отчаянье, во тьме,

Несносно слышать ей о встрече, о письме!

Увы, любовь была светильником без масла,

Когда от малости такой она угасла!

Гнев этот показал неумолимо мне,

Как мало было чувств в сердечной глубине

И как моей душе ценить бы нужно мало

То, чем ее каприз дарил меня, бывало!

Нет! Больше верности не стану я хранить

Для сердца, что любви не в силах оценить.

Раз вижу холодность любви моей навстречу,

Я так же поступлю и так же ей отвечу.

Гро-Рене.

И я за вами вслед: сердиться — так вдвоем!

Ошибкой юности любовь мы назовем.

Красоткам ветреным давать не надо воли.

Докажем, что свои мы чувства побороли.

Кто издевательство способен перенесть,

Достоин, чтоб его затрагивали честь.

Они б не брали верх, не будь мы простаками.

Да-да, в их гордости мы виноваты сами,

И если я не прав — себя повесить дам!

Они бы вешались на шею сами нам,

Когда б не вздохи все, моленья, клятвы, мины,

Которыми в наш век балуют их мужчины.

Эраст.

Презренье более всего меня гнетет,

Но пусть она его узнает в свой черед:

Я новым пламенем свою наполню душу.

Гро-Рене.

Ну нет! Что до меня, теперь я женщин трушу.

Я откажусь от всех, не буду я дурак,

И лучше, если б вы решили точно так.

206

Позвольте вам сказать: плохая их природа,

Они животные особенного рода,

Как сказано о них; к дурному все склонны,

Для изучения к тому ж весьма трудны.

Животное всегда останется животным,

Хотя бы даже был срок дней его бессчетным;

Вот так и женщина — останется навек

Всего лишь женщиной. Отсюда: некий грек

Сказал, что голова ее — песок сыпучий.

Вот рассуждение, теперь даю вам случай

Обдумать это все; как знаете и вы,

Для тела голова играет роль главы,

А тело без главы, как дикий зверь, опасно;

Когда не все у них налажено согласно

И в ход не пущены ни циркуль, ни компас,

То неприятности случаются подчас

И часть грубейшая стремится к полновластью

Над тонкой, более чувствительною частью:

Кто тянет вверх, кто вниз; тот просит об одном,

А этот о другом, и все идет вверх дном.

Да, женской голове (не правда ль, это ясно?)

Названье флюгера дано ведь не напрасно.

Вот, сударь, почему брат Аристотель сам

Уподобляет их всегда морским волнам.

Отсюда следствие (его вам скажут дети):

«Устойчивей волны нет ничего на свете».

Итак, сравнение (сравнение ж всегда

Поможет доводы понять нам без труда,

И мы, ученые, без всякого сомненья

Готовы тождеству предпочитать сравненья), —

Так вот сравнение, хозяин милый мой:

Вот море бурное, покрыто мрачной тьмой:

Все изменяется, когда гроза бушует,

Вздымаются валы, свирепо ветер дует,

И, как бы рулевой ни направлял штурвал,

Корабль то вверх, то вниз — его швыряет вал,

207

Вот так и женщина: мятется безрассудно,

Как в бурю на море ныряющее судно.

Кто может справиться и как — вопрос иной:

Какой-нибудь буран… какой-нибудь волной…

И как-нибудь… глядишь — и вдруг на мель садятся,

И… словом, женщины ни к черту не годятся.

Эраст.

Ты славно рассудил.

Гро-Рене.                      Не очень плохо, да…

Но, сударь, вижу я, они идут сюда.

Держитесь крепче вы.

Эраст.                               Не бойся.

Гро-Рене.                                               Только взглянет —

Боюсь, что этот взгляд вам снова цепь затянет.

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же, Люсиль и Маринета. Маринета.

 

Маринета

Эраст ваш снова здесь. Вы не сдавайтесь, нет!

Люсиль.

Ужель я так слаба? Напрасен твой совет.

Маринета.

Он к нам идет.

Эраст.                   Нет-нет, сударыня, не стану

Вам снова открывать души больную рану,

Я излечил ее. Да, понял я, увы,

Как сердца вашего мне мало дали вы.

За тень обиды лишь — такое раздраженье!

Но ваше я вполне постиг пренебреженье.

Жестокая! Тому, в ком благородство есть,

Всегда всего трудней презренье перенесть.

Созна́юсь: в вас одной мои искали взгляды —

И, кроме вас, ни в ком — блаженства и отрады;

В душе благословлял я гнет своих оков,

Я был бы царский трон отдать за них готов;

Любовь моя была безумна и безмерна;

208

Я только вами жил. К чему скрывать? И, верно,

Освобождение мне будет тяжело:

Отвергнут вами я так холодно и зло.

И, может быть, когда я это рабство сброшу,

Оплакивать начну я дорогую ношу,

И с сердцем раненым, истерзанным, в крови

Я буду осужден не знать иной любви.

Но это все равно, ведь вас ничто не тронет,

И ваша ненависть мою любовь отгонит.

Я скроюсь навсегда от ваших строгих глаз

И потревожил вас теперь в последний раз.

Люсиль.

Могли б вы быть добрей. Скажу вам откровенно:

«Последний» этот раз был лишним совершенно.

Эраст.

Вот как, жестокая? Ну что ж, пускай вражда.

