Жан-Люк ЛАГАРС

Я БЫЛА В ДОМЕ И ЖДАЛА ЧТОБ ДОЖДЬ ПРИШЕЛ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Самая старшая

Мать

Старшая

Вторая

Самая младшая

Старшая

Я была в доме и ждала чтоб дождь пришел.

Смотрела в небо как всегда, как делала всегда.

Смотрела в небо и еще на землю, спускающуюся постепенно и удаляющуюся от дома, на дорогу, уходящую за выступ леса, там.

Смотрела, и был вечер, я всегда смотрю по вечерам, всегда по вечерам стою допоздна на пороге двери и смотрю.

Я была там, стояла, как всегда, как это было, наверное, всю жизнь.

Я была там, стояла и ждала, чтоб дождь пришел, и пролился на землю, на поле и на лес, и успокоил нас.

Я ждала.

Как будто бы я не всегда ждала?

(А в голове своей еще я думала вот что: как будто бы я не всегда ждала? И улыбнулась вдруг, себя увидела такой.)

Смотрела на дорогу, думала, как думается часто вечерами стоя на пороге, ожидая, чтобы дождь пришел,

думала о годах, что прожили мы здесь, о всех годах,

что все мы, вы и я, все пятеро, как мы всегда и так всегда, я думала

о всех годах, что прожили мы и что потеряли, потеряли,

о всех годах, что провели мы в ожидании, его, младшего брата, как он ушел, как он сбежал, как он нас бросил,

с тех пор как его выгнал наш отец,

сегодня, именно сегодня, думала об этом, именно в этот день, я думала об этом,

все эти годы, что мы потеряли без движения и в ожидании, так вот,

(и здесь возможно снова я стала улыбаться над собой, видя себя вот так, себя так представляя, и эта вот улыбка над собой меня довела до грани слез, и перейти ее я побоялась)

все эти годы, что мы прожили в ожидании и потеряли, не занимаясь ничем кроме ожидания,

и не могли добиться ничего и никогда и не было другой цели кроме этой,

и я мечтала именно в тот день, да, о времени что я могла бы провести вдали отсюда, ну хотя бы,

убежать,

о времени что я могла бы провести в жизни иной, мире ином, что я себе вообразила,

одна, без вас, без остальных, да, без вас, остальных об этом времени, что я могла прожить иначе, проще, не ожидая, не ожидая более, в движении.

Ждала дождя, надеялась, что он придет,

ждала, как, в общем, я ждала всегда, ждала и его увидала,

ждала и вот увидела его, младшего брата, на дороге, идущим к дому, я ждала, ни на что не надеясь, и увидела, что он вернулся, я ждала, как я ждала всегда, уж столько лет, ни на что не надеясь, и именно в мгновение прихода вечера, в это мгновение он появился, я его увидала.

Машина останавливается, и он проходит последние десятки метров, на плече мешок, идет ко мне.

Смотрю, как он идет ко мне, ко мне и к дому. На него смотрю.

Не двигаюсь, но убеждена что это будет он, что это он,

он возвращается домой так много лет спустя, именно так, мы всегда думали что он вернется так без предупреждения без предостережения, и вот он делал что я думала, что мы предполагали.

Он смотрел вперед и шел спокойно не спеша меня не замечая вроде,

его, младшего брата, ради которого я так ждала и растеряла жизнь

— да, я растеряла ее, я больше в этом не сомневаюсь, и так бессмысленно, теперь я это знаю, я ее растеряла —

его, младшего брата, вернувшегося со своих сражений, я увидала, наконец и ничего во мне не изменилось,

я была удивлена своим спокойствием, ни единого крика, как я себе это представляла и как вы представляли все и всегда, что я стану кричать, что все вы станете кричать, наш вариант событий,

ни единого крика удивления или радости,

и ничего,

я видела он шел ко мне и думала, что он возвратился и не будет ничего по-другому и я ошибалась.

Решения нет.

(…)

Мать

Он спит?

Самая старшая

Я поместила его в комнате, в той самой, той же, что он был ребенком. Девочки помогли, его отнесли наверх и он заснул. Он пришел без сил, по-моему, не мог уже идти, смотрела, как он проходил последние метры, он шел к нам, словно пьяный, я этого не понимала, он был без сил и был казалось готов упасть и рухнуть.

Мать

И ничего не говорит? Тебе он ничего не говорил? Хоть слово, прежде чем опять уснуть, забыться, ни одного слова?

Мне бы хотелось, чтоб он говорил, чтоб мне чего-нибудь сказал, любой пустяк, все то же, чтоб заговорил перед тем как улечься на землю, как упасть,

мне бы хотелось звуков его речи

— «Какой я есть, и каким был всегда…» —

я пугалась, когда он становился молчаливым и нам не говорил ни слова, я пугалась что он потом уляжется, не попросив ничего, что упадет на землю, я не умею сказать, мне было плохо, начиналось удушье.

Я ошибалась, я не так себе все это представляла.

Самая старшая

В комнате у него мы оставили затворенными ставни, как всегда, чтоб пропускать днем чуть света, а ночью только свежесть.

Он в своей кровати, мы всегда берегли эту кровать, и никогда не было речи, чтоб от нее избавиться.

— Была я не права? Избавиться означало отречься от его возвращения —

комната эта была его, и мы о ней не говорили, я мыла там и убирала там бесконечно, и никогда бы мы подумать не смогли освободить ее и перекрасить. Он снова в своей комнате.

Мать

Он был вот здесь, передо мной, я на него смотрю, я жду его уже очень много лет, это не мелочь, можешь сделать вид, что ты не знала, но это не мелочь, сын, единственный мой сын, мой сын вернулся, и это не мелочь,

и для тебя все это тоже не мелочь, да и для девочек, для них, ты ведь могла их видеть с тех пор как он вернулся, с тех пор как он улегся и как спит, у себя в комнате, там наверху, ты могла их видеть, для девочек, для них это не мелочь.

Он здесь, передо мной, сколько времени я провела в ожидании этого момента, он здесь передо мной,

он изменился, черты лица пострадали, они ввалились и ужесточились, я в него смотрела, как в лицо старика, подобие странного стариковского лица или тела человека молодого, как бы ставшего лишком рано старым.

А верила ли я, что он вернется точно, обязательно, так же как и ушел?

Всегда ли я это себе представляла?

Самая старшая

Он спит, как спал когда он был ребенком. Он упал в обморок у моих ног, я сразу испугалась, что он умрет.

Я на него смотрела и сказала себе вот что: «Он спит как спал когда он был ребенком».

Странно. Мы взяли его, одна под мышки, мы видим, что так делают всегда, предполагаем, что так надо носить потерявшие сознание тела, не знаю уж, упавших наземь людей, фотографии, картины,

мы взяли его, одна под мышки, а другая ухватилась за ноги — это я схватилась за его ноги — и подняли наверх. Он стал легким, его тело исхудало, но для нас было все-таки слишком тяжело.

Непросто было.

Малышка взяла мешок, ее интересовало только это.

Мы его ей оставили.

