J. Anouilh

Ж. Ануй

L’ORCHESTRE

ОРКЕСТР

PATRICIA — premier violon

Патриция — первая скрипка.

PAMELA — second violon

ПАМЕЛА — вторая скрипка.

MADAME HORTENSE — contrebasse et chef d’orchestre

МАДАМ ОРТАНС — контрабас и руководительница оркестра.

SUZANNE DELICIAS — violoncelle (m)

СЮЗАННА ДЕЛИСИАСвиолончель.

ERMELINE — alto

ЭРМЕЛИНАальт.

LEONA — flûtiste et un peu bossue

ЛЕОНА — флейта (она немного горбата).

LE PIANISTE

ПИАНИСТ.

M.LEBONZE

МСЬЕ ЛЕБОНЗ.

ОФИЦИАНТ.

LE GARÇON

 

Ermeline. Alors je lui ai dit : « Edmond ! Tu n’aimes peut-être pas ça, mais n’en dégoûte pas les autres ! »

Эрмелина (продолжая говорить с Леоной). И тогда я ему сказала: «Эдмон, может быть, тебе это и не нравится, но не порть другим настроение!»

Leona. Toc !

Леона. Бац!

Ermeline. Toc ! C’était net. Et j’ai ajouté : « Je suis femme et tu n’empêcheras jamais une femme de penser et de sentir comme une femme ». Ça, ma petite, pour le coup, j’ai vu que ça avait porté.

Эрмелина. Бац! В точку! И добавила: «Я женщина, а женщине не запретишь чувствовать себя и относиться к жизни по-женски». И, моя милая, я поняла, что удар попал в цель.

Leona. Qu’est-ce qu’il a répondu ?

Леона. И что он?

Ermeline. Rien. Il a continué à se laver les dents.

Эрмелина. Ничего. Продолжал чистить зубы.

Leona. Et alors qu’est-ce que tu as fait ?

Леона. А ты что?

Ermeline. J’ai posé mes ciseaux — j’étais en train de me couper les ongles — et je suis sortie de la salle de bains.

Эрмелина. Положила ножницы — я стригла ногти — и вышла из

ванной!

Leona. Comme ça ?

Леона. Взяла и вышла?

Ermeline. Comme ça ! Tu conviendras qu’il ne l’avait pas volé ! J’ai remis ma gaine, mes bas. Toujours rien, ma petite. Il se rinçait. Alors j’ai passé ma robe, j’étais décidée — tu me connais — et je suis sortie en claquant la porte. J’étais d’un crin! Le premier, tu entends, le premier qui m’aurait dit un mot gentil, je me donnais. Seulement il n’y avait que le gardien de nuit en bas, un vieux nègre, et Moulins, tu sais, à une heure du matin ! Pas un chat. J’ai traîné tant que j’ai pu pour qu’il ait peur. J’ai été du côté de la cathédrale, on m’avait dit que c’était joli, mais on ne voyait rien; et à deux heures et quart je suis remontée. Je n’en pouvais plus. J’avais mes chaussures roses — celles que je t’ai données parce qu’elles étaient trop petites — et mon cor me faisait trop mal. Et puis comme je lui avais crié en partant qu’il fallait en finir une bonne fois, j’avais peur qu’il avertisse la police à cause de l’Allier. Je ne tenais pas à avoir des ennuis, tu comprends ?..

Эрмелина. Понимаешь, как я ему врезала? Я надела пояс, чулки. Опять ничего, моя милая, рот полощет. Тогда я надела платье, я была готова на все — ты меня знаешь — и вышла, хлопнув дверью! Во мне все кипело. Я бы пошла с первым, кто бы мне попался навстречу, с первым, кто бы сказал мне ласковое слово! Но внизу был только ночной сторож, старый негр, а в этом городе, ты знаешь, — на улицах ни одной собаки. Я болталась сколько могла, чтобы он как следует испугался. Я даже до собора дошла, говорят, он очень красив, но ночью ничего не было видно. В четверть третьего я вернулась. Я еле держалась на ногах. На мне были розовые туфли — те, которые я тебе потом отдала, потому что они жмут, — и я натерла ногу. И потом, я боялась. Я ведь сказала, уходя, что с этим надо кончать раз и навсегда, и он мог заявить в полицию, из-за Алье. А мне совсем ни к чему неприятности.

Leona. Qui c’était l’allier ?

Леона. А кто этот Алье?

Ermeline. Tu es bête ! Une rivière qui passe à Moulins. Une femme dans l’état ou j’étais, c’est à ça que ça pense d’abord, c’est connu. D’ailleurs j’avais été jusqu’à la rive, mais il faisait trop noir. J’étais revenue.

Эрмелина. Господи! Река в этом Мулене. Всем известно, что, когда женщина в таком состоянии, ей может прийти неизвестно что, скажем река. Кстати, я и к реке ходила, но было очень темно. Я повернула обратно.

Leona. Ah ! Je comprends. Il t’a crue morte ? Alors qu’est-ce qu’il t’a dit quand il t’a vue ?

Леона. А! Понимаю! Он подумал, что ты умерла? И что он сказал, когда тебя увидел?

Ermeline. Rien. Il ne m’a pas vue. Il était sorti, lui aussi.

Эрмелина. Ничего. Он меня не увидел. Он тоже ушел из дома.

Leona. Il avait été avertir la police ?

Леона. Побежал в полицию?

Ermeline. Non. Faire une belote avec des copains dans un bar, en face de la gare qui restait ouvert toute la nuit.

Эрмелина. Нет. Пошел играть в карты с друзьями в бар на вокзале.

Patricia. Alors ce n’est pas une timbale poitevine, c’est une bouillie de chat.

Патриция (поджимая губы). Тогда это не запеканка, а варево для кошек.

Pamela, agressive aussi. Chacun sa méthode !

Памела (тоже агрессивно). У каждого свой метод!

Patricia. Oui, mais il en est de mauvaises. Il y a des femmes qui n’ont pas le sens de leur intérieur !

Патриция. Это, конечно, так, но ведь бывают плохие методы. И вообще есть женщины, которые ничего не смыслят в домашнем хозяйстве!

Pamela. Mon intérieur vaut bien le vôtre. Elle rigole. Il y a peut-être moins de napperons !

Памела. У меня дома не хуже, чем у вас! (Хохочет.) Правда, салфеточек меньше!

Patricia. Tout le monde, n’est-ce pas, n’a pas des goûts d’artiste ? Moi, j’aime mon petit nid chaud et douillet, tout peuplé de mes souvenirs… C’est le napperon qui fait intime.

Патриция. Не всем же иметь изысканный вкус! Я люблю свое теплое и уютное гнездышко, и все мое сувениры… А кружевные салфеточки как раз и создают уют!

Pamela. Nids à poussière ! mon petit intérieur, à moi, est moderne et j’en suis fière. Meubles tubulaires et Formica. Tout est clair et net. Pas un objet.

Памела. Зато и пыли в таких гнездышках! У меня обстановка современная, и я этим горжусь. Мебель из металла и пластика. Все светло и чисто. Ничего лишнего.

Patricia. Une clinique je vois ça ! Merci ! Moi, je ne suis pas malade ! A un petit ricanement nerveux.

Патриция (с нервным смешком). Представляю себе как в операционной! Нет, увольте! Я не больная!

Pamela. Je suis peut-être malade, moi ?

Памела. По-вашему, я больная?

Patricia. Avec les yeux que vous avez ?

Патриция. С такими глазами, как у вас!

Pamela. J’ai peut-être les yeux cernés, ma chère, parce que j’ai un amant et qu’il est très amoureux de moi, ce qui n’est certainement pas votre cas. Mais du moins les miens, ils regardent tous les deux du même côté.

Памела. Может быть, моя дорогая, у меня под глазами круги, но это оттого, что у меня есть мужчина, и он меня безумно любит, чего уж, конечно, нельзя подумать о вас! И кроме того, мои глаза не смотрят в разные стороны!

Patricia. Oh ! faire allusion à une disgrâce physique. D’ailleurs imperceptible. Vous êtes l’être le plus bas que je connaisse. Quant à votre amant vous n’avez pas à vous en vanter. Un homme qui travaille à la plonge !

Патриция. О! Намекать на физический недостаток! Впрочем, совсем

незаметный! Вы самая низкая женщина, какую я только знаю. Что же касается вашего любовника, но тут нечем хвастаться. Работает вышибалой!

Pamela, rigolant, assez bonne fille. On travaille où on peut. L’essentiel, c’est qu’on travallie bien. J’aime le travail bien fait, moi.

Памела (добродушно смеется). Каждый работает, как может! Главное хорошо работать. Я люблю людей, которые делают хорошо то, за что берутся!

Patricia. Vous êtes ignoble ! Je me demande comment on tolère des femmes comme vous dans des orchestres convenables !

Патриция. Какая мерзость! Не понимаю, как в приличных оркестрах терпят таких, как вы!

Mme Hortense. qui a changé le numéro et passe la musique. Mesdames! Pas de disputes ! Même quand nous ces sons de jouer, les clients ne cessent pas de nous regarder. Des sourires… de’ la grâce… On peut très bien se dire ce que l’on pense en souriant. Votre fleur, Pamela!