Я с вами разорву навеки, навсегда,

И пусть мой смертный час безвременно настанет

Коль ваши прелести меня опять приманят.

Люсиль.

Тем лучше для меня.

Эраст.                               О, слово я сдержу

И сердцу слабому замолкнуть прикажу!

Пусть не изгнать ему виденья дорогого…

Поверьте: никогда я не вернусь к вам снова.

Люсиль.

Напрасный был бы труд.

Эраст.                               Скорее лезвию

Позволил бы сто раз пронзить я грудь мою,

Чем разрешил себе такую сделать низость

И чтоб меня потом манила ваша близость.

Люсиль.

К чему так много слов?

Эраст.                               Да-да. Не надо слов,

И я без лишних фраз покончить все готов.

Неблагодарная! Чтоб было вам понятно,

209

Как цепь свою решил порвать я безвозвратно,

Не стану сохранять я даже мелочей,

Чтоб не смущали мне ни сердца, ни очей.

Конец! Вот ваш портрет. Передает он ясно

Все, что пленяет в вас, что нежно и прекрасно,

Но прячет он в цветах коварную змею.

Я вам обманщика обратно отдаю.

Гро-Рене.

Отлично!

Люсиль.               А! И я верну вам все, понятно[98].

Возьмите ваш алмаз, подарок ваш, обратно.

Маринета.

Прекрасно!

Эраст.                   Вот браслет, позвольте вам отдать.

Люсиль.

А вот и ваш агат, обделанный в печать.

Эраст (читает).

«Вы любите меня безумно, беспримерно,

И ждет ответа ваш сердечный пыл.

Любим ли мной Эраст? Не знаю я наверно,

Но я люблю, чтоб он Люсиль любил».

 

Так поощряли вы моей любви признанья?

Да, ложь подобная достойна наказанья.

(Разрывает записку.)

Люсиль (читает).

«Не знаю, долго ль мне еще терпеть страданье

И чем судьба мне за него воздаст,

Но знаю я одно, прелестное созданье, —

Что вечно будет вас любить Эраст».

 

Казалось, что клялись вы искренне вполне;

И сердце и письмо — солгали оба мне…

(Разрывает записку.)

Гро-Рене (Эрасту).

Подбавьте.

210

Эраст.        Вот еще. Порву без проволочки.

Маринета (к Люсиль).

Ну хорошенько же!

Люсиль.                           Не пощажу ни строчки.

Гро-Рене (Эрасту).

Не уступайте ей.

Маринета (к Люсиль).

Держитесь до конца.

Люсиль.

Вот остальные.

Эраст.                   Все, благодарю творца.

Пускай умру, коль вновь узнаю ваши чары!

Люсиль.

Коль слово не сдержу, я жду небесной кары!

Эраст.

Прощайте ж!

Люсиль.               Навсегда!

Маринета (к Люсиль). Отлично! Молодцом!

Гро-Рене (Эрасту).

Вы торжествуете.

Маринета (к Люсиль).

Все кончено, пойдем.

Гро-Рене (Эрасту).

Уйдемте же от них — теперь вы с ней в расчете.

Маринета (к Люсиль).

Чего же ждете вы?

Гро-Рене (Эрасту).       Чего еще вы ждете?

Эраст.

Увы, Люсиль, Люсиль! Еще когда-нибудь

О сердце преданном придется вам вздохнуть.

Люсиль.

Эраст, Эраст! Таких сердец довольно всюду;

Чтоб ваше заменить, искать не долго буду.

Эраст.

Как ни ищите вы, на жизненном пути

Вам более любви подобной не найти.

211

Не с тем я говорю, чтоб обо мне жалели,

Безумцем был бы я, стремясь к подобной цели, —

Неумолимы вы к слезам моим, к словам.

Решили вы порвать — я повинуюсь вам.

Но никогда, никто — чтоб вам ни говорили —

Не будет так любить, так обожать Люсили.

Люсиль.

Но если любим мы, должны мы быть добрей

И не спешить судить и обвинять людей.

Эраст.

Нет, если любим мы, в отчаянье ревнивом

Мы можем страстным быть охвачены порывом.

Нет, если любим мы, разлука нам страшней,

Чем даже смерть сама, а вы стремитесь к ней.

Люсиль.

Но ревность все ж должна не забывать почтенья.

Эраст.

К вине из-за любви должно быть снисхожденье.

Люсиль.

Нет, истинная страсть, как видно, вам чужда.

Эраст.

Нет, не любили вы Эраста никогда.

Люсиль.

Увы! До этого вам очень мало дела.

Быть может, я на жизнь иначе бы глядела,

Когда б действительность… Но что тут толковать?

Я мыслей вам своих не вправе открывать.

Эраст.

Но почему?

Люсиль.               Затем, что это неуместно.

Мы порываем ведь, как вам уже известно.

Эраст.

Мы порываем?

Люсиль.               Да! У вас сомненье есть?

Эраст.

Приятно это вам, как радостная весть?

212

Люсиль.

Мне? Так же как и вам.

Эраст.                               Как мне?

Люсиль.                                      Да, без сомненья.

Не мне ж выказывать пристало сожаленье.

Эраст.

Но вы, жестокая, сказали мне «прости».

Люсиль.

Я? Я? Да на разрыв спешили вы пойти!

Эраст.

Но этим радость лишь хотел я вам доставить.

Люсиль.

