ИЗДАТЕЛЬСТВО

«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»

МОСКВА 1969

 

 

 

 

 

 

Издание осуществляется под общей редакцией:

С. Апта, М. Грабарь-Пассек, Ф. Петровского, А. Тахо-Годи и С. Шервинского

 

Вступительная статья и комментарии

В. ЯРХО

 

Художник

 

В. НОСКОВ

ДРАМАТУРГИЯ ЕВРИПИДА И КОНЕЦ АНТИЧНОЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ

 

Трагичнейшим из поэтов назвал Еврипида Аристотель, и многовековая посмертная слава последнего из триады великих афинских трагиков, по-видимому, целиком подтверждает справедливость подобной оценки: во всех странах мира до сих пор потрясают зрителей страдания Медеи, Электры, троянских пленниц. Тот же Аристотель считал главным признаком трагического героя благородство, и в мировом театре найдется немного образов, способных поспорить в чистоте и благородстве с Ипполитом, в искренности самопожертвования[1] — с Алкестой1 или Ифигенией. В творениях Еврипида древнегреческая драма, несомненно, достигла вершины трагизма, глубочайшего пафоса и проникновеннейшей человечности. Поэтому, говоря о кризисе героической трагедии в драматургии Еврипида, мы не собираемся ставить это в вину великому афинскому поэту, как никому не придет в голову преуменьшать величие Рабле или Шекспира из-за того, что им довелось пережить и отразить в своем творчестве кризис ренессансного мировоззрения, — может быть, писатели, которые запечатлевают в своих произведениях сложность

5[2]

исторического пути человечества, как раз потому особенно дороги и близки их далеким потомкам. Еврипид, несомненно, находится в ряду таких творцов, но если мы хотим оценить его истинное значение для нас, мы должны понять, какое место он занимал в культуре своего времени и, в частности, в развитии античной драмы, — тогда выяснится, почему конец античной героической трагедии оказался началом для многих линий не только античного, но и общеевропейского литературного процесса.

 

1

 

Год рождения Еврипида не известен достаточно достоверно. Античное предание, по которому он родился в день битвы при Саламине, представляет лишь искусственную конструкцию, связывающую имя третьего великого трагика с именами его предшественников, — поскольку в Саламинском сражении[3], а шестнадцатилетний Софокл выступал в хоре юношей, прославлявших одержанную победу. Тем не менее эллинистические историки, очень любившие, чтобы события из жизни великих людей вступали между собой в какое-либо хронологическое взаимодействие, без особой ошибки могли рассматривать Еврипида как представителя третьего поколения афинских трагиков: его творчество действительно составляло третий этап в развитии афинской трагедии; первые два вполне обоснованно связывали с драматургией Эсхила и Софокла.

Хотя Еврипид был моложе Софокла всего на двенадцать лет (он родился, скорее всего, в 484 г. до н. э.)» эта разница в возрасте оказалась в значительной степени решающей для формирования его мировоззрения. Детство Софокла было овеяно легендарной славой марафонских бойцов, впервые сокрушивших могущество персов. Десятилетие между Марафоном (490  г. до н. э.) и морским сражением при Саламине (480 г.) прошло в Афинах не без внутренних конфликтов, но в конечном результате победа греческого флота (с участием многочисленных афинских кораблей) над персами естественным образом воспринималась как завершение дела, начатого на Марафонской равнине. Сияние славы, увенчавшей победителей, озаряло юношеские годы Софокла, который, как и большинство его современников, видел в успехах своих соотечественников результат благоволения к

6

Афинам могущественных олимпийских богов. До конца своих дней Софокл верил, что божественное покровительство никогда не покинет афинян, и эта вера даже в годы самых тяжелых испытаний помогала ему сохранять убеждение в устойчивости и гармонии существующего мира. Этим объясняется — при всей глубине возникающих в его трагедиях нравственных конфликтов— та классическая ясность линий и скульптурная пластичность образов, которые до сих пор восхищают в Софокле читателя и зрителя. С Еврипидом дело обстояло иначе.

Победа при Саламине, создавшая исключительно благоприятные предпосылки для роста внешнеполитического авторитета Афин, не сразу привела к столь же заметному укреплению их внутреннего положения. Противоречия между реакционной землевладельческой аристократией и набирающей силы демократией не раз выливались в острые политические схватки, в результате которых не одному государственному деятелю, известному своими заслугами перед отечеством, пришлось навсегда покинуть арену общественной борьбы. Только к середине сороковых годов V века новому вождю демократов Периклу удалось основательно потеснить своих политических противников и более чем на пятнадцать лет встать во главе афинского государства; этот период, совпавший с порой высочайшего внутреннего расцвета Греции1, до сих пор носит название «века Перикла».

Но и «век Перикла» оказался очень непродолжительным: разгоревшаяся в 431 году Пелопоннесская война между двумя крупнейшими греческими государствами — Афинами и Спартой, каждое из которых возглавляло коалицию союзников, выявила новые противоречия внутри афинской демократии. В то время как ее торгово-ремесленная верхушка, заинтересованная во внешней экспансии, стремилась к войне «до победного конца» и находила себе поддержку среди ремесленников, производивших оружие, и в беднейших слоях демоса, обслуживавших морской флот, основная масса аттического крестьянства страдала от опустошительных набегов спартанцев и, чем дальше, тем больше, тяготилась войной и связанными с ней жертвами; голос этой части афинских граждан мы можем до сих пор слышать

7

в комедиях Аристофана. Внутренний разлад среди афинян достиг в последнее десятилетие Пелопоннесской воины такой глубины, что олигархам дважды, хотя и ненадолго, удавалось захватить в свои руки власть (в 411 и 404 гг.) и установить режим неограниченного террора.