Мадам Ортанс (которая тем временем сменила номер и раздает ноты). Дамы, дамы! На эстраде не скандалить! Публика смотрит на нас, даже когда мы не играем. Улыбки… очарование… Можно прекрасно говорить друг другу все, что думаешь, и при этом улыбаться. Памела, ваш цветок!

Pamela. Quoi ma fleur ?

Памела. Что мой цветок?

Mme Hortense. Elle a la tête en bas. Je veux vos roses droites.

Мадам Ортанс. Завял! Я требую, чтобы розы всегда были свежие!

Patricia, ricanant aigre. Elle plonge!

Патриция (смеется). У розы была ночь любви!

Mme Hortense. Mesdames !

Мадам Ортанс. Мадам!

Patricia. Je suis femme ! Je suis peut-être plus femme que vous, quoique moi je ne me mette pas sur le dos avec n’importe qui. J’attends l’être que je pourrai regarder au fond des yeux, moi !

Патриция. Я женщина! И, может быть, гораздо больше женщина, чем вы, хотя и не вешаюсь на шею первому встречному! Я жду человека, в котором своими глазами увижу душу!

Pamela, pouffe. Avec les deux ça sera difficile.

Памела (прыскает). Обоими сразу для вас затруднительно!

Patricia. Oh!

Патриция О! Опять…

Pamela. Ou alors il faudra qu’il change souvent de côté.

Памела (прыскает). Обоими сразу для вас затруднительно!

Patricia. Oh! C’est trop!

Патриция (сдерживая рыдание). О! Я не вынесу!

Mme Hortense, souriante toujours, mais l’oeil sévère. Mesdames. De la tenue quoi qu’il arrive. Vous vous devez à votre public. Voilà la règle. Le patron me l’a dit quand nous avons enlevé l’affaire en audition devant le Mag’s Star et le Symphony Band, qui sont des orchestres réputés: « Je vous prends parce que je veux de la femme et de la grâce ! Un orchestre qui fasse rêver mes clients ».

Мадам Ортанс (строго смотрит на женщин, но по-прежнему улыбается). Что бы ни случилось, сохраняйте пристойный вид. Это ваш долг, перед вами публика! Патрон сказал мне, когда выбрал нас после прослушивания с известными оркестрами «Маг-Стар» и «Симфони-банд»: «Я беру вас, потому что мне нужны женственность и обаяние! Я хочу, чтобы оркестр вызывал у посетителей приятные мысли».

Pamela. Pour ce qu’ils ont envie de rêver, les clients d’une ville d’eau où l’on soigne la constipation ! Vous croyez qu’ils nous écoutent ? Ils ne parlent que de ça. Ils font leurs comptes. Et quels comptes !

Памела. О каких приятных мыслях можно говорить здесь, где лечатся от запоров! И вы думаете — они нас слушают? Они только говорят о болезнях. Сравнивают!

Mme Hortense, sévère. Nous n’avons pas à savoir ce’ que le client pense et s’il est ou non constipé. De la tenue et de l’élégance. On nous a engagées pour cela et énornément de féminité. Nous allons maintenant jouer Impresions d’automne, de Chandoisy, arrangement de Goldenstein. Beaucoup d’émotion et de vibrato, s’il vous plaît. — Monsieur Léon, dans la lune comme toujours ! Allons vite, votre Arlesienne ou nous allons tout embrouiller encore une fois dans nos partitions ! Quel rêveur vous faites ! Je trouve que vous avez de plus en plus de pellicules.

Мадам Ортанс (строго). Нас не касается, о чем думают посетители и запор у них или понос. Элегантность и изящество — для этого нас наняли. И женственность. Сейчас мы играем «Осенние мелодии» Шандуаси в обработке Гольдштейна. Больше чувства и вибрато, пожалуйста. (Проходя мимо пианиста, засовывает палец ему за воротник.) Как вы вспотели, мсье Леон! Воротник совсем мокрый!

Le pianiste. Tous les artistes en ont.

Mme Hortense. Pourquoi n’utilisez-vous pas la « Lotion des Papes » comme je vous l’ai conseillé ?

Le pianiste. Je trouve qu’elle a un parfum oriental. Cela me paraît peu viril.

Mme Hortense. Quand j’ai connu et aimé Monsieur Hortense, il en usait. Et je peux me flatter, pendant nos douze ans de mariage, d’avoir été la femme la plus aimée. Ah! J’ai été une femme comblée!

Le pianiste. C’était un violoniste. Et les violonistes…

Mme Hortense. J’ai connu aussi des pianistes qui avaient un tempérament de feu.

Le pianiste. C’est plus rare.

 

Suzanne délicias, abandonnant son tricot et son violoncelle, s’est levée, et va au piano.

Suzanne. Elle continue n’est-ce pas ?

Le pianiste. Nous bavardions.

Suzanne. Si vous ne la faites pas taire, c’est mol qui m’en chargerai.

Le pianiste. Il m’est difficile de lui interdire pendant lé service… C’est le chef d’orchestre, n’est-ce pas ?

Suzanne. Lâche! Lâche! Retournait à sa place.

Mme Hortense, en passant elle glisse un doigt dans le col de M. Léon. Comme vous avez chaud. Monsieur Léon ! Votre col est tout mou.

 

 

Le pianiste. J’en ai toujours deux. Je le changerai après La Marche de Tannhaüser.

Пианист. У меня всегда есть запасной. Я сменю в антракте. После марша из «Тангейзера».

Suzanne, hors d’elle. Assez ! Assez ! Ou je quitte l’orchestre !

Сюзанна Делисиас (возмущенно). Прекрати! Прекратите! Или я ухожу из оркестра!

Le pianiste, piteux. Pas de scandale, je vous en prie. Elle me dit que j’ai trop chaud. Je ne peux pourtant pas lui dire non.

Пианист (жалким тоном). Умоляю, без скандалов. Она сказала, что мне жарко. Ну не могу же я ей сказать «не жарко»!

Suzanne. Monstre! Vous êtes un monstre de cruauté!

Сюзанна Делисиас. Чудовище! Мучитель!

Mme Hortense. Attention, au dièse de la reprise pendant votre solo, n’est-ce pas, Mademoiselle Délicias ?

Мадам Ортанс (командирским тоном). Обратите внимание на диез в репризе в вашем соло, мадемуазель Делисиас!

Patricia. Qu’est-ce qu’il attend ce garçon pour les consommations de l’orchestre ? Je meurs de soif. Nous y avons droit!

Патриция. Что этот официант тянет? Уже время обслуживать оркестр. Умираю, хочу пить. Нам положено!

Pamela, bonne fille; elle se fait un raccord. Il a les clients à servir d’abord, alors notre verre de bière, permettez-moi de vous dire qu’il s’en fout!

Памела (стремясь примириться). Посетители прежде всего, а на наше пиво, простите за грубое выражение, ему наплевать!

Patricia. Naturellement, les artistes, cela passe après tout. Hier, il nous a servies à minuit. Oh! il est plus empressé le samedi quand c’est le jour de son pourboire! Cette semaine je donnerai vingt sous. Ah! vivre au milieu de ces rustres… Il y en a qui trouvent cela naturel, au point de les prendre dans leur lit. Mais moi, j’ai reçu une autre éducation. Une fille d’officier! Finir dans un boui-boui !

Патриция. Конечно, артисты всегда на последнем месте. Вчера он нам принес в двенадцать ночи. А вот по субботам, когда он ждет от нас чаевых, он торопится! За эту неделю я дам двадцать су. Ах, жить среди этого хамья!.. Есть люди, которые считают это нормальным! Но я воспитана по-другому. Я дочь офицера! И попасть в эту клоаку!

Mme Hortense, vexée. La Brasserie du Globe et du Portugal est un établissement de premier ordre. Et vous avez été bien contente d’y entrer, ma petite. Ne crachez pas dans la soupière.

Мадам Ортанс (оскорбленно). Это первоклассное заведение. И вы были очень рады, моя милая, когда вас сюда взяли. Не плюйте в колодец.

Patricia. Avec mon talent ! J’ai donné des concerts, moi ! Soliste ! Une fois à une fête de charité, Massenet, le grand Massenet, était dans la salle, à la fin du concert il m’a baisé la main. J’ai interprété un arrangement pour orchestre de Mignon, où je m’étais toute donnée. Le Maître en avait les larmes aux yeux. Il était si ému qu’il n’a rien trouvé à me dire. Un causeur si disert… Vous ne pouvez évidemment pas comprendre !

Патриция. С моим талантом! Я же концертировала! Я была солисткой! Однажды на благотворительном празднике в зале был Массне, великий Массне! Когда концерт окончился, он поцеловал мне руку. Я исполнила переложение для оркестра из «Миньон» и вложила всю душу. У маэстро на глазах стояли слезы! Он был так потрясен, что не мог вымолвить ни слова! Вам, конечно, этого не понять!

Mme Hortense. Chacun a eu ses petits succès. M.Hortense avait été premier violon à la brasserie Zurki, à Saint-Pétersbourg… Je vous parle d’avant la révolution; il avait joué devant des têtes couronnées. Mais il y a des hauts et des bas. Ça ne l’empêchait pas de faire toujours consciencieusement son métier. Il me disait: « Zélie, la musique, c’est comme la soupe, c’est toujours bon ».