Нет, самому себе. К чему теперь лукавить?

Эраст.

А если б сердце вновь рвалось в свою тюрьму,

Как высшей милости, моля простить ему?

Люсиль.

Не надо умолять — боюсь я этой просьбы,

Чтоб слишком вам легко прощенье не далось бы.

Эраст.

Достаточно легко его нельзя мне дать,

Как скоро б ни было… О, я не в силах ждать!

Молю смиренно вас! Подобной страсти сила,

Подобная любовь бессмертье заслужила.

Что вы ответите на стон сердечный мой?

Люсиль.

Что?.. Можете меня вы проводить домой.

Эраст и Люсиль уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Гро-Рене, Маринета.

 

Маринета. Как бесхарактерна!

Гро-Рене.                                  О, как безвольны оба!

213

Маринета.

Краснею за нее.

Гро-Рене.                       Меня задушит злоба.

Ты не воображай, что я такой простак!

Маринета.

Не вздумай только ты, что я поддамся так!

Гро-Рене.

Да сунься ты ко мне поближе, попытай-ка!

Маринета.

Ты спутал, милый мой, я — не моя хозяйка.

Смотрите на него — подумаешь, небось,

Красавец! Так хорош, что лучше не нашлось!

Мне чувствовать любовь вот к этой глупой роже?

Мне бегать за тобой? Ну нет! Себе дороже!

Такие не для вас.

Гро-Рене.                       Ах, вот как! Ну постой!

Теперь уж разговор пойдет у нас простой.

На, вот тебе твой бант и ленточки обратно.

Прикосновенье их и то мне неприятно.

Маринета.

Тебе презрением я также отплачу

И от тебя беречь подарков не хочу.

Подарки тоже!.. На, бери. Булавок пачка.

Гро-Рене.

А вот тебе твой нож. Подумаешь, подачка!

Уверен, что тебе он стоил два гроша.

Маринета.

Вот ножницы и цепь. Куда как хороша!

Гро-Рене.

На, получай еще кусок вчерашний сыра.

Не сохраню его за все богатства мира.

Похлебки, жаль, твоей вернуть я не могу.

Маринета.

Нет писем здесь при мне, но я их все сожгу.

Все, до последнего,— в огонь, без сожаленья!

Гро-Рене.

Иное для твоих найду употребленье.

214

Маринета.

Смотри не приходи просить меня опять.

Гро-Рене.

Постой-ка. Мы должны соломинку сломать

В залог, что никогда не прекратится ссора.

Так принято везде — скрепленье договора.

Не строй же глазок мне. Ты слышишь? Я сердит!

Маринета.

И так в волненье я, а он еще глядит!

Гро-Рене.

Ломай, тогда нельзя уж будет на попятный.

Ломай! Смеешься ты? Вот это непонятно!

Маринета.

Да ты меня смешишь!

Гро-Рене.                                   Смеется! Эк ее!

Куда девалося все бешенство мое?

Ну что ж, так мы порвем?

Маринета.                                 Как ты.

Гро-Рене.                                               Как ты.

Маринета.                                                        Как знаешь.

Гро-Рене.

Ужель мою любовь навек ты отклоняешь?

Маринета. Как хочешь.

Гро-Рене.                                   Нет, как ты. Скажи!

Маринета.                                                        Нет, не скажу.

Гро-Рене. Ни я.

Маринета.         Ни я.

Гро-Рене.                       Ни я.

Маринета.                                 И слово я сдержу.

Гро-Рене.

Э, бросим глупости! На что это похоже?

Дай руку! Я простил.

Маринета.                     И я простила тоже.

Гро-Рене.

О боже! При тебе сейчас же я размяк.

Маринета

О, как я при тебе глупею, мой толстяк!

215

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

 

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Маскариль один.

 

Маскариль.

«Лишь ночь над городом раскинет покрывало,

Хочу к Люсили я проникнуть, как бывало.

Ступай и приготовь фонарь мне потайной,

Оружье забери, пойдешь и ты со мной».

А мне послышалось, скажу вам непритворно:

«Ступай, возьми узду и вешайся проворно».

Пожалуйте сюда, любезный мой патрон!

Я приказаньем так был вашим изумлен,

Что прямо онемел, язык прилип к гортани.

Теперь же, не страшась несправедливой брани,

Готов я рассуждать спокойно обо всем.

Поговоримте же. «Так решено: тайком

Хотите нынче в ночь пробраться вы к Люсили?» —

«Да, Маскариль, хочу».— «А вы сообразили,

Кто поступает так?» — «Влюбленные». — «Ничуть!

Глупцы, которым жизнь не дорога отнюдь». —

«Ты знаешь, почему так нужно?» — «Почему же?» —

«Люсиль разгневана ужасно».— «Ей же хуже!» —

«Но мне любовь велит упасть к ее ногам». —

«Любовь болтает зря. Кто поручится нам,

Что нас не будет ждать за это все расплата,

Месть гневного отца, соперника иль брата?» —

«Ты думаешь, они злоумышляют месть?» —

216

«Конечно, думаю. Что на рожон нам лезть?

Соперник всех страшней».— «Оставь свои советы;

Ты, верно, позабыл про наши пистолеты.

Ведь драться можем мы и отразить врага». —

«Так. Этого и ждал покорный ваш слуга.

Я — драться? Вот уж нет! На это я не годен,

С отважным рыцарем Роландом я не сходен.