Мать

Надо дать ему поспать подольше, я думаю, он будет долго спать и, после того как он так долго будет спать, однажды мы увидим его проснувшимся

и того что у нас не было сегодня. тотчас, что мы сегодня не получили, чего мы ждали, так ждали все эти годы,

что он вернется и тотчас переступив порог он с нами заговорит и будет нас любить и говорить нам разные вещи, именно так,

говорить нам разные вещи, которые мы так надеялись услышать,

что он узнает нас, хотя бы это, что он меня узнает и узнает вас и нам поведает о своем путешествии, о всех этих потерянных годах,

что у нас не было сегодня, здесь, в тот миг когда он переступил порог, мы это услышим наконец, не стоит мне переживать,

он пробудится, он будет спать так долго, он пробудится и даже не поймет где же он есть, и свою комнату он не узнает, придется ему сказать, нам надо будет ему объяснить,

он пробудится, совершенно верно, как пробуждался когда был ребенком, и мы увидим, как он нам расскажет о всем пережитом, какой была у него жизнь, и его странствие, все потерянные годы, они же были потеряны, сколько же потерянных лет. Он удивится.

(Она смеется.)

Мы сможем начинать жаловаться и ему делать наши милые и долгие упреки

Самая старшая

И все время, теперь, с теперешнего дня, все это время мы будем оставаться рядом с ним, со спящим, и ловить знаки, ты ведь это говоришь?

Сменять друг друга у него, и ловить знаки его пробуждения или помрачнения все более мягкого и все более медленного,

его ухода так к нам и не возвратившись, погружения в самый глубокий сон? Его смерти?

Ты хочешь, чтоб мы никогда его не покидали?

Мать

Надо его ждать, все то же самое, надо будет оставаться при нем, да.

Как мы ждали его со дня, что он ушел,

со дня когда он нас оставил чтоб возможно никогда больше не возвратиться, со дня когда его прогнал отец.

«Что могла я сделать? Вы все хотите здесь меня упрекнуть, что я не сделала ничего, не удержала ни одного и не другого, но что могла я сделать?»

Как мы ждали его здесь,

и может быть даже еще дольше, после того как умер его отец, после того как его отец умер и причины не уходить, секретные причины не уходить угасли,

как мы его ждали здесь и больше уж не верили, возможно, никто не признавался, но мы думали об этом все мы,

ты сама, ты говоришь что ты не изменилась, что ничего не могло тебя заставить изменить мнение, кто в такое поверит?

Ты сама пускалась на поводу у сомнений, ты представляла, ты это представляла, представляла что не увидишь его больше покуда сама не умрешь в свой черед,

ты сама, ты можешь притворяться, сколько хочешь, сама ты поддавалась, мало-помалу, кто же этого не видит?

И каждая об этом думала, все вы, и они все тоже,

пока мы его ждали безнадежно, совсем уже не веря, что он возвратится,

теперь же,

нам придется ждать еще

— и это не кончится никогда, я уже тоже стану старой а ты умрешь пока я снова буду ждать —

мы должны будем ждать еще чтоб он проснулся и чтоб вернулся к нам, чтоб он открыл глаза и с нами заговорил, и нам поведал о своем путешествии, наверное, это было путешествие,

мы всегда так много думали о его жизни там, он не посмеет нас разочаровать,

прекрасное и долгое путешествие, не так ли? Прекрасное и долгое путешествие и безрассудное, по всему Миру,

чтоб он проснулся и вернулся к нам и рассказал все эти годы, свою жизнь

наверное участвовал в сражениях, войнах и сражениях, нет? И побеждал, как же иначе? нет? —

чтоб он проснулся и вернулся к нам, и чтобы мы,

все,

поведали ему о наших жизнях, столь похожих и непохожих.

Надо ждать, и слушать звуки, прислушиваться и незаметно искать, пусть незаметно,

едва искать, у его постели, ловить дыхание, схватывать намеки, легчайшие намеки которые нам возвратят его к жизни,

точный миг,

точное мгновение времени, когда он был ребенком, и просыпался он, и тут же начинал распоряжаться домом, младший сын, вращать его вокруг себя, поскольку дом всегда вращался вокруг него

или ловить без толку, понемногу, так надо, ты это говоришь, ловить без толку и изводить себя,

не верю в это я, не представляю, ты не заставишь меня поверить, я не хочу кораблекрушения, его ухода, его смерти, ее ожидания,

чтоб его глаза больше не открылись и никогда ни звука,

ни намека, после стольких лет ожидания, лет, потерянных в ожидании.

«Ты так считаешь?»

Самая старшая

После стольких лет — новые годы, снова, так ты сказала? Здесь,

в доме снова ждать все там же,

без движения, на цыпочках,

ждать пробуждения этого человека, как мы ожидали бы пробуждения ребенка в комнате наверху, все мы, здесь, меняя друг друга бесконечно?

Так ты сказала?

Мать

Мы станем делать так, да, и я стану проводить все время в ожидании его пробуждения.

Мы станем делать так, и если вы не станете, не захотите больше это делать, если вот эти не захотят, и если ты, ты меня покинешь, мне не поможешь, да, я стану делать это в одиночку, останусь здесь и буду ждать одна, что же с того?

(…)

Вторая

В день его возвращения, я думаю об этом, все эти годы думала об этом, в день его возвращения

— никогда не усомнилась что он вернется —

в день его возвращения, я одену красное платье, то самое, что вы все ненавидите, и ненавидели всегда, красное платье, у меня в нем вульгарный вид девицы субботним вечером, немедленно одену красное платье, и он меня увидит, такой же как в последний раз.

Прекрасно. Он смеется.

Старшая

Когда он вошел в дверь, кладет мешок,

когда он входит в дверь, в полутьму дома, видно плохо, я вижу плохо, еле различаю,

напротив света, его видно плохо, позади свет,

я знала, будет видно плохо, и глаза, я не смогу их различить, лишь только силуэт закрывший вход, и глаза в темноте,

когда он входит в дверь и опускает мешок, моряцкий мешок, которым пользуются моряки

— я что подумала: «А видела ль я в жизни моряцкий мешок?» — подумала я —

моряцкий мешок, или мешок солдатский, такой округлый, длинный, куда вещи, подумала я, вещи никогда не удается сложить как надо,

подумала я так, и засмеялась, по-моему я еще засмеялась от этих своих мыслей, таких мелких,

(и снова, грань слез меня притягивала к себе)

когда он возвратился,

когда он наконец возвратился, я над собой смеялась, из-за внимания к мелочам, дурацкого и жуткого внимания уделяемого мелочам,

когда младший брат, этот самый, после стольких лет потерянных на ожидание,

когда младший брат, наконец, младший брат возвратился, чего наверно я всего больше ожидала в жизни, все эти годы, наконец младший брат возвратился,

я над собой смеялась,

что думала о мешке, форме и содержании,

ничего лучше не могла подумать — моряцкий мешок? или солдатский тоже? — и я из-за этого про себя смеялась,

и пока я пыталась отбросить эту мысль, дурацкую и недостойную,

ведь я ее читала недостойной, подумала я, мысль недостойна, мысль недостойна этого момента,

пришло мне, и смеялась, и наверное оттого смеялась еще больше,

еще

мне пришел в голову вопрос

— мы хотим думать о вещах благородных, вот слово, о вещах благородных, а скатываемся к мелочам, мелочам дурацким именно в час который бы хотелось считать наиважнейшим в жизни, мы думаем об этом, всегда об этом, в самые важные часы жизни —

мне еще пришел в голову вопрос, а мешок этот, здесь, у моих ног,

мешок этот, сползающий теперь с его плеча на землю, мешок этот, мешок моряцкий или мешок солдатский, не тот ли самый, что был у него в момент ухода, тот же,

и мне не удается вспомнить, я не помню, и я вся занята этим вопросом,

дурацкими мелочами, и я не права, и я смеюсь, по-моему, смеюсь, потому что я не права,

и все же от невозможности освободиться от этой мысли.