Если попытки реакционных кругов сокрушить афинскую демократию извне не имели еще в это время серьезного успеха,то гораздо более опасными для нее были те идейные процессы,которые грозили разрушить ее изнутри. Дело в том, что, возникши в конечном счете из общинно-родового строя, афинская демократия сохраняла в своем мировоззрении многие черты первобытно-мифологического мышления. Победы над внешними врагами и успехи во внутренней жизни, хозяйственный и культурный расцвет представлялись основной массе афинского демоса следствием постоянного покровительства, оказываемого их стране могущественными богами, — в первую очередь верховным божеством Зевсом и его дочерью, «градодержицей» Афиной Палладой. В олимпийских богах афиняне видели не только своих прямых защитников, но и стражей нравственности и справедливости, установивших раз и навсегда незыблемые нормы гражданского и индивидуального поведения. Однако сам общественный строй афинской демократии, привлекшей к обсуждению политических вопросов основную массу полноправных граждан, предполагал в них самостоятельность мышления, умение анализировать сложившуюся обстановку и обосновывать то или иное решение. В этих условиях далеко не всегда можно было переться на мифологическую традицию, сложившуюся несколько веков тому назад при совершенно иных условиях. К тому же дебаты в народном собрании и широкий общественный характер судопроизводства требовали, чтобы участники всякой дискуссии обладали достаточной ораторской подготовкой, владели средствами доказательства и убеждения. Но там, где начинается самостоятельная работа мысли, приходит конец наивной вере в богов, возникает переоценка традиционных нравственных устоев и открывается простор для критического исследования окружающей действительности. Все эти явления как раз имели место в Афинах второй половины V века, и носителями нового мировоззрения стали представители рабовладельческой интеллигенции, известные под общим названием софистов.

8

Софисты не составляли единой философской школы; больше того, между софистами старшего поколения, к которому относился Протагор (ок. 485–415), и их младшими последователями существовало весьма значительное различие в политических взглядах: в то время как «старшие» софисты в целом являлись идеологами демократии (некоторые из них были,в частности, авторами законодательных уложений для новых городов-государств), «младшие» софисты довольно откровенно пропагандировали идеал «сильной личности», отвечавший интересам олигархов. Однако уже в учении Протагора выделялись мысли, направленные объективно против консервативно-религиозного мировоззрения афинской демократии. Так, общественная практика афинян должна была побудить Протагора сформулировать положение о человеке как «мере всех вещей», — ведь и в самом деле решения в народном собрании принимали не боги, а люди, каждый раз соизмерявшие объективное положение дел со своим личным и общественным опытом, интересами и возможностями государства. Что касается существования богов, то Протагор воздерживался от окончательного суждения об этом; по его словам, решению вопроса препятствовала его неясность и краткость человеческой жизни.

Взгляды софистов на богов, человека и общество оставались в значительной степени достоянием «чистой» теории, пока Афины пользовались благами своего внешнего и внутреннего расцвета. Когда же разразилась Пелопоннесская война, идеологическим устоям афинской демократии пришлось испытать сильное потрясение: обрушившаяся на город эпидемия чумы, а также непрестанные прорицания жрецов дельфийского храма Аполлона, сулившие афинянам сплошные поражения, сильно подорвали веру в божественное благоволение к Афинам, а вырвавшиеся на простор собственнические инстинкты богачей поставили под сомнение единство полиса и его способность обеспечить каждому гражданину место в жизни. Проблема индивидуального поведения человека, которая до тех пор ставилась и решалась афинской общественной мыслью в неразрывной связи с судьбой всего гражданского коллектива — полиса, и, больше того,с некими закономерностями человеческого существования вообще, при новых условиях во многом утратила объективную основу; на первый план все больше стал выступать отдельный человек как «мера всех вещей» — и собственного благородства

9

и величия, и собственного страдания. Это смещение основной точки зрения на человека глубже всего отразила именно драматургия Еврипида.

Уже события, сопутствовавшие началу его сознательной жизни, не могли содействовать выработке в нем убеждения в устойчивости и надежности жизненных форм современного ему общества, в разумности и закономерности божественного управления миром. К сожалению, от начального этапа творческой деятельности Еврипида (он выступил впервые на афинском театре в 455 г. и только четырнадцать лет спустя одержал первую победу в состязании трагических поэтов) не сохранилось ни одного цельного произведения; самая ранняя из бесспорно еврипидовских и достоверно датируемых трагедий («Алкеста») относится к 438 году. Зато остальные шестнадцать, написанные в промежутке между 431 и 406 годами, охватывают едва ли не самый напряженный период в истории классических Афин и показывают, как чутко и взволнованно реагировал поэт на различные повороты афинской внешней политики, идейные споры и моральные проблемы, возникавшие перед его современниками.