Я слишком мил себе, и стоит вспомнить мне,

Что стали дюймов двух достаточно вполне,

Чтоб сразу предо мной отверзлись двери гроба,

Как странная меня охватывает злоба». —

«От головы до ног вооружишься ты». —

«Тем хуже. Будет мне трудней удрать в кусты.

К тому жив панцире найти возможно щелку,

Чтоб острие копья просунуть втихомолку». —

«Знать, трусом ты прослыть желаешь, Маскариль!»

«Лишь быть бы живу мне, все остальное — гиль.

За четверых меня считайте за едою,

В сраженье же — я нуль, я этого не скрою.

Быть может, в лучший мир вас и влечет душа,

По мне ж, земная жизнь довольна хороша,

И мне расстаться с ней нисколько не угодно.

Вы, право, можете одни глупить свободно».

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Маскариль, Валер.

 

Валер.

О, как сегодня день томительно ползет!

Феб словно позабыл покинуть небосвод,

И к золотым вратам подземного чертога,

Я вижу, так еще длинна его дорога!

Сдается, никогда не кончит он пути

И медлит, чтоб меня совсем с ума свести.

Маскариль.

К чему ж, подумаешь, стремитесь так поспешно?

217

Чтоб ощупью врага найти во тьме кромешной!

Вы видите, Люсиль вас не желает знать.

Валер.

Довольно, Маскариль, напрасно слов не трать.

Когда б ждала меня смертельная опасность,

Я все же к ней пойду и приведу все в ясность.

Мне страшен гнев ее, и я его смягчу,

Иначе я умру. Конец! Я так хочу.

Маскариль.

Пусть так, но вот беда: ведь вам придется тайно

Пробраться к ней?

Валер.                               Ну да!

Маскариль.                              Боюсь я чрезвычайно

Вам быть помехой.

Валер.                               Что?

Маскариль.                              Да. Кашель вдруг напал.

(Кашляет.) Услышат кашель мой — и весь ваш план пропал.

Мое присутствие вам будет только вредно.

Валер.

Прими лакричный сок — и все пройдет бесследно.

Маскариль.

Нет, сударь, я боюсь, так скоро не пройдет.

Я был бы очень рад ваш разделить поход,

Но, право, весь дрожу от мысли я единой,

Что мог бы послужить вам бедствия причиной,

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Те же и Ла Рапьер.

 

Ла Рапьер.

Привет вам, сударь мой! Имел я нынче весть,

Что против вас Эраст злоумышляет месть,

Альбер же говорит, разгневанный изрядно,

Что вашего слугу велит избить нещадно.

218

Маскариль.

Меня? При чем же я? Кого в беду вовлек?

За что меня избить — мне прямо невдомек.

Ужель священный долг — спрошу в высоком стиле —

Хранить всех девственниц лежит на Маскариле?

Могу ль им, бедный, я мешать любиться всласть?

И над соблазнами имею ли я власть?

Валер.

Значенье придавать не стоит пустословью,

И, как бы ни был он одушевлен любовью,

Эрасту справиться не так легко со мной.

Ла Рапьер.

Позвольте, может быть, служить вам, сударь мой?

Вы знаете, что я всегда готов на дело.

Валер.

О сударь мой! Я вам признателен всецело.

Ла Рапьер.

Еще двоих друзей представить вам могу:

Они помогут вам противостать врагу.

В подобных случаях они весьма полезны.

Маскариль.

Берите, сударь, их.

Валер.                               Вы слишком уж любезны.

Ла Рапьер.

Тут был бы бедный Жиль для нас незаменим,

Не приключись такой прискорбный случай с ним…

Ах, сударь, жаль его! Ведь при таком безлюдье…

Вы слышали, что с ним сыграло правосудье?

Как Цезарь, умер он: средь жесточайших мук,

Как ни пытал палач, хотя бы слово, звук!

Валер.

Да, мы должны жалеть людей такого сорта.

Но я благодарю, не нужно мне эскорта.

Ла Рапьер.

О, как угодно вам! Вы предупреждены,

Что нападения теперь вы ждать должны

 

219

Валер.

Я не боюсь его и только тем отвечу,

Что сам противнику пойду сейчас навстречу.

Пройду весь город я, но разыщу его

В сопровождении лакея одного.

 

Лa Рапьер уходит.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Маскариль, Валер.

 

Маскариль.

Вы, сударь, искушать хотите провиденье?

О смелость! Видите? Грозит вам нападенье!

Валер.

Куда ты все глядишь?

Маскариль.                   Куда гляжу? Вопрос!

Вот с этой стороны побои чует нос.

К чему на улице торчать нам по-пустому?

Примите мой совет: поближе, сударь, к дому,

Запремся у себя…

Валер.

Подобной низости ты мне не предлагай.

Ну-ну, иди за мной и слов не трать напрасно!

Маскариль.

Мой добрый господин! Увы! Ведь жизнь прекрасна,

А умирают раз — и уж на долгий срок.

Валер.

Один лишь звук еще — задам тебе урок…

Аскань идет. Уйдем. Пускай без принужденья

Он выяснит свое в дальнейшем поведенье.

Пойдем пока домой. Что надо, приготовь

На случай встречи с тем.

Маскариль.                              Будь проклята любовь!

220

Будь прокляты и вы, негодницы пустые!