Он проходит последние шаги от дорожки до дома, проходит три ступени, ведущие в большую комнату.

Он останавливается на пороге и молчит, он смотрит внутрь комнаты удивленно.

Он смотрит удивленно, он смотрит удивленно, как смотрел, когда он был ребенком, смотрит удивленно как смотрел еще когда он уходил и когда его выгонял отец,

когда отец наш его выгнал и ему пришлось уйти, и когда он ушел, у него был уже тот удивленный взгляд.

В моменты самые жестокие и внезапные в жизни он казался удивленным,

да, удивленным, не найду другого слова, удивленным, крайне удивленным,

и удивление, казалось, для него всегда было выражением несправедливости, выражением узнавания несправедливости,

и его детское лицо в эти моменты становилось еще больше детским, я помню.

Как только, едва он вошел, он тут вот прямо перед нами и воспоминание об этом взгляде ко мне приходит и меня заставляет улыбаться, не знаю почему.

Это был он, именно он, младший брат, и он смотрел с удивлением.

Он нам не говорит ни слова, узнает комнату. Чуть улыбается. Чуть улыбается и удивляется, увидев нас, увидев внутренность дома и увидев нас.

И все.

Вторая

Я в красном платье, меня первую он видит, единственную меня видит и узнает сразу,

я в красном платье, и я думаю что именно меня он узнает быстрее всех,

смеется, я вижу, он смеется, вспоминает это платье для танцев, трудных репетиций по вечерам,

обучение,

где каждый хотел вести партнера в своем ритме, подготовку наших появлений,

смеется, словно посмеивается надо мной, и я счастлива уже что слышу его смех.

Мать

Он не смеется.

Ты не успела переодеться, бедняжка§

я вижу — ты так делаешь всегда!вижу как ты скачешь по лестнице и ищешь, ругаешься словно сапожник, и ищешь по шкафам.

Наверное ужасно засунуто, засунуто и смято красное платье выходное, вульгарное, я прямо вижу,

едва только ступив на порог он падает и теряет сознание и нам не говорит ничего, ни слова,

он падает, я едва его вижу, его взгляд, я еле-еле его вижу, лишь упавшее его тело, здесь, у моих ног. Ты тут, и я, и все мы, те самые,

ты здесь, рядом со мной, держась за руку, и ничего не успеваешь сделать, ни одного движения, ничего.

Ты смотришь.

(…)

Самая младшая

Когда он так спокойно упал, сложился, я по-моему не шевельнулась.

Я видела, он падает, и я подумала, что он упал, и все. Все мы оставались на месте. Как будто ни одна из нас не видела, что он действительно упал

или как будто мы все видели что он упал так медленно, с большим опозданием, как в замедлении, и не смогли ничего сделать, не смогли сообразить ничего сделать. Мне показалась, что он упал мягко.

Он на земле, мы смотрим, я не держу ничью руку. Я одна, чуть в стороне. Здесь.

Вторая

Все эти годы, все-таки, я вспоминала танцы,

я говорила себе, он вернется, и я пойду на танцы, как здорово, пойди узнай,

брат и сестра идущие на танцы в долину, мерзкие рожи, что на нас смотрят и глазам не верят, и никогда бы не поверили что снова его увидят, наследника мужчину, готовы спорить!

— чего мы только не слышали все эти годы! Что он умер и что он не вернется больше или что он устроил свою жизнь, заново устроил свою жизнь на другом конце Света и ему нет дела до нас до Безнадежных Идиоток его ждущих, каких мы только не слыхали оскорблений! —

мерзкие рожи смотрят на это словно на поезд, дурацки разинув рот, на брата и сестру вместе входящих в праздничный зал,

толкаются, чтоб посмеяться, и спрашивают, где она его нашла, этого своего, чужака,

и музыка играет, зеркальный шар, люблю, всегда были вкусы торговки, зеркальный шар, танцуем,

танец, я его не учила, танцую великолепно, вокруг нас пустота. Отличная пара.

Все надо мной всегда смеялись, гадости, про него говорили, я боролась, правда боролась, пришлось бороться,

вся эта ложь, насмешки про его уход, отца, что его выгнал,

презренье к нашей гордости, и жалкая история про брата, он должен возвратиться когда-нибудь, а ноги его здесь не будет, пять жалких дурочек все бесконечно ждут.

Сегодня брат здесь, и он прекрасный воин, — да что вы можете понять? — брат здесь, со мной танцует, все точно как в моем рассказе.

Смотрю на него, он упал на землю, без сил, разбитый, думаю, что с ним хотела танцевать и плевать в лица идиотов, но ничего не будет, он как труп, и на него рассчитывать нельзя.

Самая младшая

Пойдем со мной, мы будем танцевать, будет не очень здорово, немножко глупо, как две бедные некрасивые девчонки, но пойдем со мной.

(…)

Мать

Теперь все время, что он будет у себя, что он будет терять силы, таять, все время что он будет умирать,

время агонии,

все это время

— а оно продлится недели, или месяцы? — все это время, дочки, эти, дочки смогут быть в стороне, дать нам самим ухаживать за ним, заботится о нем,

дать нам его хранить, и волноваться о его дыхании, о его вздохе, за него бояться…

Самая старшая

Ты хотела оставить его себе, только себе.

Старшая

Чтоб мы ушли?

Самая молодая

Покинули его с тобой?

Мать

Не знаю. Да, можно ли просить, чтобы остальные, они тоже бы хотели быть рядом с работающей смертью, чтоб остальные отдалились и дали мне чуть одиночества?

Не знаю.

Ты понимаешь, а остальные, а вот эти, все вы и вот эти смогут ли понять?

Самая старшая

Каждая из них, и я к тому же, каждая из них желает этого. Именно то, что каждая из нас желает.

Не делить вовсе, но не пожирать друг друга, нет, не делить вовсе.

Этого ты хотела?

Мать

Всего лишь этого, да. Это не мелочь, это большая просьба.

Всего лишь этого.

В данный момент.

Они станут рвать друг друга, танцевать, искать любви, требовать и хотеть говорить с ним, чтобы он вышел из сна, они не хотят понимать,

они разрушат нашу жизнь, не думают плохого, но нам сломают жизнь, в течение дня пытаясь получить не знаю уж какую правду.

Они хотят знать тоже, ошиблись ли они, и были ли все эти годы потеряны зря. Их ужасает, посмотри на них, их ужасает эта жертва.