Античная традиция рисует Еврипида любителем тишины и одиночества на лоне природы; еще в римские времена на Саламине показывали грот на берегу моря, где драматург проводил долгие часы, обдумывая свои произведения и предпочитая уединенное размышление шуму городской площади. В то же время уже древние считали Еврипида «философом на сцене» и называли его — вопреки хронологии — учеником Протагора и других софистов, вращавшихся в самом центре общественной жизни своего времени. Едва ли в этом есть противоречие: не принимая непосредственного участия в государственных делах, Еврипид видел сложные конфликты, ежечасно возникавшие в его родных Афинах, и, как истинный поэт, не мог не высказать того, что его волновало, своим зрителям. Меньше всего при этом он стремился дать ответ на все вопросы, которые ставила перед ним жизнь, — почти каждая его трагедия свидетельствует о раздумьях и поисках, часто мучительных, но редко завершавшихся обретением истины. Столь же редко встречал Еврипид и понимание у своих зрителей: за пятьдесят (без малого) лет своей творческой деятельности он всего четыре раза удостоился в состязаниях трагических поэтов первого места.

10

Поэтому ли, или по другой причине, он согласился в 408 году переехать к македонскому царю Архелаю, который пытался собрать у себя крупных писателей и поэтов. Здесь, однако, Еврипид прожил недолго: на рубеже 407 и 406 годов он скончался, оставив не вполне завершенной свою последнюю трилогию. Она была поставлена в Афинах в 405 году или вскоре после того его сыном (или племянником) и принесла поэту пятую победу, уже посмертную.

В сюжетах трагедий Еврипид почти не выходит из круга тем, разрабатывавшихся его предшественниками: сказания Троянского и Фиванского циклов, аттические предания, поход аргонавтов, подвиги Геракла и судьба его потомков. И при всем том — огромная разница в осмыслении мифа, в оценке божественного вмешательства в жизнь людей, в понимании смысла человеческого существования, — разница, в конечном счете приводящая Еврипида к выработке необычных для классической трагедии принципов изображения человека, к созданию новых средств художественной выразительности, иными словами, к полному отрицанию первоначальной сущности героической трагедии Эсхила и Софокла.

 

2

 

Ближе всего с творчеством своих предшественников Еврипид соприкасается в трагедиях героико-патриотического плана, написанных в первом десятилетии Пелопоннесской войны. К самому ее началу относится трагедия «Гераклиды»: гонимые извечным врагом Геракла, микенским царем Еврисфеем, дети прославленного героя ищут убежища в Афинах. Легендарный аттический царь Демофонт, вынужденный выбирать между войной с дорийцами и выполнением священного долга перед прибегнувшими к его покровительству чужестранцами, близко напоминает Пеласга в эсхиловских «Просительницах», да и вся ситуация «Гераклид» близка к внешней стороне конфликта у Эсхила. Но если у «отца трагедии» столкновение Пеласга с Египтиадами отражало противодействие эллинов (и в первую очередь, конечно, афинян) восточному деспотизму и варварству, то у Еврипида война развертывается в самой Элладе: микенская армия тождественна спартанцам, а Гераклиды, находящие

11

защиту в Афинах, олицетворяют союзные города и государства, которые спартанцы всячески стремились изолировать от афинян.

В благородной роли защитника священных установлений представлен в трагедии Еврипида «Просительницы» другой афинский царь — Тесей, считавшийся основателем афинской демократии. Он не только, вопреки козням врагов, помогает предать земле тела героев, павших при осаде Фив, но вступает походу действия в политический диспут с фиванским послом, который защищает преимущества единоличной власти; возражая ему, Тесей развертывает полную программу афинского государственного устройства, основанного на равноправии всех граждан и их равной ответственности. Впрочем, прославляя афинскую демократию как идеальный строй, оплот благочестия и нравственности в Элладе, Еврипид влагает в уста Тесея и размышление об опасности социального расслоения, грозящего благополучию государства, и прямое осуждение Адраста, затеявшего в преступном легкомыслии бесперспективную военную авантюру.

Возникающее в «Просительницах» сомнение в целесообразности войны как способа[4] разрешения политических споров перерастает в творчестве Еврипида последующих лет в недвусмысленное и страстное осуждение войны. Уже в поставленной незадолго до «Просительниц» трагедии «Гекуба» Еврипид рисует страдания престарелой царицы, в полной мере испытавшей на себе все ужасы десятилетней войны за Трою. Мало того, что Гекуба своими глазами видела гибель мужа и любимых сыновей, что из всеми почитаемой владычицы могущественной Трои она превратилась в жалкую рабыню ахейцев, — судьба готовит ей новые бедствия: по приговору греков, перед их отправлением на родину, на могиле Ахилла должна быть принесена ему в жертву младшая дочь Гекубы, юная Поликсена, — и нет предела горю матери, лишающейся своего последнего утешения. Но и это еще не все. К сказанию о жертвоприношении Поликсены, уже обработанному до Еврипида в эпической и лирической поэзии, а на афинской сцене — у Софокла, в трагедии«Гекуба» присоединяется другой сюжетный мотив, первоначально не имевший никакого отношения к судьбе троянской царицы.

«Илиада» знала среди сыновей Приама юношу Полидора, убитого на троянской равнине Ахиллом, — матерью его была

12

некая Лаофоя. Согласно же местному фракийскому сказанию, которое стало известно афинянам, вероятно, в конце VI века до н. э., Полидор — теперь уже сын Гекубы — пал жертвой алчности вероломного фракийского царя Нолиместора: к нему в самом начале войны Приам отослал Нолидора с несметными сокровищами, и, когда война окончилась гибелью Трои, Полиместор, нарушив дружеский долг, убил юношу. Гекуба, находившаяся среди других пленниц в ахейском лагере на берегу Геллеспонта, узнала о предательстве Нолиместора, заманила его с детьми в свою палатку и при помощи троянских женщин умертвила детей, а самого Нолиместора ослепила. Неизвестно, был ли обработан этот миф кем-нибудь из предшественников Еврипида в афинском театре, но несомненно, что, объединив его с мотивом жертвоприношения Поликсены, Еврипид необычайно усилил патетическое звучание образа Гекубы, воплотившего весь трагизм положения матери, обездоленной войной.