Мадам Ортанс. У всех были свои успехи! Господин Ортанс был первой скрипкой в трактире Цурки в Петербурге… Это было до революции — он играл перед коронованными особами. Но кроме взлетов бывают и падения. Тем не менее, он к музыке относился очень серьезно. Он говорил мне: «Зелия, музыка — это как суп: он всегда хорош».

Patricia. Se donner devant des constipés!

Патриция. Душу вкладывать — помогать лечить поносы и запоры!

Mme Hortense. La constipation n’a jamais empêché d’aprécier la musique. Je dirais même, au contraire. Nous avons ici d’excellents amateurs. Pas plus tard qu’hier, un gros industriel belge est venu me féliciter. Il m’a même parlé de vous.

Мадам Ортанс. Запор не мешает ценить музыку! Больше скажу — наоборот! У нас здесь много тонких знатоков. Вчера, например, один крупный бельгийский промышленник рассыпался в комплиментах. Он и о вас говорил.

Patricia, soudain transformée. C’est vrai ? Comme c’est amusant! Qu’est-ce qu’il a dit ?

Патриция (внезапно преобразившись). Правда? Как забавно! А что он

сказал?

Mme Hortense, Il m’a demandé si vous n’étiez pas de Gand. Il paraît qu’il y a une personne là-bas qui vous ressemble. Une femme qui tient le vestiaire au Kursaal.

Мадам Ортанс. Он спросил, не из Рента ли вы. Там вроде бы одна женщина на вас похожа. Гардеробщица в курзале.

Suzanne. Debout près du piano. J’ai passé sur tout ! Nos rendez-vous secrets, nos rencontres espacées dans cette sale petite auberge où le patron me parle comme à une grue, moi, qui avais rêvé de traverser la ville la tête haute, au bras de l’être que j’aimais ! Mais il y a une chose sur laquelle je ne passerai pas, Léon, c’est sur les avances de cette horrible femme à l’homme que j’ai choisi et auquel je me suis donnée ! Tant qu’il est question de votre pauvre temme infirme, passe, je comprends la pitié, même si je la trouve lâche et ses précautions ignominieuses… Mais là, sous mes yeux, ce désir étalé ! A l’orchestre !

Сюзанна Делисиас (стоя у рояля). Я все сносила! То, что мы встречаемся тайно и редко и в паршивой гостинице, где хозяин обращается со мной, как с проституткой, со мной, которая мечтала ходить с высоко поднятой головой, рука об руку с любимым человеком! Но есть одно, Леон, с чем я не могу мириться, это заигрывания этой ужасной женщины с моим избранником, с человеком, которому я принадлежу! Когда речь идет о вашей несчастной калеке-жене, я молчу, я понимаю чувство жалости, пусть даже я считаю вашу жену низкой и ее ухищрения отвратительными. Но здесь, на моих глазах, выставлять напоказ свои вожделения! Перед всем оркестром!

Le pianiste. Nos rapports se bornent strictement à des questions de service, mon amour.

Пианист. Наши отношения не выходят из чисто служебных рамок, моя любовь.

Suzanre. Le doigt dans votre col, tout à l’heure, c’était une question de service ? Et cette caresse à vos cheveux ?

Сюзанна Делисиас. Совать вам палец за воротник? А гладить вас по голове — это тоже служебные рамки?

Le pianiste. Elle me faisait remarquer mes pellicules sur le col de mon smoking, c’était son droit strict de chef d’orchestre.

Пианист. Она указала на то, что на воротнике перхоть. Это ее обязанность и законное право.

Suzanne. Votre col est à moi, Léon ! Vos cheveux et vos pellicules même sont miens ! Moi seule ai à m’inquiéter de leur petite pluie blanchâtre; à moi seule revient de brosser votre col ! Je vous ai tout donné de moi, une virginité conservée, mes illusions, le bon renom d’une famille irréprochable et jusqu’à ma soeur religieuse qui en mourra si elle l’apprend. Tout ce qui est vous est à moi maintenant ! Je grifferai cornme une lionne!

Сюзанна Делисиас. Законное право на ваш воротник имею только я! Так же, как на ваши волосы! Я вам все отдала, мою девственность, мои мечты, доброе имя моей семьи, пожертвовала всем, даже сестрой-монахиней, которая умрет, если узнает. Все ваше — отныне мое! Я выцарапаю когтями, как львица!

Le pianiste. Les lionnes mordent. Ce sont les tigresses qui griffent, je vous l’ai déjà dit, mon amour.

Пианист (смиренно). Львицы кусаются, а царапаются тигрицы, я вам говорил, любовь моя!

Suzanne. Soit ! Je mordrai !

Сюзанна Делисиас. Отлично! Тогда вырву зубами!

Le pianiste. Mon lapin, mon petit rat, mon tout petit lapin, ma belette.

Пианист (хлопая Сюзанну по спине). Мой зайчонок, мой мышонок, моя козочка, моя лапочка…

Mme Hortense. Et puis, les fables de La Fontaine, ça sera pour plus tard. En dehors des heures de service je ne vous demande pas à quoi vous employez votre temps, tous les deux !

Мадам Ортанс. Баснями Лафонтена займетесь потом! Я вас не спрашиваю, как вы проводите свободное от работы время!

Suzanne. J’aime et je suis aimée si vous voulez le savoir, Madame !

Сюзанна Делисиас. Я люблю и любима, если хотите знать, мадам!

Mme Hortense. Non, Mademoiselle Délicias ! Non ! Je ne veux pas le savoir. Nous sommes ici dans le temple de la musique !

Мадам Ортанс. Нет, мадемуазель Делисиас! Нет! Я не хочу этого знать! Здесь мы в храме музыки!

Suzanne. Oh ça serait trop facile d’essayer de me faire taire au nom de l’art ! Vous croyez que j’ai honte ? La tête haute ! Oui, je vais la tête haute ! Elle va la tête haute sur l’estrade dans un espace ridicule.

Сюзанна. О, это слишком легко — заткнуть мне рот во имя искусства! Вы думаете, я стыжусь? Нет, я хожу с высоко поднятой головой! Да, с высоко поднятой! (Высоко подняв голову, делает несколько шагов по крохотному пространству перед ней на эстраде.)

Mme Hortense, lui arrachant la partition qu’elle brandit. Tout ce que je vous demande, c’est de ne pas abîmer votre partition. Vous ne vous doutez pas de cé que ça coûte un répertoire ! Voyez-moi ça! Cocardes et Cocoricos tout froissé. Et c’est un morceau rarissime !

Мадам Ортанс (вырывает у нее из рук партитуру и потрясает ею). Единственное, о чем я вас прошу, — это беречь мои ноты! Вы не представляете, во сколько обходится составление программы! Посмотрите только! «Кокарды и кукареку» все измяты. А эти ноты редкость!

Suzanne, éclate d’un rire hautain. Rarissime! Votre goût, pour la musiquette, est déplorable; permettez-moi de vous dire cela, Madame Hortense. Rarissime ! Du Duverger !

Сюзанна Делисиас (разражаясь высокомерным смехом). Разрешите заметить, мадам Ортанс: со вкусом у вас дело обстоит весьма плачевно! Не музыка, а треньканье! Редкость! Композитор Дюверже!

Mme Hortense. Arrangement de Benoiseau, ma petite ! Et c’est un homme qui connaissait son métier. Je regrette de devoir vous l’apprendre. Je l’ai connu au casino de Royan, aux beaux temps du symphonique. Ça, c’était un musicien !

Мадам Ортанс. В аранжировке Бенуассо, милочка! А этот человек знал толк в своем ремесле! Сожалею, что для вас это новость. Я его знала еще по казино в Руане — вот был расцвет симфонической музыки! Да, это был музыкант с большой буквы!

Suzanne. Moi, j’ai été nourrie de classiques!

Сюзанна Делисиас. Я всосала классику с молоком матери.

Mme Hortense. Dans un établissement comne celui-ci, le client joue aux cartes ou aux dominos pour oublier ses petits ennuis de santé. Ce qu’il lui faut, c’est un bon fond sonore. Ce morceau-là c’est gai, c’est vibrant, c’est enlevé. Et ça fait penser à la France. Ce qui est toujours bon dans un cafe.

Мадам Ортанс. В заведения, подобные нашему, приходят играть в карты и в домино, чтобы отвлечься от мыслей о болезнях. Единственное, что посетителям нужно, — приятный музыкальный фон. Этот отрывок веселый, вибрато, с подъемом. Он вызывает, мысли о Франции. А в кафе это то, что нужно.

Suzanne. Ah! je suis tombée trop bas ! Tant d’humiliations me tuent ! Tant de médiocrité m’étouffe! Je ne chanterai pas le grand air de La Vestale tout à l’heur. Ma voix est brisée. Je ne suis plus en mesure de chanter.

Сюзанна Делисиас. Ах, как низко я пала! Какая пошлость! Какие унижения! Я умираю, я задыхаюсь! Я не буду петь ариозо Весталки. У меня пропал голос.

Mme Hortense, sévère. Le grand air de La Vestale est au programme. C’est imprimé. Et un changement au programme fait toujours très mauvais effet. Monsieur Lebonze nous les a formellement interdits. Ça déroute le consommateur. Vous le’chanterez !

Мадам Ортанс (строго). Ариозо весталки напечатано в программе. Черным по белому. А изменение в программе всегда производят плохое впечатление. Мсье Лебонз нам это категорически запретил. Это выбивает слушателей из колеи. Вы будете петь!