Самая старшая

Ты хотела всего лишь, ты этого просишь,

всего лишь хочешь, чтоб тебе оставили его. Как и любая из нас, но больше, чем другие. В одиночестве за ним смотреть.

Мать

Наверное, у меня этого не будет

Самая старшая

Нет, ведь его следовало бояться…

Самая младшая

Начали плохо.

Вторая

Ты имела мужчин?

(…)

Младшая

Мужчин? Да. К счастью. Имела ли я мужчин? Этот вопрос? Да, я имела мужчин. Мужчины меня имели. Не помню уже слов из песни, но что-то в этом роде,

я имела мужчин и мужчины меня имели…

Это было нетрудно предвидеть, я думаю. А почему ты спрашиваешь это?

Я оставалась с вами здесь, эта деревня, деревня там, и еще одна-две деревни, побольше и подальше,

все смотрят на меня, иду по дороге, точно так, как бы им этого хотелось, мелкий шаг уважаемой шлюхи,

мадмуазель учительница,

я презираю крестьян, они это все время говорят и правы, сами меня пока что уважают, приходится, я учу их тупых детишек, введение в ничто,

меня презирают и приветствуют.

Сажусь в автобус, день провожу в городе, ищу себе ботинки, так говорю, и сплю в черной и грязной комнате в гостинице с любовником чуть пресыщенным мною.

Он говорит, рассказывает о жене и детях, все они так, он продает медицинские книги по дешевой подписке.

Иногда они плачут, это что-то.

Раз в два-три месяца случайная встреча в Большой Пивной Торговцев и Приезжих, немного врем, будто мы в жизни не встречались, снова начнем любовь, назовем это так, снова начнем любовь там наверху, не говоря ни слова. Мужчин, ну да, издалека, знать их не зная.

Это хотела ты узнать?

Вторая

И хорошо? И было хорошо? Ну иногда, местами, хорошо было?

Младшая

Нет. Не знаю. Просто не знаю. Не спрашивала себя.

Так, как должно это быть. Каков бы ни был мужчина, всегда примерно одинаковая манера, те же смешные детали, на которые лучше не смотреть, носки, от них теряешь охоту, то же желание дико смеяться.

Немного тягостное удивление от ощущения нежности, иногда.

Вторая

Ты некоторых из них любила? Я это хотела спросить.

Старшая

Сожаление?

Вторая

Да, именно, сожаление…

Старшая

Нежность к себе самой, и все такое?..

Нет, не думаю. Гигиена… Гигиенист?.. Ну ладно. Не более того, не думаю.

Всегда чуть-чуть опасалась грусти, эгоистичной грусти,

удовольствия от жалоб себе самой, жалости к себе всей полнотой чувств,

сочувствия, которое потом могло бы мной тихо завладеть, все это я хотела избежать,

этого надо опасаться.

Должны быть правила и принципы.

Я поднимаюсь, когда парень еще спит, храпит, как все женатые мужчины, знают, что она, Привычная Подруга отступилась,

встаю, одеваю чулки, со вчерашнего дня на углу ванной, славный момент, уходишь от них и ничего не должна.

Рано утром буфет автовокзала — застенчивые, в увольнительной, и надо видеть! —

утром так рано так коварно оно может причинить боль,

не отпускать все время до дома, но опыт, у меня есть опыт, полное и великолепное потеря чувств, я научилась, посмеиваюсь про себя, ухожу от разочарований, ностальгии, этого всего, от счетов и итогов.

Умею обороняться.

Вторая

Что я хотела сказать,

мужчины, ну мужчины, я не знаю,

более привлекательные, постоянные. Мужчины, о ком иногда вспоминаешь. Не те, не так как у меня, чтоб жизнь другая, не моя.

Старшая

Романы? Мужчины, с кем бывают романы?

Вторая

Да-да. Романы. Мужчины, с кем могут быть романы.

Старшая

От кого будешь всегда страдать? Раз повстречаешь и больше не увидишь, будешь разыскивать среди других, тот, мимолетный, все перевернул и даже не заметил, иногда еще ловлю себя, что ненавижу потому что бросил? Равнодушного?

Тайну мою?

Вторая

Такого вот мужчину, да.

Старшая

Не знаю, нет,

Боюсь, не помню, не хочу вспоминать.

Я сама решила, или все случилось без меня, конечно, да, не знаю.

К чему мне об этом говорить, разве не должна сдаться, больше не думать? В такой вот день?

Никогда об этом не говорю?

Вторая

Нет, никогда, не слышала никогда.

Пауза.

Старшая

Да.

Слова, я мучаю учеников, эти слова, все время:

«У нее был как и у любой свой роман…»

Пауза.

А ты?

Вторая

Я? Ну я, я на такие вопросы не отвечаю.

Они, возможно, смеются.

(…)

Самая младшая

Я была маленькой, когда он ушел,

всегда была довольно маленькой, ребенком, девчонкой,

ребенком незначительным у себя в закутке.

Со мною не считались, я говорю, я это помню, со мною не считались. И никогда почти что, скажите-ка что неправда, все из-за вас, и никогда по-настоящему со мной не считались.

Не знаю.

Когда он ушел, покинул, бросил в нашей печальной доле, оставил дом без надежды, так говорится, без надежды возврата,

когда ушел, на меня не обратили внимания, не помню никогда, чтобы обращали, а тот в день еще меньше чем в другие,

а в тот день еще больше чем в другие,

а в тот день еще больше чем в другие,

когда ушел, помню прекрасно никто не вспомнил обо мне.

Когда отец его прогнал, и выставил за дверь,

вы никогда этого не говорите, храните тайну, думаете, это тайна,

долгие годы вы шушукались, чтоб я не слышала, чуть до убийства не доходило, когда входила, все ваша тайна…

Когда отец прогнал, в приступе ярости, ужасной ярости,

такой ярости, что чуть стены не дрожали, так говорится, я повторяю, мне говорили,

такой ярости, что чуть стены не дрожали приступе ярости хуже чем случались, одном из приступов, в тот день, как все другие дни

— ведь я такого не помню, была мала и со мной не считались, всегда хотите приукрасить эту жизнь, и это время, но ведь я такого совсем не помню, что бывали дни без ярости без криков и без жестокости,

ведь это жестокость и ничего больше

и все эти слова и крики, вопли, орали друг на друга, отец и сын, чуть не дрались, и все оскорбляли, угрожали,

ведь угрожали, вы храните тайну,

не говорите,

но угрозы были, угрозы, их можно было представить, вообразить,

себе, ребенку, я была здесь, в закутке,

(Она показывает.)

угрозы, их боишься, представляешь, их могли осуществить,

и ты малышка ребенок ты представляешь, что уже будут не слова, вы хотите все свести к словам,

ну а угрозы, и драка, и побои, драка и побои, что же еще?

И ненависть и вспышка преступления, на мгновение.

Я была маленькой, меня не замечали, но слышала уже,

как отец с сыном ненавидели

я была маленькой, со мной не считались, не опасались меня, забывали, меня все время забывают, но никогда не будет у меня других воспоминаний, я думаю, не придумываю,

никогда не будет других воспоминаний кроме ярости криков и жестокости, о нет, и ненависти и страха преступления, он остался —

такой ярости, что чуть стены не дрожали

самая страшная, окончательная и тяжелая из всей ярости, что мы испытали

Мать

Ты помнишь это, ты? Ты все помнишь, ты видела, ты не спала, была не с нами, ты видела и ты все помнишь? Ты сочиняешь.