Откровенным выступлением против военной политики явились поставленные в 415 году «Троянки». Заключенный в 421 году между Афинами и Спартой пятидесятилетний мир оказался непрочным, ибо каждая сторона искала повода ущемить как-нибудь интересы недавнего противника. Сторонники решительных действий в Афинах вынашивали идею грандиозной экспедиции в Сицилию, где Спарта издавна пользовалась значительным влиянием, и это предприятие увлекало своим размахом даже более мирно настроенные слои афинских граждан. В этих условиях трагедия «Троянки» прозвучала как смелый вызов военной пропаганде, так как с исключительной силой показала бедствия и страдания, не только выпадающие на долю побежденных (особенно осиротевших матерей и жен), но и ожидающие в недалеком будущем победителей: вереница скорбных эпизодов, которые разворачиваются на фоне догорающих развалин Трои, приобретает зловещий смысл после мрачных прорицаний Кассандры и вступительного диалога Афины и Посейдона, сговаривающихся погубить победителей-греков на пути и по возвращении домой. Троянская война, служившая обычно для общественной мысли в Афинах символом справедливого возмездия«варварам» за попрание священных норм гостеприимства, теряет в глазах Еврипида всякий смысл и обоснование.

Под тем же углом зрения предстает в трагедии «Финикиянки» легендарная оборона Фив от нападения семерых вождей.

13

Доеврипидовская трагедия была, по-видимому, довольно единодушна в изображении сыновей Эдипа, оспаривавших между собой право на царский трон в Фивах: несмотря на то что Этеокл нарушил договор между братьями, изгнав Полиника, Эсхил в «Семерых против Фив» показал его идеальным царем и полководцем, защищающим город от чужеземной рати, в то время как Полинику, ведущему на родную землю вражеское войско, не может быть никакого оправдания. Эта ситуация составляет предпосылку трагического конфликта и в Софокловой «Антигоне», где Этеоклу устраивают почетные похороны, а Полинику отказывают в погребении. В «Финикиянках» с Этеокла совлечен всякий ореол героизма: как и Полиник, он беспринципный и тщеславный властолюбец, готовый ради обладания царским троном совершить любое преступление и оправдать любую подлость. Его поведением руководит не патриотическая идея, не долг защитника родины, а неограниченное честолюбие, и в образе Этеокла несомненно полемическое разоблачение крайнего индивидуализма, откровенно проявлявшегося в Афинах последних десятилетий V века и породившего софистическую теорию «права сильного».

Сложнее обстоит дело с трагедией «Ифигения в Авлиде», поставленной в Афинах уже после смерти Еврипида. С одной стороны, она завершает ту героико-патриотическую линию, начало которой было положено в аттической трагедии Эсхилом и которая нашла продолжение в творчестве самого Еврипида: Макария в «Гераклидах», афинская царевна в не дошедшем до нас «Эрехтее», Менекей в «Финикиянках» добровольно приносили себя в жертву ради спасения отчизны, как делает это в последней еврипидовской трагедии юная Ифигения. Если ее жизнь нужна всей Элладе для того, чтобы успехом увенчался поход против надменных «варваров» — троянцев, то дочь верховного полководца Агамемнона не откажется от своего долга:

 

Разве ты меня носила для себя, а не для греков?

Иль, когда Эллада терпит, и без счета сотни сотен

Их, мужей, встает, готовых весла взять, щитом закрыться

И врага схватить за горло, а не дастся — пасть убитым,

Мне одной, за жизнь цепляясь, им мешать?.. О нет, родная.

…Грек, цари, а варвар, гнися! Неприлично гнуться грекам

Перед варваром на троне. Здесь — свобода, в Трое —рабство!

14

И хотя в последние годы Пелопоннесской войны, когда и Афины и Спарта старались привлечь Персию на свою сторону, идея общеэллинской солидарности против «варваров» становилась неосуществимой мечтой, мы слышим в словах Ифигении то же противопоставление эллинской свободы восточному деспотизму, которым примечательны эсхиловские «Персы» и «Просительницы».

С другой стороны, патриотический подвиг Ифигении осуществляется отнюдь не в героической обстановке и представляется скорее неожиданным, чем закономерным следствием сложившихся обстоятельств. В самом деле, эсхиловский Агамемнон (в «Орестее»), волею Зевса призванный быть мстителем за поруганный дом и брачное ложе Менелая, вынужден выбирать между чувствами отца и долгом полководца, возглавившего эллинскую армию, и выбор этот носит воистину трагический характер. Агамемнон у Еврипида изображен тщеславным карьеристом, не жалевшим усилий, чтобы добиться избрания на пост верховного командующего, и в угаре первой славы решившимся принести в жертву собственную дочь. Только послав за Ифнгенией в Аргос гонца с лживым известием о готовящемся бракосочетании ее с Ахиллом, он понимает, какую низость он совершил и насколько бессмысленно жертвовать родной дочерью ради того, чтобы возвратить Менелаю его распутную супругу Елену. В то же время Агамемнон страшится ахейского войска, которое в стремлении к завоеванию Трои не остановится перед разорением Аргоса и убийством самого царя, если последний откажется выдать дочь на заклание. Лишено всяких признаков благородства и поведение Менелая, демагогически апеллирующего к патриотическому долгу, поскольку в жертву должна быть принесена не его дочь. Наконец, сцена приезда Клитемнестры с Ифигенией в ахейский стан напоминает эпизод из жизни заурядной горожанки, едущей с семьей на свидание к мужу, оторванному делами от дома, — все это вместе взятое создает обстановку подлинной «мещанской драмы», совершенно не соответствующую героическому порыву в душе Ифигении.