Suzanne. Non ! non ! C’est trop ! C’est trop pour mes nerfs ! Secourez-moi, Léon! Cette femme s’acharne contre moi.

Сюзанна Делисиас (падает на стул и стонет).Нет! Нет! Это слишком! Слишком для моих нервов! На помощь, Леон! Эта женщина попирает меня ногами!

Mme Hortense. Vous êtes une petite nature et Monsieur Léon, qui est un homme et un artiste, sera obligé d’en convenir comme moi. Elle passe, olympienne, continuant à distribuer sa musique à l’orchestre.

Мадам Ортанс. Вы жалкое существо, и мсье Леон, как мужчина и как артист, обязательно придет к такому выводу. (Величественно шествует, раздавая ноты.)

Ermellne. Moi, je ne dis rien. C’est pas mes oignons. Mais si on s’avisait de faire à Edmond le dixième des avances que je lui vois faire à ce malheux garçon, je verrais rouge. Une fois, au casino de Palavas, je sors un instant pendant l’entracte. Je reviens, je ne le vois pas sur l’estrade. Tu sais où je le retrouve ?

Эрмелина. Я, конечно, молчу, это не моя забота, но если бы кто-нибудь хоть на десятую долю так заигрывал с Эдмоном, как она с этим бедным мальчиком, я бы дошла до белого каления. Однажды в казино в Палавасе я в антракте выхожу на минуточку. Возвращаюсь — его на эстраде нет. И знаешь, с кем я его нахожу?

Leona. Non.

Леона. Нет.

Ermellne. Avec la dame des cabinets.

Эрмелина. С девушкой из туалета.

Leona. Non ?

Ermellne. Si ! Une blondasse sur qui on racontait des horreurs. Tu te rends compte ? Une dame-pipi !

Леона. Не может быть!

Эрмелина. Да! Крашеная блондинка, о которой такое рассказывали! Представляешь себе? С уборщицей из туалета!

Leona. Qu’est-ce qu’il faisait ?

Леона. И что он делал?

Ermellne. Il a prétendu, après, qu’il lui demandait de la monnaie. Tu penses comme j’ai été dupe ! Alors tu sais ce que je lui ai dit ?

Эрмелина. Говорил, будто разменивал у нее франк на мелочь. Но меня не проведешь! Знаешь, что я ему сказала?

Leona. Non.

Ermellne. Rien ! Je les ai regardés, comme ça, et je suis entrée chez les dames en demandant: « Il y a du papier ? »

Леона. Нет. Эрмелина. Ничего не сказала! Только так посмотрела на них, вошла в туалет и спросила: «А где бумага?»

Leona. Toc ! Et qu’est-ce qu’il a fait?

 

Леона. Бац! А что он?

Ermellne. Il est entré chez les messieurs, sans un mot. Mais permets-moi de te dire qu’il était blême. J’ai vu qu’il s’est senti mouché.

Леона. Бац! А что он?

Эрмелина. Вошел в свой туалет, не говоря ни слова! Но поверь мне — бледен как полотно. Я увидела, что он понял, что попался!

Leona. Tu as bien fait ! Il y a des gens qu’il faut remettre à leur place.

Леона. Ты правильно сделала. Их надо время от времени осаживать.

Mme Hortense. Des hommes. J’en ai eu des douzaines ! Des grands, des beaux, des balancés. Depuis la mort de Monsieur Hortense, je me repose. Mais j’aime mieux que vous sachiez que s’il m’en fallait un…

Мадам Ортанс. Мужчины! У меня их было навалом! Высоких, красивых, с античными фигурами! После смерти мсье Ортанса я отдыхаю. Но я хочу сказать, к вашему сведению, что если я только пожелаю мужчину…

Suzanne. Peut-on savoir ce qui se passerait s’il vous en fallait un, Madame ?

Сюзанна Делисиас. Разрешите полюбопытствовать: что же будет?

Mme Hortense. J’en choisirais un mieux bâti ! Voilà !

Мадам Ортанс. Я найду себе что-нибудь получше!

Suzanne. Je ne vous permets pas !

Le pianiste. Mesdames !

Suzanne. Léon est beau ! Il a le nez grec.

Сюзанна Делисиас. Я вам не позволю!

Пианист. Сударыни!

Сюзанна Делисиас. Леон прекрасен! У него греческий нос!

Mme Hortense. Le nez grec ou non, moi, je m’en moque. C’est aux pectoraux que je crois.

Мадам Ортанс. При чем тут нос! Вся сила в груди!

Le pianiste. Mesdames !

Mme Hortense. Monsieur Hortense, s’était une armoire à glace. Il écrasait la femme au lit. C’est ça l’amour !

Пианист. Сударыни!

Мадам Ортанс. Мсье Ортанс был как зеркальный шкаф. Вот это любовь!

Suzanne. Comme vous êtes grossière, Madame !

Сюзанна Делисиас. Как это примитивно, мадам!

Le pianiste. Mesdames!

Suzanne. Vos débardeurs, vos garçons de café, vos brutes, je les méprise ! Je les vomis ! Je mourrais plutôt qu’être touchée par leurs grosses pognes. Léon a un corps d’éphèbe, pas un soupçon de ventre. Léon ! Montrez-lui. Je n’admets pas qu’on dise que vous n’êtes pas beau !

П и а н и ст. Сударыни!

Сюзанна Делисиас. Я презираю ваших официантов, грузчиков! До тошноты! Я скорее умру, чем позволю этим животным до меня дотронуться. У Леона тело херувима, нет и намека на живот. Леон! Покажите ей! Я не допущу, чтобы говорили, что вы не прекрасны!

Le pianiste. Suzanne! pas à l’orchestre. Épouvanté.

Пианист (в ужасе). Сюзанна! На сцене!

Suzanne, vibrante. Pourquoi pas ? Je suis fière de notre amour ! Je veux braver le monde et l’opinion. Je veux braver la terre entiere.

Сюзанна Делисиас (в запале). А почему нет? Я горжусь нашей любовью. Я брошу вызов каждому, я брошу вызов общественному мнению. Я брошу вызов всему земному шару!

Mme Hortense, qui a jeté un regard soudain terrifié au fond de la salle. Suzanne Délicias, le patron nous regarde ! Vous savez qu’il ne veut pas de bavardages à l’orchestre. Et notre contrat est résiliable tous les quinze jours. elle crie, obséquieuse : Tout de suite, Monsieur Lebonze ! Tout de suite ! Nous attaquons ! Vous êtes prêtes, Mesdames ? Vite en scène. Nous commençons dens trois minutes.

Мадам Ортанс (смотрит в зал, испуганно). Сюзанна Делисиас, патрон на нас смотрит! Вы же знаете, он не выносит разговоров на эстраде. А контракт наш возобновляется каждые две недели! (Угодливо кричит.) Сейчас, мсье Лебонз! Сейчас! Начинаем! Вы готовы, сударыни? «Кокарды и кукареку». Быстро. Очень приподнято. Один такт для счета. Раз, два, три, четыре…

L’orchestre où chacun s’est remis rapidement à sa place.

Оркестрантки быстро занимают свои места.

Suzanne. Je me tuerai.

Сюзанна Делисиас (шепчет). Я наложу на себя руки!

Le pianiste, gémit. Suzanne !

Suzanne. Au laudanum.

Пианист(стонет). Сюзанна!

Сюзанна Делисиас. Отравлюсь снотворным!

Le pianiste, même jeu. Suzanne !

Пианист (опять стонет). Сюзанна!

Suzanne. J’irai me jeter dans le Cher.

Сюзанна Делисиас. Утоплюсь!

Le pianiste, éperdu. Suzanne !

Suzanne. Ou sous le train.

Le pianiste. Suzanne !

Suzanne. ricane soudain. Non, d’ailleurs ! Elle serait trop contente. Elle vous aurait, enfin ! Vous savez ce que je ferai demain ? Je m’achèterai une robe neuve. La plus chère au « Petit Paris ». Toute ma quinzaine y passera. J’aurai une taille de guêpe et je la narguerai avec son gros derrière ignoble !

Пианист (не своим голосом). Сюзанна!

Сюзанна Делисиас. Брошусь под поезд!

Пианист. Сюзанна!

Сюзанна Делисиас (разражаясь злорадным смехом). Впрочем, нет! Не доставлю ей этого удовольствия. Не толкну вас в ее объятия! Знаете, что я завтра сделаю? Куплю себе новое платье. Самое дорогое, в «Парижаночке». На всю получку. У меня будет осиная талия, а для нее это — нож в сердце!

Le pianiste. Suzanne !

Suzanne. demande soudain. Vous m’aimez, Léon ?

Пианист. Сюзанна!

Сюзанна Делисиас. Леон, вы меня любите?

Le pianiste. Je vous adore, mon amour, et je n’aimerai jamais que vous.

Пианист. Я обожаю вас. Кроме вас, я никого никогда не буду любить.

Suzanne. La mort ne vous fait pas peur, n’est-ce pas ?

Сюзанна Делисиас. Вы не боитесь умереть?

Le pianiste. Avec vous ?

Suzanne. exaltée. Oui !

Пианист. Вместе с вами?

Сюзанна Делисиас (экзальтированно). Да!

Le pianiste, convaincu. Non !

Suzanne. Alors nous mourrons ensemble si nous sommes trop malheureux ! Ils seront tous bien attrapés !