Где же ты была?

Самая младшая

А когда отец его прогнал, в тот день, я поняла еще что прогнал навсегда,

так почему я не могла понять?

(Вы все, вы поняли, хотите обмануть, но вы все тоже все поняли.)

Когда отец его прогнал, велел больше не возвращаться, ушел из дома и не смел, никогда не смел возвращаться,

прогнал и проклял,

эти странные слова,

Проклятие,

слова, которые в других устах, в кино, в книге, может мы бы посмеялись или не обратили внимания, а в тот день громко звучат, меня пугают,

когда он проклинает, а я верю, я ребенок, верю в это проклятие,

такого не случается, только с другими, или в другой стране, нам незнакомой, или очень давно, тысячи лет до нас,

слова окончательные всегда, чуть смешные, но меня все-таки привели,

не понимаю,

меня все-таки привели, и меня тоже — как ты сказала? — на грань слез,

когда отец прогнал, кулак поднят, кажется, видела, подняв кулак, — или мне кажется? — когда прогнал его, опять кричит, все дело в крике, когда прогнал, и проклял, и еще кричит что никогда не разрешит вернуться,

я видела его, его, молоденького, младшего брата, все так говорят, мы все так говорим, он меня старше, а я тоже говорю как вы, говорю младший брат,

(возможно, они здесь улыбнулись)

когда прогнал, младшего брата, вижу, он пошел, он со спины, уходит,

вниз по дороге, удаляется от дома, туда, к изгибу, где за леском, там исчезают,

и все, я это знаю, или кажется сегодня, что это думала ничто не удержит, никто из нас, ни одна ни вторая, кто могли бы сделать, смогли бы сделать.

et pas même moi, trop petite, enfant, gamine, enfant sans importance, personne ne le retient.

Мы его больше не увидим.

Меня послушали бы, если знали, что больше не увидим, послушали бы, его бы удержали.

Самая старшая

Он уходит не навсегда.

Это легко сегодня, но тот день он уходит так, как часто уходил и он вернется.

Они ссорились все время, каждый день, да, говорим о ссорах, ссорились все время,

я подумала что это еще одна как все другие, преступления не больше чем другие преступления.

Отец кричал так громко, да, всегда так,

и проклинал его, да, слова, слова

ну сколько раз он его прогонял и говорил не возвращаться больше, сколько раз, еще, его, того, младшего брата,

тот возвращался, несколько часов или несколько дней спустя, на свое место, ничего не менялось?

Бывало еще хуже, сейчас легко, мы помним только этот день, и забывает другие дни, хотим оставить только этот раз,

был может самый худший, не знаю, я забыла, так давно,

говорили вещи такие страшные друг другу такая ненависть о своей жизни что я думала лучше им расстаться на день на два как иногда случалось. Я этого хотела. Ненадолго.

Но видела я не так что он уходит навсегда.

Нас обвиняешь, ничего не сделали, я ничего не сделала, и можешь обвинять, что ничего не сделали,

но я не думала так, нет, не могла подумать что это начало всех потерянных лет.

Нас обвиняешь.

Я бы не допустила, а эта, твоя мать, и эта тоже, и остальные, хоть и очень слабы, остальные тоже, никто, мы бы не допустили.

Могли подраться с тем или подраться с другим, правда подраться, нас обвиняешь, но мы бы дрались.

Вышли б во двор, на дорогу, устроили бы плохое поведение, и засучили рукава, ведь так бывает.

Мать

Он уходил всегда и всегда возвращался. Как я могла это подумать? Как я б смогла это подумать, начало всех этих лет ожидания?

Самая старшая

Они кричали друг другу такие страшные осуждения жизни, каждый убивал другого, каждый хотел убить другого, хотел причинить боль и бросить наземь, каждый судил другого по тому, чем был или хотел быть сам, и каждый пытался одержать победу, я ждала, чтоб он ушел. Я этого ждала.

И я понимала и боялась чтоб они не смогли больше увидеться простить друг друга снова, как прощали всегда

— всегда хотела думать что не злились что всегда потом не злились —

боялась, но не понимала, не думаю, я представляла, все эти годы я устраивалась,

я боялась, да, всегда боялась драки между ними

— ненависть? О нет, только не это, не хочу ненависти, нет —

боялась но не видела его уходящим навсегда, чтобы ногой не ступать в этот дом, не беспокоится о нас, не иметь с нами дела. Не думала так.

Самая младшая

А когда ты это осознала? Что навсегда, осознала?

Самая старшая

Мы его ждали. Мы ничего не говорили отцу, не разговаривали а еще сам отец нам ни слова не говорил об этом, его уход,

отсутствие,

ни разу он нам слова не сказал об исчезновении. Он старел, понемногу, плыл к старости, и это было его желание, теперь, не хотел больше ничего, быть только старым.

Он шел неслышно когда приходил сюда,

шаги на лестнице, открывание двери, я прислушивалась,

мать, эта, мать еще и с ней он тоже не разговаривал об исчезновении, не думаю, она не отвечает, не думаю,

об исчезновении, отсутствии, с матерью он тоже не разговаривал,

а в остальное время, днем, он ходил по округе, по лесу, по полям, я думаю, уходил утром, приходил вечером и часто почти ничего, всю неделю, не разговаривал с нами, не чувствовал необходимости.

Мы не спрашивали ничего, мы ждали мальчика,

сменялись на пороге двери смотреть на дорогу, дорогу все удаляющуюся от нас и исчезающую там, у леса,

пытались угадать, слушали шум машин, что проезжают там, внизу холма, могут остановиться,

слушали признаки, шум шагов ночью.

Не говорили об этом, здесь оставались и надеялись, именно так, не говорили, надеялись, вот слово, еще одно, такое вот, чуть смешное, вот и все.

Все эти годы мы провели вот так, и потеряли вот так, не представляя, что они могут так длится, не знали этого, не могли знать,

если б знали, думаешь что? если б знали, ему помешали, задержали его,

отцу и ему помешали бы так поступить, не могли представить, что вот так жить, кто мог представить.

Ты кажется желаешь,

понимаю,

кажется желаешь нас упрекнуть, обвинить словно мы виноваты, словно не видели, будто бы мы виноваты, кажется упрекнуть желаешь,

посметь упрекнуть нас, неправильно, несправедливо, понимаю,

несправедливое дело, не могли представить что никогда не вернется, или что вернется только сегодня, в час смерти, ведь он умирает, мы знаем что умирает,

не могли представить что он нас так оставит, покинет, ведь он нас покинул

что не даст знать о себе никогда.

никогда, когда умер отец, но разве мог он знать?

— могли ему сказать? мог он узнать? —

даже когда умер отец, не было знака, мы не могли представить, нет,

и что именно сейчас сегодня в завершении пути в конце он придет умирать, словно хочет показать что-то и еще доказать что-то приносящее боль, ведь это причинит нам боль,

никто никогда ни одна из нас, кажется нас обвиняешь но никто ни одна из нас не могла представить такое и понять.