Показательно и другое. Для современного зрителя переход Ифигении от страха перед ранней смертью к готовности добровольно принести себя в жертву родине составляет едва ли не самую волнующую черту ее образа; между тем Аристотель считал ее характер непоследовательным, «так как горюющая

15

Ифигения нисколько не походит на ту, которая является впоследствии» («Поэтика», гл. 15). Ясно, что к понятию «характера»Аристотель подходил с точки зрения классической, то есть эсхиловской и, главным образом, софокловской, трагедии: при всем динамизме трагического конфликта, в который оказываются вовлеченными Эдип или Неоптолем (в «Филоктете»),основные черты их остаются неизменными, и в трагической перипетии только все с большей отчетливостью раскрывается заложенная в них «природа». Поведение Ифигении во второй половине трагедии, конечно, никак не вытекает из ее девической «природы», и Еврипид не пытается показать, как в ней произошла подобная перемена, — его интересует самая возможность внутренней борьбы в человеке. Но отказ от изображения людей, цельных в совокупности своих нравственных свойств, знаменует принципиальный отход от эстетических норм классической трагедии, и образ Ифигении является только одним из многочисленных примеров этого в творчестве Еврипида.

 

3

 

Впрочем, среди сохранившихся произведений Еврипида есть одно, во многом еще напоминающее цельностью своих героев классическую трагедию, — это самая ранняя из дошедших его драм, «Алкеста». Основу использованного в ней сказания составляет старинное представление о гневе бога, раздраженного непочтительностью смертного: фессалийский царь Адмет, справляя свадьбу с юной Алкестой, забыл принести жертву Артемиде и поэтому, войдя в свою спальню, нашел ее полной змей — верный признак ожидающей его близкой смерти. Поскольку, однако, Адмет в свое время был хорошим хозяином для отданного ему в услужение Аполлона, благородный бог сумел уговорить непреклонных Мойр, ткущих нить человеческой жизни, чтобы они согласились принять в обитель мертвых любого другого смертного, который проявит готовность пожертвовать собой вместо Адмета. И вот наступил момент, когда Адмету пришлось искать себе замену перед лицом смерти, и таким верным другом оказалась его жена Алкеста.

Наверное, в трагедии, написанной на эту тему в последние десятилетия его творческого пути, Еврипид заставил бы

16

своих зрителей задуматься над нравственными качествами богов, то столь жестоко карающих смертного за незначительную оплошность, то делающих человеческую жизнь предметом беззастенчивого торга. В «Алкесте», напротив, поэт ни словом не касается «вины» Адмета перед Артемидой, равно как и не ставит перед собой вопроса о мотивах, побудивших Алкесту расстаться с жизнью и принести себя в жертву мужу и семье. Тем более не нуждались в такой мотивировке афинские зрители: каждому из них было ясно, что судьба малолетних детей царя будет значительно надежнее обеспечена при жизни овдовевшего отца, чем при жизни беззащитной царицы. К тому же Алкесте без труда удавалось заручиться обещанием Адмета не вступать в новый брак и не оставлять детей на произвол злой мачехи (сказочные мачехи, как известно, всегда злые). Поэтому и Адмет и Алкеста появляются на орхестре с уже готовым, заранее сложившимся решением, подобно Софокловой Антигоне, которую зрители увидели, кстати говоря, всего за четыре года до «Алкесты». Трагизм «Алкесты» еще целиком укладывается в классический «трагизм ситуации», данной мифом, и драматург призван показать, как в такой ситуации раскрываются нравственные качества его героев.

В выполнении этой задачи Еврипид следует, в общем, традициям Софокла: в идеальном образе Алкесты воплощается вся сила супружеской и материнской любви, способной на высшее самопожертвование. Нормативному характеру образа соответствует и очевидное стремление Еврипида избежать изображения чисто индивидуальных, интимных чувств Алкесты к Адмету; она приносит себя в жертву не ради этого супруга, а ради мужа и отца своих детей вообще, ибо так велит ей поступить ее долг идеальной жены. Но и в Адмете неправильно было бы видеть бездушного эгоиста, хладнокровно соглашающегося с гибелью любимого существа. Во-первых, как мы уже говорили, позиция Адмета не только заранее дана мифом, но и вытекает из представления древних греков о преобладающей роли в семье мужчины, и тем более царя, по сравнению с ролью женщины. Во-вторых, несомненно привлекательной чертой Адмета является его гостеприимство: неожиданно навестивший царя его старый друг Геракл не должен ничего знать о постигшем дом несчастье, ибо с почетом принять при любых условиях гостя — первейшая заповедь той «героической» этики, представителем которой