Пианист (уступая). Нет!

Сюзанна Делисиас. Умрем же вместе, если будем очень несчастны! Мы им покажем!

Le pianiste, tiède. C’est ça.

Suzanne, sombre. C’est bon, la mort !

Пианист (вяло). Вот именно!
Сюзанна Делисиас (с самым мрачным видом). Смерть — это прекрасно!

Le pianiste, tiède. C’est délicieux !

Пианист (вяло). Восхитительно!

Mme Hortense. Vous avez fini ? Alors Cocardes et Cocoricos, arrangement par Benoiseau, c’est toujours de la musiquette ? Il faut avoir du sang de navet dans les veines et ne pas aimer son pays, pour ne pas sentir ce qu’il y a là-dedans !

Мадам Ортанс. Так что же, «Кокарды и Кукареку» в аранжировке Бенуассо — это, по-вашему, треньканье? Нужно иметь рыбью кровь и не любить свою родину, чтобы не чувствовать пафоса этой музыки!

Suzanne. Je vous réponds par le mépris !

Сюзанна Делисиас. Отвечаю вам полным презрением!

Mme Hortense. Moi, le patriotisme, j ‘ai ça dans la peau ! Pendant la guerre, en plein chômage, j’ai refusé une saison à Vichy. Et j’en connais qui n’ont pas eu ces scrupules : qui ont même joué pour l’occupant !

Мадам Ортанс. Патриотизм у меня в крови! Во время войны, при полной безработице, я отказалась от контракта на целый сезон в Виши! А я знаю кое-кого, в ком совесть молчала, кто даже играл для оккупантов!

Suzanne. Vos insinuations me laissent de marbre. Il est exact que j’ai joué dans une brasserie parisienne en quarante, mais c’était un orchestre de résistants. Quand il y avait des officiers allemands dans la salle; nous nous donnions le mot pour jouer fau. Et il fallait un certain courage ! Nous étions à la merci d’une dénonciation, car ces gens-là étaient tous musiciens.

Сюзанна Делисиас. Ваши инсинуации разбиваются о каменную стену! Это верно, что в сороковом году я играла в Париже в пивной, но весь оркестр был как бы в Сопротивлении. Мы дали друг другу слово играть фальшиво, если в зале будут немцы. Для этого нужно было иметь мужество! Мы жили как под дамокловым мечом — ведь немцы разбираются в музыке.

Mme Hortense. Jouer faux, telle que je vous connais, cela devait vous être très facile !

Мадам Ортанс (хохочет). Насколько я вас знаю, играть фальшиво вы можете без труда!

Suzanne, se dresse, pâle. Oh! c’est trop ! puisqu’on touche aussi à mon art, puisqu’on ne respecte rien ici : je sors !.. Elle se lève et quitte l’estrade. le pianiste, blême, court et la rattrape comme elle va sortir.

Сюзанна Делисиас (выпрямляется). О! Это слишком! Раз уж дело дошло до моего мастерства, раз меня здесь не ценят — я удаляюсь! (Встает и спускается с эстрады.)

Le pianiste, en bas avec Suzanne qu’il essaie de retenir. Cette dispute est ridicule comme toutes les disputes. Votre talent n’est pas en cause, Suzanne !

Пианист (внизу, Сюзанне, стараясь ее удержать). Эта ссора нелепа, как вообще любая ссора. Разве речь о вашем таланте? Сюзанна!

Suzanne, a un rire amer. Je me ris de mon talent ! Il est possible que je n’en avais pas non plus ! Moi qui croyais que je me prodiguai ! C’est trop drôle ! Vous ne le trouvez pas vous, que c’est drôle ? Je n’ai donc rien donné ni à l’art, ni à la France, ni à vous.

Сюзанна (горько хохочет). Мой талант! Я смеюсь над ним! Вполне возможно, что и у меня его тоже никогда не было. Я-то думала, что отдаю всю душу музыке! Как все смешно! Вы не находите, что смешно? Значит, ничего я не дала ни искусству, ни Франции, ни вам.

Le pianiste, ennuyé. Mais non ! Mais si ! Pas de scandale, je vous en supplie, Suzanne !

Пианист(все происходящее ему очень неприятно). Разумеется, нет! То есть, разумеется, да! Умоляю вас, Сюзанна, не надо скандала!

Suzanne. Je suis maintenant au-delà du scandale ! J’en ai souffert longtemps, Léon. Je me suis donnée à vous dans des conditions dégradantes dans des hôtels meublés. Elle crie comme une folle : Meublés !

Сюзанна Делисиас. Я выше скандалов! Леон, сколько я страдала! О меблированные комнаты! (Кричит как безумная.) Меблированные!

Le pianiste, bafouille, lamentable. Du calme, Suzanne, du calme. Les hôtels sont toujours meublés… Du moins en Europe… Et il arrive, de toute façon, qu’en voyage…

Пианист (жалко бормочет). Успокойтесь, Сюзанна, успокойтесь. Гостиница не бывает без мебели. Во всяком случае, в Европе... И, кроме того, во время путешествий...

Suzanne. a un long rire nerveux. Parlons-en de nos voyages ! Nous n’allions jamais bien loin. A l’autre bout de la ville, à pied ! Nous étions des voyageurs qui n’avaient vraiment pas besoin de valise ! J’en ai assez souffert. Ah ! le regard du patron, quand nous demandions notre chambre, le regard du patron qui me’ partageait d’avance avec vous.

Сюзанна Делисиас (нервно смеется). О каких путешествиях вы говорите! Разве мы куда-нибудь с вами ездили? Только пешком, на другой конец города! «Путешественники». Даже без чемоданов! Довольно мучений! А взгляд хозяина, когда мы спрашивали номер… Он мысленно был на вашем месте…

Le pianiste. Vous exagérez, Suzanne; c’est un très brave homme, marié…

Пианист. Сюзанна, что вы придумываете, он порядочный человек, женатый...

Suzanne. ricanante. Vous étiez deux braves hommes mariés, voilà tout,à me partager au cours de mes très courts voyages!.. Nous nous sommes aimés un œil sur la montre, Léon, pour que votre très chère et très pitoyable femme infirme ne s’affole pas de vos éternels retards… Et moi, n’étais-je pas pitoyable et infirme autant qu’elle ?

Сюзанна Делисиас (горько смеясь). Все вы порядочные и женатые… Мы любили друг друга, Леон, глядя на часовые стрелки, чтобы ваша дорогая и несчастная больная жена не забила тревогу из-за ваших постоянных опозданий… А я, я — разве я не более несчастна и обездолена, чем она?

Le pianiste. bafouille. Ce n’était pas la même chose, Suzanne…

Пианист (бормоча). Сюзанна, это разные вещи…

Suzanne, continue, exaltée. Nous étions des voyageurs sans valise, mais en revanche, nous avions des montres ! Une chacun, sur notre table de chevet. Il y a des amants couchés sur le lit qui s’amusent à écouter si leurs coeurs battent au même rythme: nous, nous avons passé le temps de notre amour à nous demander si nos montres retardaient…

Сюзанна Делисиас (продолжает, не обращая на него внимания). Мы путешествовали без чемоданов, но зато часы никогда не забывали! Каждый клал свои на столик у кровати. Любящие слушают, как бьются в унисон их сердца, а мы слушали, как тикают часы. Вдруг отстают…

Le pianiste. Vous exagérez, Suzanne. Tout le monde regarde l’heure de nos jours. La vie moderne se vit un œil sur le cadran.

Пианист. Любовь моя… Нас все видят!.. К счастью, стекло цело... Вы слишком принимаете все близко к сердцу, Сюзанна. В наше время все живут по часам. Современный человек не сводит глаз с циферблата!

Suzanne. Ah ! je l’ai vécue la vie moderne ! Ah ! j’ai été une femme libre, affranchie de tous préjugés — comme on dit. Quelles chaînes sur les femmes libres ! Quelles chaînes de montre… J’ai été une femme libre surchargée de chaînes de montre ! Vous ne trouvez pas que c’est amusant?

Сюзанна Делисиас. Ха! Знаю я эту современную жизнь! Ха! Я была свободной женщиной, как говорится, без предрассудков. Какие цепи висят на современной женщине! Какие гири! И самые тяжелые -- от часов. Я была свободной женщиной, сгибавшейся под тяжестью цепей часовых гирь! Разве это не забавно?

Le pianiste. Je vous l’ai dit dès le début que je ne pouvais pas risquer de tuer ma malheureuse femme infirme. Et vous m’avez répondu que notre amour serait assez grand !

Пианист. Я с самого начала сказал вам, что не могу оставить мою несчастную больную жену. Это ее убьет. И вы мне ответили, что наша любовь так велика, что вынесет все.

Suzanne. toujours ridicule, mais avec comme un vrai cri. Eh bien ! non, il n’était pas assez grand. Il a été guillotiné, notre amour, par des aiguilles de montre. Il s’est noyé dans des cuvettes, avec les enfants que j’aurais pu avoir. Dix fois je vous ai proposé de mourir, Léon ! Mourir ensemble c’était propre. Tout noyer une bonne fois, le père, la mère et les enfants au lieu de noyer les enfants seuls. Ça c’était simple !

Сюзанна Делисиас (трагически искренне). Нет, она не была так уж велика! Мы положили нашу любовь под гильотину часовых стрелок. Десятки раз я предлагала вам умереть вместе, Леон! Умереть вместе — это было бы достойно. Это был бы лучший выход!