Мать

Оставь ее. Она желает нас упрекнуть. Сама будет всегда не при чем, всегда невинна. Так ей бы хотелось.

(…)

Самая старшая

Это не был взаправду день расставания. Резко ушел, хлопнул дверью, оскорбил отца, и отец оскорбил его, он хлопнул дверью.

Не помню чтобы обнял меня, задержался для этого, обо мне вспомнил, или о ней, об этой, о матери, нет, я не помню, ни даже о матери, нет, я не помню.

И вообще ничего, я не помню ничего вообще, ни слова, ни улыбки, он не видит нас, не думает о нас, и вообще, мы так думали потом всегда, вообще вроде не думал о нас, вообще вроде бы мы для него не имели значения и не интересовали его совершенно.

Старшая

Он уходит, он нас покидает, и ведь именно мы всегда здесь впятером ведь мы все его ждем и потеряно лет и сидим взаперти здесь без сил,

но уходит ведь он от отца, это дело касается ведь их двоих,

расставание и жестокость их расставания а мы не имели значения и никогда больше не имели значения ждали все эти годы мы ждали но не имели значения.

Вторая

Никогда он не думал о нас, ему было на нас наплевать.

Самая младшая

Мы теперь это знаем.

Мать

Молчите, вы что говорите, и хватит об этом. Не желаю вас слушать.

Вторая

За все время не сообщить о себе, за все время, на нас наплевать,

не писать, ни слова, ни письма, что же мы настолько ему не важны? Разве мы до такой степени не имели значения для него в жизни?

ничего,

что же, за все это время ни разу не думал о нас, что мы так растерялись?

ведь мы так растерялись, мы так растерялись и нельзя не подумать что нам стало плохо и мы его ждали,

когда он уходил, когда был он моложе,

в другие разы,

когда он уходил и когда возвращался пару часов спустя, иногда через несколько дней,

он не мог ошибиться, он знал, он нас видел, лица какие у нас, когда он наконец проходил в эту дверь, видел лица,

и видел что мы его ждали, что мы волновались.

Старшая

И даже отец, еле-еле, почти незаметно,

еще даже отец говорил ему это, отец ему давал понять, я так думаю,

я не очень-то помню, но думаю даже отца волновали его исчезновения, и ему выражал он свое облегчение когда он возвращался,

не мог он не замечать,

видел, как мы все веселились, могли счастливы быть от его возвращения, он знал, и не мог не заметить волнение наше, не мог не заметить,

он знал, и он знает, и он знал всегда,

что мы беспокоимся очень о нем.

Вторая

И все время, все годы, до сего дня, до его возвращения, все время не с нами, не может не знать, мы волнуемся, и не может над этим смеяться,

он знает,

не может не знать, как нам плохо, насколько мы замкнуты, здесь, на самих себя. и теряем надежду и ждем, он не может такого не знать

и не сообщить о себе, ни письма, никогда, преступление с его стороны, да, почти преступление, плевать на жизнь тех, кто так любит тебя, да, почти преступление, не знаю, я думаю так,

я подумала вдруг это вид преступления, не уверена, но вы должны мне помочь,

беспокойство, растерянность, все эти годы потеряны, время, что я, что все мы — вы должны мне помочь — время что я уничтожила на ожидание и на беспокойство о нем,

и увидеть к тому же, вернулся, в последний момент, в свой последний момент, как он падает, и отпускает мешок, свой моряцкий — солдатский? — мешок,

— возвратиться, на землю упасть, и еще умереть, ничего в жизни не оправдать, и мне не рассказать, ничего мне не дать! —

нас оставить вот так,

это вид преступления, я так думаю, думаю честно, внезапно, это вид преступления, да, столь же тяжкого, как преступление.

Старшая

Или может презрения к нам, я скажу, да, презрения к жизням, к тому, что мы есть, и к тому, что я есть, и к тому, что вы есть,

и презрение к тому, что мы есть, здесь, все мы, вы молчите, но слышите, да, и презрения к тому, что мы есть.

Отторжение, брезгливость.

Вторая

Ему было плевать, я говорю, вы боитесь услышать,

мы не имели значения для него это большое преступление нас игнорировать так долго он виноват. И смерть, если умрет, то смерть ему не даст прощения.

(…)

Самая старшая

И ни одного проявлений к этим двум,

— малышка спрятана под лестницей, в закутке, смотрит и никто не интересуется ей, она не в счет — ни одного проявлений к этим двум, посреди комнаты, ни одного проявления к ним нежности.

Никакого прощания.

Мать

Они присутствовали, мы помним, еще как присутствовали, все орали, как уже умели, вопили, как уже научились, пытаясь остановить одного остановить второго,

и посредничать в битве…

Старшая

Меня поцеловал. Украдкой.

Самая старшая

Ни-ни. Заметили бы.

Старшая

Меня поцеловал, чуть прикоснулся, еле-еле, поцеловал…

Вторая

Меня грубо прижал, едва обнял руками, едва поцеловал, и тут же отшвырнул,

хотела удалиться унестись с ним, сразу вдвоем, одновременно.

Самая старшая

Ни-ни. Вы сговорились. Присочиняете каждый раз.

Самая молодая

Каждый раз.

Старшая

Хотел нам помешать за ним пойти.

Как в драке, то же движение, как будто в драке, то же чувство, та же резкость, меня хватает, прижимает и еще отшвыривает.

Вторая

Мы выступили. Выступали. Отец нас по щекам…

Мать

Он вас не тронул, никого и никогда не трогал.

Самая старшая

Было самое худшее, громко говорил и ничего больше.

Мать

В жизни не видала чтоб ударил.

Вторая

Мы выступали. Он нас по щекам, он бил, размахивал руками перед собой со всего маху, и мы получали.

Самая младшая

Сейчас им приятно: воспоминания о битве. Какое воображение, богатое.

Мать

Никто не видел. Вы подделываетесь. Эта под лестницей, закуток, ну говори как было, эта не видела ничего.

Все было жестоко, не хочу говорить, все было жестоко, слова жестокие, но ничего больше.

Никто не скажет, что он бил, это неправда.

Старшая

Он по щекам и бьет и мы не можем удержать младшего брата, уходит из дома, не сделали ничего.

Мы расстаемся.

Вторая

Из двери не видно уже ничего, снова, уже ничего, лишь дорога спускается к лесу там, исчезает за поворотом. Надо было бежать за ним. Выйти во двор перед домом и за руки взяться не быть столь гордыми как всегда мы хотели.

Старшая

Можно было удрать вместе с ним, это лучше всего, столько лет на дорогах, мне понравилось бы.

Это рассмешило троих самых молодых.

Вторая

Ему было плевать, он тащил свой мешок, больше груза он брать с собой не хотел.

Старшая

Пока ты одевала бы красное платье, он бы уже в поезд сел.

Самая младшая

В тот раз он бы сам надавал оплеух, чтоб только мы отпустили его!