17

выступает в трагедии Адмет. Таким образом, и в его фигуре несомненны черты нормативной характеристики, сближающие героев этой трагедии с персонажами Софокла, — с той, однако, существенной разницей, что развитие действия в «Алкесте»в конечном счете ставит зрителя перед вопросом (немыслимым в трагедии Софокла!) об истинной цене этой нормативности. Эдип, если бы ему пришлось еще раз с самого начала выяснять все обстоятельства своих непредумышленных преступлений, без колебаний снова прошел бы весь путь, ведущий к истине; Неоптолем, как бы ни сложилась его жизнь, никогда не откажется от следования заветам чести. Когда мы видим Адмета, возвращающегося с похорон жены, мы понимаем, что, будь она еще жива, он не согласился бы повторить все сначала: ему помешало бы не только впервые пережитое чувство угнетающего одиночества, но и сознание навлеченного на себя позора, — как сможет теперь Адмет смотреть в глаза людям, откупившись от собственной смерти смертью жены? Нормативность мифологического идеала приходит в драме Еврипида в столкновение с истинным человеческим благородством, ставящим под сомнение нравственные ценности классической трагедии. В «Алкесте» разрешение этому новому конфликту дает благодетельное вмешательство Геракла, но, прощаясь с вернувшейся к жизни Алкестой и с обрадованным Адметом, мы одновременно расстаемся с верой в существование раз и навсегда данных, для всех случаев жизни пригодных этических норм. В себе самом должен теперь искать человек нравственные критерии, определяющие его поведение.

Непреодолимые трудности, которые возникают при этом перед индивидуумом и приобретают воистину трагический характер, лучше всего раскрываются в борьбе противоречивых чувств,происходящей в душе таких еврипидовских героев, как Медея (в одноименной трагедии) и Федра («Ипполит»).

До тех пор пока оскорбленная Медея вынашивает план мести Ясону, готовясь умертвить его самого, его невесту и будущего тестя, ее поведение вполне согласуется с традиционным представлением греков о женском «нраве»: греческая мифология и трагедия знали достаточно примеров страшной мести покинутых жен своим неверным мужьям. Точно так же независимый, неукротимый и до дерзости отважный нрав Медеи напоминает нам эсхиловскую Клитемнестру из «Орестеи», которая

18

в ненасытной жажде мести без колебания наносит смертельные удары мужу и готова схватиться за оружие, чтобы вступить в поединок с собственным сыном. В то же время между этими двумя фигурами греческой трагедии есть существенное различие: Клитемнестре незнакомы какие-либо колебания, она не отступает от однажды принятого решения, ее образ как бы вырублен из цельной каменной глыбы; Медее на пути к мести приходится вступить в мучительную борьбу с самою собой, когда вместо первоначального плана умертвить Ясона ей приходит в голову мысль убить собственных детей: лишив Ясона одновременно и старой и новой семьи, она обречет на гибель и вымирание весь его род. Клитемнестра, убив Агамемнона, откровенно торжествует победу: она отомстила ему за жертвоприношение Ифигении и освободила себе путь к преступному союзу со своим давнишним любовником Эгисфом. Замысел убить собственных детей поражает Медею не менее сильно, чем ненавистного ей Ясона[5], и соединение в ее образе коварной мстительницы с несчастной матерью ставило перед Еврипидом совершенно новую художественную задачу, не имевшую прецедентов в античной драме.

Впрочем, и в этой трагедии, написанной за четверть века до «Ифигении в Авлиде», Еврипид не стремится показать, как возник у Медеи новый план мести. Хотя уже в прологе кормилица несколько раз выражает опасение за судьбу детей, сама Медея, появляясь перед хором коринфских женщин и вымаливая затем у царя Креонта суточную отсрочку для сборов в изгнание, вовсе не помышляет об убийстве своих сыновей. Мотив этот возникает неожиданно в монологе Медеи после ее встречи с бездетным афинским царем Эгеем, и зритель вправе предполагать, что именно горе остающегося без наследника Эгея внушило Медее мысль лишить Ясона продолжателей его рода. Сама Медея этого не объясняет, и ее материнские чувства не играют на первых порах никакой роли; на вопрос хора: «И ты отважишься убить своих детей?» — она без колебания отвечает: «Да, ибо так больше всего удастся уязвить супруга». Смерть детей служит для Медеи в это время только одним из средств осуществления мести. Положение, однако, меняется, когда наступает время привести план в исполнение: отравленные дары доставлены сопернице, пройдет еще несколько мгновений, и всем станет ясно новое преступление Медеи — дети обречены. Здесь,

19

в центральном монологе героини, и раскрывается то новое, что внес Еврипид в античную трагедию: изображение не только страдающего, но и мятущегося среди противоречивых страстей человека. Материнские чувства борются в Медее с жаждой мести, и она четырежды меняет решение, пока окончательно сознает неизбежность гибели детей.

Греческая поэзия и до Еврипида не раз изображала своих героев в моменты размышления. Из эпоса достаточно вспомнить большой монолог Гектора в XXII песни «Илиады» или частые раздумья Одиссея о том, как повести́ себя при различных поворотах его долгой скитальческой жизни; в эсхиловских «Просительницах» размышление составляет едва ли не главное содержание образа Пеласга. Есть, однако, существенное различие между названными героями и еврипидовской Медеей. Гомеровские вожди при любом стечении обстоятельств помнят о существовании постоянной этической нормы, определяющей их поведение: беречь свою честь и доброе имя, не уклоняться от боя с противником. Эсхиловский Пеласг должен сделать выбор между двумя решениями, каждое из которых определит судьбу возглавляемого им государства. Внутренняя борьба в душе Медеи носит совершенно субъективный характер; изображаемый Еврипидом человек, находясь во власти своих чувств и мыслей, не пытается соотнести их с какими-либо объективно существующими нормами: в нем самом находится источник трагического конфликта.