Le pianiste. Ce n’était simple qu’en apparence, mon amour… Je n’avais pas non plus le droit de la laisser…

Пианист (бормочет). Это на словах только выход, моя любовь... Я не имею права ее оставить…

Suzanne, crie. Moi, vous aviez le droit de me laisser au bout de mes trois quarts d’heure journaliers. J’ai été une vieille jeune fille ridicule qui n’a attendu si longtemps de se donner, que pour être femme trois quarts d’heure par jour. Minutés! Sur deux montres, s’il vous plaît.

Сюзанна Делисиас (кричит). А меня, меня вы имеете право оставлять каждый день? После отведенных мне ежедневных сорока пяти минут? Смейтесь над старой девой, прождавшей годы, чтобы отдать свое сердце, свою любовь — на сорок пять минут в день! Быть замужем в день всего три четверти часа! Ни минутой больше! По хронометру! По двум хронометрам!

Le pianiste. ridicule, rectifie. Une heure, une heure et demie ! J’avais décalé pour ma femme l’heure des services d’une grande heure, vous Ie savez bien.

Пианист (поправляет ее). Час! Даже полтора часа! Вы же отлично знаете, что я сказал жене, что выступление начинается на час раньше.

Suzanne, ridicule elle aussi, mais obscurément touchante. Oui, mais Il y avait les trajets. Et je n’avais le droit d’être votre femme qu’à l’extrémité de la ville. Avant on risquait de nous voir. Il fallait marcher bien sagement côte à côte. Comme si nous ne nous connaissions pas.

Сюзанна Делисиас (она тоже смешна, но вместе с тем глубоко трогательна). Да, но какие концы! Я имела право быть вашей женой на другом краю города. Не дай бог увидят! Идти рядом, делая вид, что мы незнакомы.

Le pianiste, tentant d’être lyrique. Qu’importe ! puisque nous nous aimions. Est-ce que cela compte le temps ?

Пианист (пробует перейти на поэтический тон). Разве это важно? Ведь мы друг друга любим! И какое значение имеет время?

Suzanne, grave. Oui. J’ai fini par m’apercevoir que cela comptait terriblement. Et que c’était de cela, en fin de compte, que la vie était faite. Elle constate. J’ai perdu mon temps. Quelle drôle d’expression, n’est-ce pas? Perdu mon seul temps. Et pas question de prier saint Antoine pour le retrouver… Elle demande soudain exaltée. Quelle heure avez-vous, Léon ? Est-ce que nos montres sont à la même heure ? J’ai onze heures moins le quart.

Сюзанна Делисиас (серьезно и строго). Решающее. Вся жизнь слагается из времени. (Констатирует.) А я упустила свое время. Потеряла его. Какое смешное выражение, правда? Потерять свое единственное время! Который час на ваших, Леон? У нас одинаковое время? (Внезапно патетически спрашивает.) Который час на ваших, Леон? У нас одинаковое время? На моих без четверти одиннадцать.

Le pianiste. J’ai moins douze. Nous sommes en plein service, Suzanne. Remontez sur l’estrade. Nous nous expliquerons après.

Пианист (машинально смотрит на часы). На моих без двенадцати. Самая середина программы, Сюзанна. Вернемся на сцену. Объяснимся в антракте, моя любовь. У нас будет больше четверти часа.

Suzanne. Hautaine. Merci. Mon service, à moi, est terminé.

Сюзанна Делисиас (высокопарно). Благодарю. Моя программа окончена.

Mme Hortense, furieuse, à voix basse. Alors c’est bientôt fini, cette scène ? Le patron nous regarde. Vous avez envie de nous faire flanquer tous à la porte ? C’est ce que vous cherchez, n’est-ce pas, petite chipie ?

Мадам Ортанс (спускается к ним с эстрады; разъяренным шепотом). Этому скоро будет конец? Хозяин на нас смотрит! Хотите, чтобы всех нас выгнали? Вы этого хотите, ведьма?

Suzanne, noble. Non, Madame. D’ailleurs pour moi c’est déjà fait. Je renonce définitivement à jouer faux. Adieu, Madame, je vous le laisse. Mais vous aviez raison: c’est un maigrichon. Elle éclate d’un long rire nerveux et sort.

Сюзанна Делисиас (благородно). Нет, мадам. Впрочем, что касается меня, вопрос решен. Я окончательно отказываюсь фальшиво играть. Прощайте, мадам, я вам его оставляю. Да, вы правы: он жидковат. (Разражается нервным смехом и выходит.)

Mme Hortense lui crie. Je vous flanque cinq cents francs d’amende, ma petite ! Et je vous avertis que vous serez remplacée samedi !

Мадам Ортанс (кричит вслед). Я вам влеплю пятьдесят франков штрафа, деточка! И предупреждаю, что в субботу возьму вам замену!

Le pianiste. Elle souffre, Madame Hortense. C’est un abus de pouvoir. il gémit, se rasseyant à son piano, lamentable. Vous devriez avoir honte.

Пианист. Она страдает, мадам Ортанс. Вы злоупотребляете своей властью. (Со стоном, усаживаясь за рояль.) Как вам не стыдно?

Mme Hortense. C’est vous qui devriez avoir honte, Monsieur Léon, avec votre pauvre femme infirme. Une exaltée qui finira par aller tout lui dire — pour se soulager.

Мадам Ортанс. Это вам должно быть стыдно, мсье Леон, с вашей бедной больной женой. Она ненормальная — еще пойдет и все ей выложит, чтобы облегчить себе душу!

Le pianiste. C’est trop ! C’est trop !

Пианист (в отчаянии). Перестаньте, перестаньте!

Mme Hortense. Je sais ce que c’est qu’un homme, Monsinur Léon. J’en ai apprivoisé d’autres que vous. Un homme a besoin de contentement c’est humain. Personne ne vous reprochera jamais ça, dans votre situation. Mais confiez-vous à une vraie femme qui sait ce que c’est que la vie et qui fera la part des choses. J’ai menti tout à l’heure, je ne vous trouve pas maigre du tout. Un peu fluet, mais pour moi qui suis maternelle, c’est un charme de plus… Elle passe un doigt dans son col. Oh ! comme il a chaud, comme il a chaud, le vilain. Et Il ne veut pas qu’on le mignote ! Il aurait tant besoin de quelqu’un qui s’occupe de lui.

Мадам Ортанс. О мсье Леон, я знаю, что такое мужчина. Я дрессировала и почище вас. Мужчине нужно, чтобы он получал удовольствие. И в вашем положении никто вам этого в вину не поставит. Но вы доверьтесь женщине, которая разбирается в жизни. Я сейчас покривила душой: совсем я не думаю, что вы такой уж тощий. Вы немного хрупкий, но меня это только привлекает, потому что у меня развито материнское чувство. О! Как ему жарко, как ему жарко, безобразнику! И он еще не хочет, чтобы его приласкали! А ему так нужно, чтобы его кто-то взял под крылышко!

Le pianiste, pleurant. Ces scènes me brisent les nerfs. Je suis un artiste, moi. Je ne suis pas fait pour la vie.

Пианист (плачет, опустив голову на руки). Эти сцены терзают мне душу. Я артист. Я не создан для такой жизни.

Mme Hortense. On vous aidera, on vous aidera, mon petit. Je vous comprends tellement, moi. Est-ce qu’on a besoin de se faire des scènes pour tout ? Un peu de plaisir discret est-ce que ça ne devrait pas suffire pour être heureux ? Vous êtes en nage. Changez-le, votre col, mon petit lapin.

Мадам Ортанс. Ничего, деточка, найдутся люди, которые вас поддержат. Я вас так понимаю. Разве можно устраивать сцены из-за каждого пустяка? Разве немножко радости, втайне от всех, — это не счастье? Вы как мышь. Смените воротник, моя лапочка.

Le pianiste. Après la Marche de Tannhaüser. Avant cela ne servirait à rien. il pleurniche. Il ne faut pas croire que je n’aime plus ma femme. Douze ans, cela ne s’oublie pas ! J’aurais pu la mettre à l’hopital. Incurable, qui me l’aurait reproché ? Je l’ai gardée à la maison malgré sa jalousie maladive. J’ai pris une femme de ménage, une femme sur qui je peux compter. Mais tout cela coûte ! Quelquefois je me sens si seul.

Пианист (повержен, но героически сопротивляется). Только после марша из «Тангейзера». (Хнычет.) Не думайте, что я не люблю свою жену. Двенадцать лет не перечеркнешь. Я мог бы положить ее в больницу. Она неизлечима, меня бы никто не упрекнул. Но я оставил ее дома, несмотря на ее болезненную ревность. Я нанял прислугу, женщину, на которую могу положиться. Но сколько это стоит! Иногда я чувствую себя таким одиноким!..

Mme Hortense.Il vous faut quelqu’un qui vous aide, au lieu de vous torturer davantage. Voilà tout ! Quelqu’un qui ait du sentiment comme vous.

Мадам Ортанс. Вам нужна родная душа, которая бы вам помогла, а не прибавляла терзаний. Вот и все! Нужен кто-то, кто разделял бы ваши чувства.

Le pianiste, gémit. Je suis une harpe. Un rien me brise.