(…)

Старшая

Чем мы заняты остаток ночи, этой ночи, ночи его возвращения, младшего брата, чем мы заняты, мы не ложимся, и поем свою песню, и танцуем свой танец, чуть медленный танец, мы все впятером,

мы всегда как мы были всегда как всегда мы умели,

все ушедшие годы, красоваться перед молодым человеком, все то же.

Мы не можем уснуть, остаемся все здесь же, в нашей комнате, комнате, где мы живем, и мы ловим все звуки, что могут прийти от кровати, он там отдыхает,

мы так говорим, мы следим за малейшим движением, хотим чтоб чуть-чуть шевельнулся перевернулся во сне или что-то сказал в своих снах.

И мы здесь, и мы ждем.

Мать

Я слушаю, я подхожу, я слушаю, как слушала под дверью, когда был ребенком, сегодня то же самое. Пытаюсь угадать, мне не дают ничего.

Вторая

Я долго так считала, что я знаю? что я читала, книги, ты мне их читаешь, или рассказываешь, долго я так считала, думала,

я долго думала не выживать и давать уничтожить себя

понемногу беспокойству и боли,

что буду старая, что постарею из-за него, ждать, я долго думала меня это разрушит,

долго я думала так, и что сегодня произошло, возвращение, его боялась, и оно меня пугало,

долго я представляла, что смерть его, смерть молодого брата,

долго я представляла и мне хотелось так думать что смерть его унесет и меня.

Старшая

Ну нет?

Вторая

Нет. Это не хорошо или плохо, и не умиротворяет. Это неправильно, да, это неправильно, ты представляешь и подделываешься под свои представлениям, но это неправильно. Не знаю, не думаю, я не умру от печали, не представляю уже, мне не кажется и не представляю себе умереть от печали.

К чему же мне лгать?

Мы хотели трагедии, все семейство трагичное, но такого не будет, лишь смерть молодого мужчины в доме девушек.

Улыбайся, другого не будет.

Это слишком, мечтали, хотели такого, хотелось такого, прекрасно и больно еще благородно чтобы разинулись пасти у всех идиотов в деревне

она не пережила смерти своего брата и она так любила его умерла вместе с ним от отчаяния, вот так, челюсти отвисают —

но я в это не верю ведь это обман хоть и жалко но это обман.

Я ведь даже не знаю, и снова обман, я ведь даже не знаю, искренне я жалею, искренне я жалела.

И всегда она правду, вот эта, всегда говорит : мы подделываемся.

Я не думаю, что я жалею, что не умерла,

и стыжусь пережить тех, кто умерли, нет, я не думаю что я себя упрекну, или стыдно чуть-чуть, очень коротко, и очень мало, и все.

Мое тело меня не оставит,

мы думаем так, разве ты так не думала? Хочется представлять,

не оставит меня, не начнет уходить, если грусть или боль, если вправду умрет,

грусть огромная будет, появится боль у меня и в руках и в ногах в животе,

будет больно как будто избили меня, не хотелось бы, чтоб избили меня,

грусть займет меня всю, мои мысли пожрет, станет жечь, я все знаю, мне страшно, ведь это придет, я ужасно боюсь, я боюсь, будет боль, я боюсь того времени, что будет боль,

надо будет помочь, вы поможете мне, в вашей грусти подумать еще о моей, моя будет большой, больше вашей, да-да, надо будет помочь, вы должны, моя грусть будет вашей грустнее всегда

— когда была дитя, когда еще была дитя, мне уже было больно так от мелких огорчений,

так больно, мне хотелось умереть об этом не говорить и честно думала, честно желала, хотела умереть,

я призывала смерть глазами, так?

и с удивлением не получала никакого ответа, страдала, вот и все, хотя могло бы быть так просто и ясно, исчезнуть, все решить —

мое тело меня не оставит, мне стыдно не будет. Так же буду ходить и ходьба будет нравится мне, так же буду я есть и еда будет нравиться мне, я пойду на дорогу и поинтересуюсь погодой, оденусь как надо,

ты тоже так будешь, беспокоиться насчет дождя и жары, и неделю спустя снова поеду в город и буду работать, отсюда уйду.

Я не смела сказать и вы все, мы втроем в основном, ну а может и все, вы не смели представить, сказать я не смела, но мы снова вернемся к делам повседневным,

вот и все, эти вещи приходят за смертью, дела повседневные.

Старшая

А потом, еще позже, почувствуем, что виноваты?

И скажем себе, что не были так уж в отчаянии, пять гордых скорбящих на склоне холма, станем, может, себя упрекать,

и разочаруемся сами в себе,

а все прочие, те, посмеются над нами, мои славные ученики все расскажут их славным родителям, те увидят, я снова на месте, держу, как ни в чем не бывало, держу свою роль, не отпускаю грусть, сдерживаю ее, не прикрываюсь ей.

Я не стану любезнее, да, это знак, и характер не станет нежнее.

Обвинят нас, что над ними смеялись, все эти годы, и все одиночество, жизнь в заключении, прекрасные вдовьи лица, что так жили, чтоб их избегать, так высокомерно и гордо,

отдалиться от них, от других, от людей, и не посещать идиотов.

Обвинят нас в обмане. Обмане и гордости.

Самая младшая

И теперь, в воскресенье, на муниципальной площади, эта самая, мать, эта самая впереди и старшая рядом,

и мы трое, отряд, словно стадо ворон, так красивых и так неприятных в траурной одежде, нас станут судить и шептать.

Старшая

Оправляются от. Вылезают. (Они говорят.)

Самая младшая

Снова входят во вкус.

Вторая

Наблюдать будут теперь нас в автобусе,

и с первого же посещенья моим красным платьем захудалых танцулек, снова услышим насмешки крестьян. Им охота всегда безысходной печали и разрушения.

Тех, кто не умирает с тоски или не посыпает голову пеплом или высоко в горах не умирает под сенью ветвей,

этих сразу же судят, судят и приговоряют, ну а к чему судить, если приговорить не было бы их целью?

Старшая

Странно будет, первое мое лето не занимаясь любовью.

В прошлом году еще вроде бы были мужчины, и с тех пор никогда за всю осень и всю эту зиму такого со мной не случалось, оставалась одна и мне не было грустно так быть и вот постепенно это стало неважно, неважно или не интересно, не знаю

и мало-помалу даже мысли пропали и пришлось отказаться — ты можешь такое понять? — отказалась. Все было в порядке.

А тех пор как он здесь, младший брат, я наверное подумала, как он вернулся и пока будет жить и все мы должны ждать,

с тех пор я ни о ком не задумаюсь кроме него, больше в жизни не буду искать, полагаю.

Будем его лечить, и заботиться, и сменяться у его кровати, все возьмем на себя, никогда больше его не покинем,

всякий час, день и ночь,

всякий час, в двух шагах от него, и всегда, наблюдать жизнь и смерть, бой, который идет.

И ничего другого не будет.

Будем там, в напряжении, склонившись вперед,

все внимание на приходящий момент незаметный, на точное время, всего лишь дыхание,

и все же мы будем измучены, ничего не увидим, и измотаны из-за мелочей, умиротворения и тишины в ожидании дыхания,

эти долгие дни ходить медленным шагом волноваться от собственной нашей жестокости и доведенные наконец это неторопливостью доведенные этой агонией.