Изображение противоречивых эмоций и глубины страданий, делающих Медею трагическим героем в совершенно новом для античности понимании этого слова, настолько увлекает Еврипида, что ради него драматург жертвует сюжетной «последовательностью» трагедии. Так, при известии о приближении к ее дому разгневанных коринфян Медея уходит с окончательным решением убить детей — ведь лучше сделать это самой, чем отдать сыновей на растерзание взбешенной толпе. Между тем перед взорами поспешно пришедшего Ясона Медея появляется на кровле дома в колеснице, запряженной крылатыми драконами, и с трупами сыновей у ног — если она с самого начала рассчитывала воспользоваться волшебной колесницей, то почему было не забрать детей живыми и не скрыться вместе с ними от неверного супруга и отца? Подобным вопросом Еврипид не задавался — ему было важно изобразить душевную

20

драму оскорбленной женщины, и своей цели он, несомненно, достиг. Но именно поэтому образ Медеи знаменует разрыв с традицией греческой трагедии, стремившейся к созданию цельного «нрава», — если бы ненависть к Ясону распространилась на прижитых с ним детей и Медея в жажде мести сравнялась бы с эсхиловской Клитемнестрой, афинскому зрителю было бы легче поверить в ее последовательность, хотя и труднее ее оправдать; но материнская любовь, звучащая в каждом слове Медеи в ее центральной сцене, показывает, что в глазах Еврипида она была не одержимой жаждой крови фурией, а страдающей женщиной, больше способной на крайние проявления мести, чем рядовая афинянка (недаром Медея все же восточная колдунья, внучка бога солнца Гелиоса!), но в поведении своем гораздо более человечная, чем та же Клитемнестра. (Любопытно, что безымянный античный комментатор «Медеи» правильно увидел в любви героини к детям противоречие ее «нраву», но, верный аристотелевскому учению о «последовательности» трагического персонажа, поставил это богатство образа не в заслугу, а в упрек драматургу.)

Пристальный интерес Еврипида к внутреннему миру человека сделал возможным и такое достижение афинской трагедии, как образ Федры в трагедии «Ипполит». В «нраве» Федры, влюбившейся в своего пасынка, отвергнутой им и перед смертью оклеветавшей его, чтобы скрыть свой позор, нет той, с античной точки зрения, непоследовательности, которую древние критики ставили в вину Еврипиду в «Медее» или «Ифигении»; поведение Федры, чья неудовлетворенная страсть превратилась в ненависть к Ипполиту, находилось в русле античного представления о готовности отвергнутой влюбленной на любое злодейство. Всякий акт мести со стороны оскорбленной женщины объяснялся в этом случае необоримой властью Афродиты, противиться которой не в состоянии ни смертные, ни боги. В «Ипполите», хотя Афродита и является виновницей запретного чувства, овладевшего Федрой, все внимание поэта устремлено на переживания влюбленной женщины. Хор и кормилица напрасно пытаются объяснить недуг Федры воздействием Пана, Кибелы или других божеств, — источник ее страданий находится в ней самой, и Еврипид с великолепной психологической достоверностью изображает внутреннее состояние Федры: то она, боясь признаться себе в преступной страсти, в полубреду грезит об

21

охоте в заповедных рощах и отдыхе у прохладного лесного ручья, где она могла бы встретить Ипполита; то, в сознании своего позора, Федра готовится покончить с любовью, пусть даже вместе с собственной жизнью; то, позабыв и о позоре, и о супружеском долге, дает склонить себя вкрадчивым речам кормилицы.

Таким образом, если ситуация, в которой у Еврипида оказывалась Федра, и поведение отвергнутой влюбленной не выходили за пределы традиционного античного представления о женском «нраве», то во внутреннем наполнении образа Федры мы снова встречаем необычность и новизну. Эсхил видел в любви силу, обеспечивающую плодородие земли и сохранение человеческого рода, — ее действие представлялось «отцу трагедии»одним из проявлений всеобщего закона природы. Для софокловской Деяниры («Трахинянки») пробуждение в Геракле физического влечения к юной пленнице Иоле не является проблемой — оно объяснимо и даже естественно, и, хотя Деянира прибегает к помощи приворотного зелья, чтобы вернуть себе любовь Геракла, «Трахинянки» отнюдь не являются трагедией отвергнутого чувства. Еврипид изображает любовь чаще всего как страдание — потому ли, что она не находит ответа, потому ли, что она «греховна», так как нарушает семейные связи и нравственные нормы; в человеческом чувстве он видит не источник естественной и общественной гармонии, а причину разлада, противоречий и несчастий. И в этом — еще одно свидетельство того, что вера в целесообразность мира, основанного на некоем нравственном законе, все больше вытесняется состраданием к одинокому, предоставленному игре собственных страстей человеку.