Пианист (стонет). Я как арфа. Любое неосторожное прикосновение может меня разбить.

Mme Hortense. Vous êtes un artiste. Et les artistes, en dehors de leur art, il ne leur faut pas des émotions. Un peu de plaisir, oui, voilà tout. Et le reste est pour la musique. Vous n’avez pas remarqué que cette folle à l’orchestre, c’était la seule qui nous faisait des ennuis ?

Мадам Ортанс. Вы артист. А артист вне искусств не должен иметь никаких переживаний. Маленькие удовольствия — да, но не больше. Все остальное — музыке. Вы обратили внимание, что в нашем оркестре все неприятности — только из-за этой тронутой?

Le pianiste. C’est une harpe, elle aussi !

Пианист. Она тоже арфа!

Mme Hortense. Oui, mais c’est une harpe détraquée. Quitter l’orchestre pour un caprice. Au moment où nous devons attaquer Volupté à Cuba. Je vais voir ce qu’elle fait, cette idiote. Elle doit être en train de pleurnicher dans les cabinets! Le sentiment, c’est beau, mais il faut assurer le service. Nous risquons nous aussi notre place. Le patron rôde. Je ne sais pas ce qu’il a ce soir, il est méfiant.

Мадам Ортанс. Да, но с испорченными струнами! Уйти из оркестра — так, по капризу! И как раз перед «Кубинской негой»… Пойду посмотрю, что там с этой дурой! Чувство — это, конечно, прекрасно, по нельзя же срывать программу. Ведь каждый из нас в любую минуту может потерять свое место. Патрон всюду рыщет. Не знаю, что с ним сегодня, словно чует что-то.

Patricia, poursuivant une conversation soudain amicale avec paméla. Elle a tout de même été odieuse avec elle.

Патриция (Памеле, продолжая разговор, неожиданно принявший дружеский оборот). Все-таки она гнусно ведет себя.

Pamela. Elle vit toujours avec vous, votre vieille?

Памела. Она все еще живет с вами, ваша старушка?

Patricia. Bien sûr. Pauvre choute! C’est un petit nom que je lui donne ; C’est mon bébé maintenant. J’ai décidé de lui consacrer entièrement ma vie. Elle et mon art, je ne connais pas autre chose, avec mon petit intérieur.

Патриция (с хихиканьем, в котором слышатся железные нотки). Конечно! Бедная клянча! Это я ее так ласково называю. Она теперь мой грудной ребенок. Я решила посвятить ей свою жизнь. Ей и моему искусству — кроме этого, да еще моего уютного гнездышка, для меня в жизни ничего не существует.

Pamela. Moi, vous voyez, je ne pourrais pas ! Quand je vais voir la mienne aux Batignolles — elle n’est pas malheureuse, elle est concierge — d’abord je suis contente. Bonjours, maman? Ça va, maman? Je me refigure que je suis petite. Elle m’a fait un haricot de mouton — c’est son péché mignon à ma vieille, le haricot, — mais à la troisième bouchée ça ne rate pas, on s’engueule. On commence à faire valser les assiettes et je repars.

Памела. А вот я, представьте себе, ни за что бы так не смогла! Когда я езжу к своей в Батиньоль — она неплохо живет, она консьержка — вначале я рада. «Здравствуй, мамочка! Как поживаешь, мамочка?» Мне кажется, что я опять стала маленькой. Она готовит мне баранину с фасолью — фасоль — ее любимое блюдо,— но уже на третьей ложке мы начинаем орать друг на друга. Тарелки летят в воздух, и я выскакиваю из дома.

Patricia. Il ne faut pas croire que nous n’avons pas nos petites escarmouches avec la pauvre Choute aussi ! En vieillissant elle est devenue une vraie petite fille. Des caprices à tout bout de champs. Oh ! mais je suis très sévère avec elle ! Quand elle veut me voler un bonbon la friponne, pan ! un bon coup sur les doigts. Elle fait: « Ouille ! Ouille ! » Elle pleurniche, mais après elle se tient sage. L’ennui évidemment ce sont ses petits besoins. J’ai eu beau essayer de l’habituer à demander; la vilaine fait toujours sous elle.

Патриция (хитро). Не надо думать, что у нас с клянчей все тишь да гладь! На старости лет она стала совсем как маленькая! По любому поводу капризы. Но я с ней строга-а-а! Вижу — хочет, мошенница, стащить конфетку, сразу по пальцам — бац! Она, конечно, ничего, похнычет-похнычет, зато потом как шелковая. Самое трудное — это, конечно, с «пипи» и «кака»: сколько ни заставляю ее проситься, никак не хочет слушаться.

Pamela. C’est un mauvais moment à passer. Ça s’arrangera peut-être avec le temps.

Памела. Ничего, надо перетерпеть. Со временем перестанет.

Patricia. Elle va sur ses quatre-vingts ans et je’n’ai plus beaucoup d’espoir ! Mais pour cela aussi j’ai décidé d’être inexorable. Je la change trois fois par jour, et si elle s’oublie entre-temps tant pis pour elle. C’est qu’on dirait qu’elle y met de la malice. Quelquefois, je suis gantée, pomponnée, je vais partir à mon travail. Et voilà qu’elle demande !

Патриция. Да ей скоро восемьдесят, вряд ли успеет научиться. Но и в этом отношении я решила быть железной. Я переодеваю ее три раза в день. И если она в промежутке забудется — тем хуже для нее. Но иногда можно подумать — она делает нарочно. Я уже при полном параде, в перчатках, выхожу на работу — а она просится!

Pamela. Il faut être ferme avec eux. Ma gosse, moi, quand je l’avais avec moi…

Памела. С ними надо быть строгой. Когда моя дочка жила у меня…

Patricia, la coupant. Et vous savez ce qu’elle a inventé depuis l’hiver dernier ! Elle s’est mise à sucer son pouce !

Патриция (перебивая). Представляете себе, что она придумала прошлой зимой? Стала большой палец сосать!

Pamela. Ma mère, elle me mettait de la moutarde. Mais pour les vieux, je ne sais pas.

Памела. Моя мать мазала мне горчицей. Но как со стариками — я не знаю.

Patricia. De la moutarde, pensez-vous ! Elle serait trop contente ! Elle adore la moutarde ! Elle adore tout ce qui lui fait mal. Ah ! si je lui laissais manger ce qu’elle veut ! Une bonne tape oui, chaque fois que je la surprends. Et privée de dessert! C’est surtout cela qui la frappe. Oh ! les desserts, les bonbons, si je me laissais faire tous mes cachets y passeraient ! Mais je suis très ferme sur ce point. Jamais de bonbons ni de sucreries à la maison. Quand une visite en apporte je cache le sac, et un par semaine, le dimanche si elle a été sage. Il faut l’entendre pleurnicher devant l’armoir quand je la prive ! Bonbon ! Bonbon ! Un vrai bébé !

Патриция. Горчицей, еще чего! Да для нее это лакомство! Она обожает горчицу! Она обожает все, от чего ей плохо! Что бы было, если бы я разрешала ей есть все, что она хочет! Но я, если вижу, — сразу по рукам! И за обедом без десерта! Это для нее самое страшное! Да у меня бы все деньги только на сладкое и уходили, если бы я ей разрешала!.. Но тут у меня принцип. Чтобы в доме — ни конфетки! Если кто-то приходит в гости и приносит, я прячу коробку и даю по одной, раз в неделю, в воскресенье — и то, если хорошо себя ведет! Вы бы послушали, как она хнычет перед буфетом, где они лежат, если она наказана. «Конфетку!.. Конфетку!» Совсем дитя малое!..

Pamela. C’est pour leur bien ! Cela ne fait que leur faire mal aux dents.

Памела. Да это все для их же пользы! У них от сладкого зубки портятся!

Patricia. La pauvre Choute ! Elle n’en a plus. Mais c’est pour le principe, vous comprenez. Quand on commence à leur céder…

Патриция (с такой же злобной усмешкой). Бедная клянча! У нее они все давно выпали! Но здесь, вы понимаете, дело принципа. Только начни им уступать…

Pamela. Cela doit pas être drôle tous les jours, votre vie, tout de même !

Памела. Все-таки не так уж легко вам приходится!

Patricia. Il y a une grande satisfaction à penser que l’on fait son devoir. Maman est tout pour moi, avec mon art. Et mon sacrifice est joyeusement consenti. Croyez-le je peux le dire sans me vanter: je suis une fille exemplaire. Seulement, il faut qu’elle file droit.

Патриция (торжественно). Сознание выполненного долга дает глубокое удовлетворение. Мамочка — для меня все в жизни, кроме, конечно, искусства. Я приношу себя в жертву, но приношу с радостью. Поверьте, я могу, не хвастаясь, сказать, что я образцовая дочь. Только нужно, чтобы она не вытворяла фокусов.