Сначала нагрешат, а там глядят в святые.

 

Валер и Маскариль уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Аскань, Фрозина.

 

Аскань.

Фрозина! Правда ли? А может быть, я сплю?

О, расскажите мне подробно все, молю!

Фрозина.

Не торопитесь так. Теперь, своим порядком,

Не будет и конца рассказам и догадкам,

И вам подробности успеют надоесть.

Скажу вам главное, что в этом деле есть.

Итак, был нужен сын, иначе состоянья

Лишился бы Альбер по смыслу завещанья,

Но вас произвела на свет его жена,

И все разрушила мечты его она.

Тогда Альбер решил: другого нет исхода,

И он исправит сам, что сделала природа.

Тут бедную одну уговорил он мать

Ребенка-мальчика ему совсем отдать:

Он ясно доказал той женщине, Инесе,

Что это будет все в ее же интересе.

Своею дочерью она вас назвала

И матери моей кормить вас отдала.

Альбер уехал тут. Прошло уже полгода,

И вышли новые дела такого рода:

Скончался мальчик тот. Тогда обратно взять

Решила вас к себе родная ваша мать.

Боясь отца, она замену эту скрыла,

Сказав, что дочь его взяла у них могила.

Инеса это все скрывала до сих пор,

221

Зачем и почему — другой уж разговор

(Тут выгоду свою, не вашу соблюдала).

Я толку от нее совсем не ожидала,

Но попыталась все ж: попытка ведь не грех.

И неожиданно полнейший вдруг успех!

Теперь, мой друг, для вас минули все печали —

Мы обе с нею все Альберу рассказали.

Письмо жены его мы отдали ему.

Не стану повторять, как, что и почему.

Но мы уладили все дело постепенно.

Мы доказать ему успели несомненно,

Что с Полидором мир полезен для него…

Ну, коротко скажу, добились мы того,

Что рад он, как отец вновь обретенной дочки,

Желанный брак скрепить без всякой проволочки.

Аскань.

Фрозина! К счастью вы мне открыли путь!

Чем мне вам отплатить, как это вам вернуть?

Фрозина.

Сияет наш старик, и шутит, и хохочет,

И тайну скрыть пока он от Валера хочет.

 

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

 

Те же и Полидор.

 

Полидор.

Приблизьтесь, дочь моя,— так вас назвать я рад.

Я знаю, что скрывал доселе ваш наряд.

Вы прощены вполне: вы поступили смело,

Но мило и умно вы повели все дело.

И счастлив будет сын — сомненья в этом нет, —

Когда узнает он своей любви предмет.

Вам прямо нет цены — готов я в том признаться…

Но вот и он. Над ним должны мы посмеяться.

Зовите всех своих, пускай идут сюда.

222

Аскань.

Повиноваться вам мой первый долг всегда.

 

Аскань и Фрозина уходят.

 

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

 

Полидор, Валер, Маскариль.

 

Маскариль (Валеру).

Поверьте, сударь мой, что сны бывают вещи.

Сегодня снились мне пророческие вещи:

Все бисер сыпался — я будто не сберу —

Да яйца битые, а это не к добру.

Валер.

Презренный трус!

Полидор.

Валер! Готовится сраженье.

Имей в виду: твое опасно положенье,

Противник твой силен.

Маскариль.

И ни души кругом,

Чтоб людям помешать в безумии таком!

Тут дело не во мне, но, сударь, если сына

Лишит навеки вас жестокая судьбина,

Я в том не виноват.

Полидор.

Я этим не смущен —

Пусть здесь же и при мне свой долг исполнит он.

Маскариль.

Бесчувственный отец!

Валер.                               Нет, батюшка, без лести —

Подобные слова вам служат только к чести.

Хоть оскорбил я вас и справедлив ваш гнев,

Что так я поступил, совет отца презрев, —

223

Природа верх взяла над чувством оскорбленья.

Отцовская любовь несет мне подкрепленье.

Я вас благодарю, особенно ценя,

Что, на ваш взгляд, Эраст не страшен для меня.

Полидор.

Эраст! Ах, не в его теперь угрозах дело,

И обстоятельство иное подоспело.

Бежать немыслимо, а, вызовом грозя,

Противник злейший ждет.

Маскариль.                              На мир пойти нельзя?

Валер.

Бежать? Избави бог! Но кто ж противник новый?

Полидор.

Аскань!

Валер.                   Аскань?

Полидор.                        Он сам, отмстить тебе готовый.

Валер.

Аскань? Он в дружбе мне клялся́ до этих пор.

Полидор.

Ну вот!.. С тобой одним вести он хочет спор,

И явится сюда он очень скоро с целью

Так или и́наче решить ваш спор дуэлью.

Маскариль.

Вот славный человек! Привычка мне мила —

Не впутывать других в семейные дела.

Полидор.

Он предъявил тебе в обмане обвиненье,

Понятно стало мне вполне его волненье.

Альбер и я — на том решили мы стоять,

Что вызов от него обязан ты принять

Здесь, на глазах у всех, сейчас, без промедленья,

По точным правилам, отнюдь без отступленья.

224

Валер.

Отец мой, а Люсиль все ожесточена…

Полидор.

С Эрастом, милый сын, она обручена.

Чтоб доказать, как ложь твоя ее порочит,

Венчаться при тебе она сегодня хочет.

Валер.