И ничем другим я не буду.

А потом я еще стану пустой.

Когда все закончится, стану пустой.

Буду без сил, потеряю и больше не приобрету все желания, все пожелания, и простая хорошая мысль пойти на большую дорогу, отправиться в город, искать мужика и вернуться назавтра,

полагаю, что это пройдет, даже думать об этом не буду,

а когда он умрет,

младший брат,

когда будет он мертв,

я тогда буду в трауре, я представляю, мы все, потерявшие, не имеющие ничего, буду серой и черной,

в трауре,

именно так,

в трауре,

потеряв все желания — о чем и говорю потеряв все желания и даже желание иметь хоть зачатки желания.

И ничего не будет.

Совсем верить не буду, часто думала, это случится со мной как-нибудь, не догадываясь,

совсем верить не буду, окончательно в траур уйду, здесь, и траура будет достаточно для моей жизни,

я тоже умру, в смерти я отдохну, и бороться не буду, не буду страдать, в одиночестве, всеми забытая, таинственная красота,

буду гордо ступать, ничего больше не захочу.

Будут воспоминания, их хватит на жизнь, должно хватить на жизнь, будут воспоминания и воспоминания мои создадут жизнь спокойную.

А потом, еще долгие годы потом

ведь мне немного лет —

долгие годы потом, через несколько лет, как умрет младший брат, его возвращения и его смерти, когда этот брат до конца уйдет из наших жизней,

ведь вы не хотите представить себе, он не умер еще, вот вы и не хотите представить себе, слишком страшно лишиться всего,

Прекрасные Скорбные,

озабочены болью своей и ее красотой,

не хотите понять это, но он уйдет окончательно их наших жизней, забудем его, сколь угодно мечтай, мы забудем его, и ты тоже забудешь его,

эти тоже забудут его,

приспособимся, можете сопротивляться, помнить о днях рождения, понемногу, ухаживая за могилой,

мыть и перемывать в его комнате пол, ничего не касаться

ничего никогда с места не убирать, не выбрасывать, не отдавать, как музей, сельский ваш мавзолей, приспособимся, его забудем.

Одна из нас родит,

ты, вот ты и родишь, принесешь нам ребенка, смейся, поговорим потом,

ты родишь, маленького племянника мне,

кто-то из дураков, кто ругает тебя сейчас на площади, кто-то из них, дураков, сделает тебе ребенка,

вернешься ты к нам с танцев в платье красном истерзанном, ну и родишь,

детской комнатой станет та самая, комната очень ухоженная младшего брата покойника, полдня уборки, и окна открыть свежий воздух впустить и мытьем пахнет пол и запах мастики от мебели — помнишь его еще, этот запах мастики? — и последнее, этот его моряцкий мешок, поднят на антресоль…

Допустить не хотите, сейчас, в такой день, допустить не хотите, еще слишком рано,

смотреть на его труп, ведь он был уже труп, смотреть на его труп, как он падал у нас,

здесь, у наших ног,

падал на землю, только что в дверь вошел, не хотеть допустить,

ты и слышать не хочешь, невозможно для вас, выше всех ваших сил, и нельзя допустить, но ведь мы подделаемся.

Так нам придется.

И мы подделаемся.

А позднее

ведь мне немного лет

на многие годы позднее,

в год когда я стану старой женщиной тоже, стану тоже тогда на нее походить, нашу Мать, нашу крепкую мать, когда я восприму ее стать и осанку,

когда стану я статуей точно такой, никогда ведь не плачет, нам не говорит, никогда, то что чувствует, что ощущает,

когда стану сама я с торговцами разбирать счета,

когда стану я в начале старости, несколько месяцев, очень коротких, момент отречения,

когда все будет кончено,

позже еще,

ведь мне немного лет

de nombreuses années plus tard,

вдруг желание снова захватит меня,

и стремление к любви, стремление любить, быть любимой меня посетит, чтобы кто-то пришел, наконец меня взял бы с собой

это будет заслуженно, или ты так не считаешь?

для меня это будет ужасная боль, катастрофа жестокая, страшная драма

а главное, главное, ирония настолько злая, издевательство жизни, да? что я убегу, и найду в себе силу, надеюсь, удрать, завопить громко в ярости и убежать,

что сумею подальше уйти от него,

что его прогоню я, того, кто придет, и кто скажет, что любит, захочет, чтоб тоже любила его, и большое такое злодейство совершит, что пришел слишком поздно.

(…)

Старшая

Ты уйдешь?

Вторая

Не знаю. Разве могу я решить? Как сказал этот вот, славный наш молодой человечек, в своей детской кроватке, наш младший брат,

говорил он, откуда вот только он слышал, ему это так помогало:

«Кто не уходил из дому до тридцати, никогда не уйдет…»

Я не знаю.

До меня чуть коснулась возрастная граница. Могла бы надеяться ускользнуть, на бегу.

Он умрет этой ночью, и в прекрасном отчаянии я ухожу на заре, и на первый автобус на новый вокзал, я не знаю, мне нужны бы силы.

Как ты?

Старшая

Я, как ты там сказала, та цифра, тридцать уже годов, возрастная граница, как грубо, ты девушка грубая,

Возможно, та и другая смеются.

я, я останусь, ты думаешь, нет? Я останусь тут раз навсегда, обеспечу свой статус, позабочусь об этих двоих, самых старых, и я с ними вместе,

будем жить здесь бок о бок, втроем,

перейду, полагаю, перейду, не смогу помешать, перейду тихо-тихо из группы девиц в группу старых, нет, не знаю

— должны будут нас звать, как-нибудь называть, остальные все, люди, так или иначе — стану старой, тихонько, не протестуя, успокоенная, и мне хотелось бы так,

стану продолжать учить, мадмуазель учительница, и беречься от жизни, от того, во что веришь и что обещаешь себе.

У них больше не будет стремления, у этих, и опустятся руки,

боюсь, не пропали б они вместе с ним, я боюсь и о них позабочусь. Я буду беречься.

Самая младшая

Не знаю, я моложе всех, и я не знаю,

та, единственная, у кого еще может быть счастье,

и для кого все может наконец начаться.

Я не знаю, уйду, вероятно, я думаю что я уйду.

Вы не спрашиваете у меня?

Вторая

Нет, не спрашиваем.

Мать

Нет, не спрашивают у тебя, но за это волнуются.

Самая младшая

Дождусь своего часа, уйду, вероятно, как уже сказала, уйду тоже и перестрою всю жизнь, построю всю свою жизнь, полагаю…

Вторая

Мы не спрашиваем у тебя, полагай, да, именно так,

полагай, мы не спрашиваем у тебя, ты уйдешь, как ты там говоришь, полагаешь,

но мы у тебя не спросили…

Старшая

Или снова втроем,

на пороге стоять, снова ждать, все втроем,

и не знать ничего, и не расходиться…

Друг за друга держась, рассказывая нашу жизнь.

Снова все мы, втроем.

Вот такая возможность еще.

Или все впятером, может, почему нет? или все впятером, ведь неплохо…

(…)

Самая старшая

Что с тобой?

Мать

Ничего, я, кажется, слышала шум.

9 июля 1994 г.