Pamela. Moi, ma gosse je l’ai mise à la campagne. Séparée de mon mari avec mon travail, je ne pouvais pas. Et puis je suis femme, moi, j’ai besoin d’hommes. Et l’homme ça ne s’habitue jamais à l’enfant. Et puis si par hasard il y en avait un qui s’habituait, vous savez ce que c’est, un jour ou l’autre on en change. Mais tout ce que je gagne, c’est pour ses petits habits. Ça ! je veux qu’elle soit coquette, ma Mouquette ! Une vraie petite femme, je veux ! Pour ses cinq ans, elle a eu une vraie robe de marquise, tout en soie avec les paniers et les petits rubans… Douze mille francs ça m’a couté vous voyez que je ne lésine pas pour elle, et j’ai envoyé un manda pour lui faire faire une permanente et un tout petit pot de verni à ongles avec le bâton de rouge assorti. C’était un chou ! Il fallait la voir avec ses petits ongles rouges, la bouche faite, et tout. Quel coeur ! C’était tout moi, petite ! C’est pour ça que je l’adore cette gosse-là ! C’est mon portrait. Malheureusement j’ai pas pu rester, je m’étais disputée avec Fernand, il n’avait même pas voulu descendre de voiture et il n’arrêtait pas de klaxonner sur la route. « Maman ! maman ! » qu’elle criait, la gosse, « tu m’as même pas fait deux bises ! » Elle soupire. On voudrait les voir plus longtemps ! Mais qu’est-ce que vous voulez il y a la vie. Enfin, elle a eu sa robe de marquise. Plus tard, c’est de ça qu’elle se souviendra.

Памела. Я свою дочь отдала в деревню. С мужем я рассталась, потому что при моей работе невозможно иначе. И потом, я женщина. А мужчину никогда не устраивает ребенок в доме. И даже если случайно попадется такой, который может примириться, вы же знаете — в один прекрасный день появится новый. Но все, что я зарабатываю, идет на ее наряды! Ах! Я хочу, чтобы она была нарядной, моя кисанька! Хочу, чтобы она была совсем как маленькая женщина. В пять лет на день рождения я подарила ей костюм маркизы — настоящий, из шелка, с фижмами и бантами... Обошелся мне в двенадцать тысяч франков. Видите, ради нее я ни перед чем не останавливаюсь. Я перевела по почте деньги, чтобы ей сделали в парикмахерской завивку, и послала лак для ногтей и губную помаду — в гарнитуре. Это было чудо! Глаз нельзя было оторвать, и эти красненькие ноготочки, губки накрашенные, и вся такая прелесть! Вылитая я, моя крошка! Потому-то я ее и обожаю! К сожалению, остаться я не могла, я поссорилась с Фернаном, он не захотел выйти из машины, не переставая гудел. «Мамочка! Мамочка! — Она прямо рыдала малютка. — Ты меня даже не поцеловала!» (Вздыхает.) Хотелось бы с ней почаще видеться, но что вы хотите — жизнь есть жизнь. В конце концов, она получила костюм маркизы. Вырастет — вспомнит.

Ermellne, se coiffant. Elle souffre, cette fille-la ! Tu vois, moi, je comprends que l’amour tue. Une fois, je l’ai dit à Edmond, bien en face. « Edmond, le sentiment, ça ne pardonne pas. Si je te prends avec une autre, je ferme les yeux et je vide mon chargeur ! Une femme qui a souffert ce que j’ai souffert — il y a des lois en France — c’est acquitté d’office ! »

Эрмелина. Она же страдает! Ты знаешь, я могу понять, что любовь убивает. Однажды я так и сказала Эдмону прямо в лицо: «Эдмон, чувство — страшная вещь. Если я тебя застану с другой, я закрою глаза и нажму на гашетку! Женщину, которая столько выстрадала, сколько я,— есть во Франции законы — оправдают без суда».

Le pianiste. Alors qu’est-ce qu’il t’a répondu ?

Пианист. И что он тебе ответил?

Ermellne. Rien. Mais il était en train de bailler, il s’est arrêté et il a pris son journal.

Эрмелина. Ничего. Он хотел было зевнуть, но остановился и взял газету.

Le pianiste. Toc !

Ermellne. Toc. J’ai vu que ça avait porté.

Пианист. Бац!

Эрмелина. Бац! Я поняла, что попала в цель.

[Все одновременно, в том числе Patricia и Mme Hortense:

Patricia, soudain sourdement. Ne croyez pas que je ne souffre pas ! Quelquefois en me déshabillant je me regarde dans la glace de l’armoire. Je suis belle. Oui, je suis belle ! Mon ventre est rond. Mes jambes lisses. Mais je ne peux pas !

Mme Hortense, qui revient. Je l’ai cherchée partout, elle n’est pas dans les toilettes. La garce !Tant pis ! Attaquons tout de même Volupté à Cuba. Monsienr Lebonze vient de regarder sa montre, il doit trouver que nous sommes longs. —

пока их не прерывает пианист.]

Le pianiste. Et puis d’abord, je m’en fous ! Ma femme en train de pleurer, toujours sur son fauteuil… Et l’autre aussi, avec sa passion et ses larmes. Je m’en fous. il crie, sauvage : Je m’en fous ! Je me torture; je pleure avec elles, deux fois. Une fois dans la chambre d’hôtel, tout nu, et une fois en rentrai à la maison, habillé. Je maigris, je me creuse, je me lamente, j’ai des aigreurs d’estomac, mais au fond, tout au fond de moi, je suis bien obligé de convenir que je m’en fous. Quelquefois je me sauve, tout seul, je vais au bord du Cher, là où on a aménagé la plage et la piscine et je les regarde, les bainieuses, qui s’offrent au soleil. J’ai l’air distrait, on croit que je me promène ou que je suis en train de chercher quelqu’un, mais ce n’est pas vrai, je ne cherche personne. C’est moi le soleil ! Je les prends ! Je les prends toutes ! Les brunes, les blondes, les rousses, les teintes, les maigres, les grasses ! Toutes ! comme fou : Vive les bains de mer ! il ajoute, net, coupant: Une grande plage et toutes nues. Toutes. Par décret, sous peine de mort.

Пианист (вдруг поворачивается и восклицает с надрывом). И вообще, наплевать мне на все! Жена все плачет в кресле… а эта — тоже со страстями и слезами. Плевать мне на них. (Кричит.) Плевать! Что за крест: я с ними плачу, с обеими, два раза в день! Первый раз — в гостинице, и второй раз — дома. Один раз — одетый, второй — раздетый. Я худею, извожусь, мучаюсь. У меня рези в желудке, но в глубине души, совсем в глубине, на самом дне, я вынужден признать, что мне на все наплевать. Иногда я сбегаю от них и один, совсем один, иду на берег реки, туда, где пляж и бассейн, и смотрю на женщин, которые купаются или лежат на солнце. Я делаю вид, что просто гуляю или ищу кого-то, но это не так, я никого не ищу. Я сам — солнце! И все они мои! И я могу менять! То я с блондинкой, то с рыжей, то с крашеной, то с тощей, то с толстой! Да здравствуют курорты! (Добавляет отрывисто и четко.) Огромный пляж и все голые! Все! Закон. Под страхом смерти.

Mme Hortense, effrayée. Monsieur Léon ! Mon poulet ! Il ne faut pas se metre dans ces états-là à l’orchestre. Calmez-vous, voyons ! Il y a le patron qui nous regarde !

Мадам Ортанс (испуганно). Мсье Леон! Птенчик мой! Нельзя так вести себя в оркестре! Ну, успокойтесь же! Патрон на нас смотрит!

On entend soudain un bruit de coup de feu lointain. L’orchestre relève la tète, inquiet. Un brouhaha étouffé. M.Lebonze et un garçon traversent la scène en courant. M.Lebonze revient après un temps, hors de lui.

Внезапно раздастся звук отдаленного выстрела. Оркестрантки обеспокоено поднимают головы. Приглушенный говор толпы. Через сцену пробегают Лебонз и официант.

M.Lebonze. Qu-est-ce qui m’a foutu des misiciens pareils ? Vous croyez que c’est pour ça qu’on vous paye, bande de cochons ? Aller vous suicider dans les cabinets de l’établissement ! Et à l’heure de pointe encore ! Pour indisposer le consommateur !

Мсье Лебонз (через некоторое время возвращается, и вне себя). Кто послал вас на мою голову? Что, свиньи, я вам за это плачу, да? За то, чтобы вы стрелялись у меня в туалете! И еще в часы пик! Чтобы всех посетителей распугать! Какие у вас тут драмы, мне наплевать! Завтра нанимаю другой оркестр! Ну, музыка! Играйте же, идиотки… Живее! И чтобы все заплясали! Чтоб было весело! Чтобы никто ничего не заметил!

Mme Hortense. Elle est morte ?

M.Lebonze. Je ne sais pas . On est en train d’enfoncer la porte. On a été chercher le médecin. Vos histoires, moi, je m’en fous ! Demain j’aurai un autre orchestre !

Мадам Ортанс. Она умерла?

Мсье Лебонз. Не знаю! Сейчас взломают дверь. Послали за врачом. Музыка же! Черт побери! Музыка-а! Зрителям сказали, что это прожектор лопнул. (Быстро убегает.)

Mme Hortense. Ah ! l’idiote ! Je l’avais dit qu’elle nous porterait malheur. A quoi ça rime de se tuer, sinon à embêter les autres ?

Мадам Ортанс. Ах, дура! Я говорила, — она нам принесет несчастье! Для чего ей вздумалось покончить с собой — только чтобы насолить другим!

M.Lebonze. Allez, jouez ! Jouez donc, bande d’abrutis… Plue vite que ça ! Et que ça saute ! Que ça soit gai ! Il faut que le client il ne se doute de rien !!! Musique ! Nom de Dieu ! Musique, tout de suite !

FIN