Бесстыдство низкое! Мой бог! Ужель она

Лишилась совести, и чести, и ума?

 

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

 

Те же, Альбер, Люсиль и Эраст.

 

Альбер.

Ну что противники? Предупредить успели?

Наш будет здесь сейчас. Готов ли ваш к дуэли?

Валер. О да, вполне готов, сотру я свой позор,

Хоть колебался я еще до этих пор.

Не страх перед врагом — остаток уваженья

Причиной был тому. Довольно униженья!

Терпенье кончилось, я слишком оскорблен…

Ну где ж противник мой? Пускай не медлит он!

Коварству низкому такому нет названья,

И жаждет отомстить любовь в негодованье.

(К Люсиль.)

О нет, не думайте, что все люблю я вас!

Пылает ненависть, а жар любви угас.

Когда же ваш позор открою я публично,

Преступный видеть брак мне будет безразлично.

Но этого, Люсиль, не ждал я никогда.

Поверить страшно мне! Лишились вы стыда,

И лучше б умереть вам было от позора.

225

Люсиль.

Я, верно б, умерла от вашего укора,

Когда б не знала я, что за меня отмстят…

Вот к вам идет Аскань, мой смелый юный брат

Не сомневаюсь я ничуть в его удаче.

Да, он заставит вас заговорить иначе,

И без труда притом.

 

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

 

Те же, Аскань, Фрозина, Полидор, Маринета, Гро-Рене.

 

Валер.

Не быть тому вовек,

Явись помочь ему хоть двадцать человек.

Мне жаль, что за сестру вступился он такую,

Но разъяснить его ошибку не рискую.

Коль хочет драться он, отвечу я ему,

А кстати вызов ваш, любезный мой, приму.

Эраст.

Нет, это все Аскань взял на себя всецело,

И отстраняюсь я, оставив это дело.

Валер.

Да, осторожным быть, пожалуй, и не грех,

Но все же…

Эраст.                   Он один ответит вам за всех.

Валер. Он? Он?..

Полидор.            Не ошибусь, скажу тебе заране:

Еще не знаешь ты всех странностей Асканя.

226

Альбер.

Не знает, но узнать ему легко вполне.

Валер.

Пускай же он скорей докажет это мне.

Маринета.

Как? На глазах у всех?

Гро-Рене.

Нет, это непристойно.

Валер.

Насмешки выносить не стану я спокойно.

Смотрите, голову кому-нибудь пробью!

Аскань.

Нет-нет, выказывать не стану власть мою,

И в этом случае, где все равно мне милы,

Увидят слабости моей пример, не силы.

Не относитесь же ко мне вы, как к врагу:

Нет, гнева против вас иметь я не могу.

Так небом суждено, чтоб вы здесь победили,

Чтоб вашею рукой убит был брат Люсили.

Не то что мощь свою пред вами восхвалять —

Аскань готов сам вас о смерти умолять,

Когда бы эта смерть могла своею властью

Открыть вам светлый путь к спокойствию и счастью

И пред лицом людей в супруги дать вам ту,

Кто в сердце уж давно хранит о том мечту.

Валер.

Нет-нет, хотя б весь мир молил меня об этом —

Коварство низкое…

Аскань.

Но перед целым светом

Я поклянусь, Валер, что вам она верна

И сердце чистое хранит для вас она.

Безумна страсть ее, невинна добродетель.

Спросите батюшку — он этому свидетель.

Полидор.

Да-да, мой милый сын. Мы шутку прекратим,

227

Положим мы конец мучениям твоим.

Вот та, с кем связан ты любовью и обетом;

Не сразу ты ее узнаешь в платье этом

Из-за семейных дел скрывали с детских лет,

Что девушка она, и был обманут свет,

Но молодой любви таинственная сила

Первоначальные все планы изменила.

Да не смотри же так — я больше не шучу

И правду наконец открыть тебе хочу

Ну, словом, с ней тебя — под именем Люсили —

Все клятвы верности в ночи соединили.

Никто не знал о том, и вот что с этих пор

Посеяло меж вас смятенье и раздор.

Асканя больше нет — пред нами Доротея,

Вы можете любить друг друга не краснея.

Теперь ваш тайный брак мы заново скрепим.

Альбер.

И вот она, дуэль — с противником таким, —

Которая должна смыть ваше униженье;

Такой — не запретит закона повеленье.

Полидор.

Вполне понятно мне, как ты смущен теперь,

Но колебанию здесь места нет, поверь.

Валер.

Нет-нет. Противиться не думаю нимало.

Конечно, этим всем я был смущен сначала,

Конечно, изумлен, но более — польщен.

Любовь, волнение и радость — точно сон.

Ужели этот взор…

Альбер.                            Валер! В такой одежде

Ей странно слушать вас. Пускай изменит прежде

Наряд и явится в девической красе.

Пойдем, подробности узнаете вы все.

Валер.

Простите мне, Люсиль. В невольном заблужденье…

228

Люсиль.

Прощается легко такое оскорбленье.

Альбер.

Прошу, отправимся ко мне сначала в дом:

Там на досуге мы любезничать начнем.

Эраст.

Но позабыли мы средь мирных разговоров,

Что все еще предмет остался для раздоров.

Счастливо излечен сердечный наш недуг,

Но Маринета здесь и двое наших слуг.

Кого же одарит она своей любовью?

Им это разрешить необходимо кровью.

Маскариль.

Ну нет, простите! Кровь мне самому нужна.

За толстяка Рене пускай идет она.

Красотка милая! С твоим знаком я нравом,

Не будет брак служить препятствием забавам.

Маринета.

Не думаешь ли ты, что будешь мне дружком?

Нет! Муж — куда ни шло! Какого мы найдем,

Такого и берем, пусть будет безобидный,

Но уж поклонник-то обязан быть завидный.

Гро-Рене.

Постой! Как женимся — тебе совет я дам:

Отнюдь любезников не допускать к дверям.

Маскариль.

Как! Только для себя намерен ты жениться?

Гро-Рене.

Да-с, за моей женой прошу не волочиться.

Маскариль.

Эх, успокоишься ты быстро, милый кум,

Не станешь поднимать из-за пустого шум.

Да, тот, кто до венца ревнует очень бурно,

Потом под башмаком жены живет недурно.

Маринета.

Не бойся ничего, мой милый муженек.

229

Любезности пойдут любезникам не впрок —

Тебе рассказывать все откровенно буду.

Маскариль.

Скажите, как мне тут не подивиться чуду?

Мужей в наперсниках я видеть не привык!

Маринета.

Ну ты, туз пиковый! Попридержи язык.

Альбер.

Я в третий раз прошу под кров гостеприимный

Беседу продолжать с приятностью взаимной.

ПРЕДИСЛОВИЕ1

 

Странное дело: человека печатают без его согласия! По-моему, это высшая несправедливость; я готов простить любое другое насилие, только не это.

Я вовсе не собираюсь разыгрывать роль скромного автора и не за страх, а за совесть обливать презрением собственную комедию. Я бы ни с того ни с сего оскорбил весь Париж, обвинив его в том, что он аплодировал какой-то чепухе. Коль скоро публика является верховным судьей такого рода произведений, с моей стороны было бы дерзостью опорочить ее приговор. И будь я даже самого худшего мнения о своих Смешных жеманницах до появления их на сцене, теперь я должен был бы увериться в том, что они чего-нибудь да стоят, раз столько человек одновременно их похвалило. Но коль скоро значительною частью достоинств, найденных зрителями, моя комедия обязана мимике и интонациям актеров, я побоялся лишить ее этих украшений; я полагал, что успех, который она имела во время представления, достаточен и что им вполне можно удовлетвориться. Повторяю, я решил показывать ее только при свечах чтобы не подавать кому-либо повода вспомнить известную пословицу; мне не хотелось чтобы она перепорхнула из Бурбонского театра в галерею Суда. Все же я не смог этого избежать и к вящему своему огорчению увидел копию пьесы в руках книгопродавцев, а при ней — привилегию, добытую нахрапом. Я мог сколько душе угодно восклицать: «О времена! о нравы!» — мне ясно доказали, что я должен либо печататься, либо затеять тяжбу, а последнее зло еще горше первого. Итак, надо покориться судьбе и дать согласие на то, что все равно не преминули бы сделать и без моего позволения.

232

Боже милостивый! Сколь затруднителен выпуск книги в свет, и как неопытен автор, впервые печатающийся! Если бы мне дали хоть немного времени, я успел бы позаботиться о себе и принял бы все меры предосторожности, которые господа писатели (отныне мои собратья) принимают в подобных случаях. Не говоря уже о том, что в покровители своего творения я взял бы какого-нибудь вельможу, щедрость коего я попытался бы искусить цветистым посвящением, я бы еще потщился составить прекрасное и высокоученое предисловие: у меня нет недостатка в книгах, которые снабдили бы меня всем, что можно в ученом стиле сказать о трагедии и комедии, об этимологии их названий, об их происхождении, сущности и т. д. Я поговорил бы кой с кем из моих друзей, которые для препоручения публике моей пьесы не отказали бы мне ни во французских, ни в латинских стихотворениях. Есть у меня и такие, которые восхвалили бы меня по-гречески; ведь ни для кого не тайна, что греческая похвала в начале книги обладает чудодейственной силой. Но меня выпускают в свет, не дав мне времени оглядеться, и я даже не могу добиться права сказать несколько слов, почему я выбрал именно этот сюжет для своей комедии. А между тем я хотел бы подчеркнуть, что она нигде не переступает границ сатиры пристойной и дозволенной; что наипохвальнейшие поступки подвергаются опасности подражания со стороны неумелых обезьян, которые вызывают смех; что скверные пародии на все, что есть самого совершенного, во все времена составляли материал для комедии и что по той же причине истинно ученые и истинно мужественные люди еще ни разу не были в обиде на комедийного Доктора или Капитана, равно как судьи, князья и короли не оскорблялись, видя, как Тривелин или другой лицедей выставляет в смешном виде судью, князя или короля. Точно так же истинные жеманницы напрасно вздумали бы обижаться, когда высмеивают их смешных и неловких подражательниц. Но, как я уже сказал, мне не дают вздохнуть, и г-н де Люин собирается немедля отдать меня в переплет. Ну, в добрый час, раз уж на то воля божья!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

ГОРЖИБЮС

почтенный горожанин.

 

            МАДЛОН — дочь Горжибюса

 

            КАТО — племянница Горжибюса

} жеманницы.

 

            ЛАГРАНЖ

 

            ДЮКРУАЗИ

} отвергнутые поклонники.

 

МАРОТТА

служанка жеманниц.

 

АЛЬМАНЗОР

лакей жеманниц.

 

МАСКАРИЛЬ

слуга Лагранжа.

 

ЖОДЛЕ

слуга Дюкруази.

 

ДВА НОСИЛЬЩИКА

с портшезом.

 

            ЛЮСИЛЬ

 

            СЕЛИМЕНА

} соседки.

 

СКРИПАЧИ.

 

НАЕМНЫЕ ДРАЧУНЫ.

 

Действие происходит в Париже, в доне Горжибюса.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

 

Лагранж, Дюкруази.

 

Дюкруази. Господин Лагранж!

Лагранж. К вашим услугам.

Дюкруази. А ну-ка, поглядите на меня, только прошу не смеяться.

Лагранж. Что вам угодно?

Дюкруази. Какого вы мнения о нашем визите? Много ли им вы довольны?

Лагранж. Я бы желал слышать ваше мнение. Довольны ли им вы?

Дюкруази. Откровенно говоря, не очень.

Лагранж. Я, признаюсь, глубоко возмущен. Помилуйте! Какие-то чванливые провинциалки жеманятся сверх всякой меры, обходятся свысока с порядочными людьми! Как это они еще догадались предложить нам кресла! И позволительно ли в нашем присутствии все время перешептываться, зевать, протирать глаза, поминутно спрашивать: «А который теперь час?» И на все вопросы ответ один: «да» или «нет»! Согласитесь, что, будь мы самыми ничтожными людьми на свете, и тогда нельзя было бы нам оказать худший прием, не так ли?

Дюкруази. Полноте! Вы уж не в меру чувствительны!

Лагранж. И точно, чувствителен. Настолько чувствителен, что хочу проучить этих девиц за дерзость. Я догадываюсь, почему они нами пренебрегают. Духом жеманства заражен не только Париж, но и провинция, и наши вертушки пропитаны им насквозь. Короче говоря, эти девицы представляют собой смесь жеманства с кокетством. Я понял, как удостоиться их благосклонности. Доверьтесь мне, и мы сыграем с ними такую шутку, что жеманницы сразу поймут, как они глупы, и научатся лучше разбираться в людях.

235

Дюкруази. А в чем состоит шутка?

Лагранж. Маскариль, мой слуга, слывет острословом; в наше время нет ничего легче как прослыть острословом. У этого сумасброда мания строить из себя важного господина. Он воображает, что у него изящные манеры, он кропает стишки, а других слуг презирает и зовет их не иначе как скотами.

Дюкруази. Ну-ну, говорите! Что вы придумали?

Лагранж. Что я придумал? Вот видите ли… Нет, лучше поговорим об этом в другом месте.

 

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

 

Те же и Горжибюс.

 

Горжибюс. Ну что? Виделись вы с моей племянницей и дочкой? Дело идет на лад? Объяснились?

Лагранж. Спрашивайте об этом у них, а не у нас. Нам же остается только покорно поблагодарить вас за оказанную нам честь и уверить вас в нашей неизменной преданности.

Дюкруази. В нашей неизменной преданности.

 

Лагранж и Дюкруази уходят.

 

Горжибюс (один). Те-те-те! Что-то они не очень довольны. Что за причина? Надобно разузнать. Эй!

 

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

 

Горжибюс, Маротта.

 

Маротта. Что прикажете, сударь?

Горжибюс. Где твои госпожи?

Маротта. У себя.

Горжибюс. Чем они заняты?

Маротта. Губной помадой.

Горжибюс. Довольно им помадиться. Позови-ка их сюда.

 

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

 

Горжибюс один.

 

Горжибюс. Негодницы со своей помадой, ей-ей, пустят меня по миру! Только и видишь, что яичные белки, девичье молоко и разные

236

разности, — ума не приложу, на что им вся эта дрянь? За то время, что мы в Париже, они извели на сало по крайней мере дюжину поросят, а бараньими ножками, которые у них невесть на что идут, можно было бы прокормить четырех слуг

 

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

 

Горжибюс, Мадлон, Като.

 

Горжибюс. Нечего сказать, стоит изводить столько добра на то, чтобы вылоснить себе рожу! Скажите-ка лучше, как вы обошлись с этими господами? Отчего они ушли с такими надутыми лицами? Я же вам сказал, что прочу их вам в мужья, и велел принять как можно любезнее.

Мадлон. Помилуйте, отец! Как могли мы любезно отнестись к неучтивцам, которые с нами так невежливо обошлись?

Като. Ах, дядюшка! Неужели хоть сколько-нибудь рассудительная девушка может примириться с их дурными манерами?

Горжибюс. А чем же они вам не угодили?

Мадлон. Хороша тонкость обращения! Начинать прямо с законного брака!

Горжибюс. С чего же прикажешь начать? С незаконного сожительства? Разве их поведение не лестно как для вас обеих, так и для меня? Что же может быть приятнее? Уж если они предлагают священные узы, стало быть, у них намерения честные.

Мадлон. Фи, отец! Что вы говорите? Это такое мещанство! Мне стыдно за вас,— вам необходимо хоть немного поучиться хорошему тону.

Горжибюс. Не желаю я подлаживаться под ваш тон. Сказано тебе: брак есть установление священное, и кто сразу же предлагает руку и сердце, тот, стало бы