 

4

 

«Мир пошатнулся…» — это горькое убеждение шекспировского героя пронизывает драматургию Еврипида. Разумеется, и Эсхил и Софокл видели в мире много вольных или невольных проявлений зла; разорение Трои и вереница кровавых деяний в роду Атрея, невольные преступления Эдипа и мрачная доля его сыновей — только немногие примеры из этого ряда. Но за страданиями отдельных людей, за жертвами и испытаниями Эсхил отчетливо различал конечную цель мироздания — тор-

22

жество справедливости: возмездие, обрушенное Агамемноном на Трою за похищение Елены; кара за жертвоприношение Ифигении, которую он сам несет от руки Клитемнестры; ее гибель от меча сына, мстящего за отца, — все это звенья одной цепи, где преступление одного служит наказанием другого, пока человеческий и божественный закон не объединяются в воле государства, осененного десницей Афины Паллады. В трагедии Софокла непосредственная причинная связь между поведением людей и высшей волей богов слабее, чем в мировоззрении Эсхила; тем не менее и у него нарушение существующих нравственных норм приводит к падению объективно виновного, даже если в его действиях отсутствует элемент субъективной вины: убийство отца и женитьба на собственной матери, совершенные Эдипом по неведению, не могут остаться безнаказанными, поскольку иначе пострадали бы священные устои мира. У Еврипида опять все иначе, и трагедия «Ипполит», на которой мы как раз остановились, дает этому первое подтверждение.

Хотя из двух главных героев этой драмы наше внимание привлекла сначала Федра, Ипполит, именем которого не случайно названа трагедия, играет в ней ничуть не меньшую роль. Самый образ главного героя содержит в себе зерно трагического конфликта, отчасти уже разработанного — лет за сорок с лишним до Еврипида — в эсхиловской трилогии о Данаидах. Там дочери легендарного прародителя одного из греческих «колен» — Даная, принуждаемые к браку ненавистными им двоюродными братьями, переносили отвращение к своим кузенам на брачные отношения вообще и отказывались от утех любви, отдавая себя под покровительство вечно девственной богини Артемиды. Однако отречение девушек от супружества представляло в глазах Эсхила такое же нарушение естественного закона природы, как и понуждение их к насильственному браку. Поэтому в конечном итоге в трилогии торжествовала любовь одной супружеской пары, которую благословляла сама Афродита. Если настойчиво сохраняемое девичество, хотя и имевшее среди греческих богов таких почитаемых защитниц, как Афина и Артемида, в конечном счете все же вступало в противоречие с природой, то вечная мужская невинность представлялась греку полной бессмыслицей и в биологическом, и в общественном плане: долг мужчины-гражданина состоял, между прочим, также

23

в создании семьи и рождении детей, способных упрочить славу и благосостояние его рода и всего государства[6]. Не удивительно поэтому, что поклонение чистого юноши-охотника Ипполита, любителя природы и мечтателя, девственной Артемиде и открытое презрение к Афродите, дарующей людям плотские утехи, вызывает предостережение со стороны его старого слуги: слишком велико могущество Киприды, чтобы смертный мог безопасно его отвергать. Впрочем, зритель уже слышал это от самой богини: появившись в прологе у дворца Тесея, Афродита не только объяснила, чем ее оскорбил Ипполит, но и сообщила, как она ему отомстит: Тесей, не зная всей правды, проклянет и погубит Ипполита, но и Федра, хоть не опозоренная молвой, тоже погибнет.

Гнев оскорбленных богов — очень древняя категория человеческого мышления, возникшая на той стадии общественного развития, когда первобытный дикарь видит себя еще совершенно беззащитным перед лицом обожествленных стихийных сил. В греческой литературе это представление отчетливо сохраняется еще в гомеровском эпосе, где едва ли не каждый мало-мальски заметный герой пользуется симпатией одних богов и должен опасаться гнева других, которых он успел чем-нибудь задеть. При всем том, однако, редко какой-либо бог оставляет без помощи своего любимца, если знает, что ему угрожает опасность со стороны другого божества: к этому его может принудить только приказ самого Зевса, следящего за исполнением безапелляционного приговора судьбы. Совсем иначе ведет себя еврипидовская Артемида: зная о предстоящей гибели своего поклонника Ипполита, она позволяет Афродите осуществить до конца свой коварный замысел и появляется только над умирающим Ипполитом, чтобы спасти его имя от посмертной клеветы и открыть глаза Тесею, — сомнительная услуга, заставляющая вдвойне терзаться овдовевшего мужа и осиротевшего отца![7] Почему же Артемида не вмешалась раньше, чтобы предотвратить ужасное бедствие? Потому что среди богов не принято мешать друг другу в исполнении их планов, — объясняет богиня. Воистину непривлекательны обе представительницы олимпийского пантеона: мелочно-тщеславная Афродита, готовая погубить даже Федру (воспылавшую страстью к Ипполиту вовсе не без воли самой богини), лишь бы не упустить малейшей возможности отомстить Ипполиту, и предательски попуститель-

24

ствующая ей Артемида! Напрасно старый слуга обращается к Афродите с просьбой быть снисходительной к юношеским заблуждениям Ипполита, ибо богам надлежит быть мудрее смертных, — мудрые боги, правившие в «Орестее» миром по закону справедливости, навсегда ушли из трагедии Еврипида, как ушли они из общественного сознания и этики афинян в первые же годы Пелопоннесской войны.

Самую мрачную роль играет божественное вмешательство в трагедии «Геракл». И здесь Еврипид небольшим изменением, внесенным в миф, существенно переместил акценты и создал трагедию сильного человека, незаслуженно испытывающего на себе капризное своеволие богов. По традиционной версии, Геракл, еще будучи молодым человеком, в припадке безумия убил своих малолетних детей; за это Зевс отдал его в услужение трусливому и ничтожному микенскому царю Еврисфею, для которого он и совершил свои знаменитые двенадцать подвигов. У Еврипида последовательность изменена: Геракл представлен могучим богатырем, с честью вышедшим из последнего испытания. Радость от встречи с семьей тем сильнее, что Геракл буквально вырывает ее из рук смерти, которой грозит его жене и детям фиванский тиран Лик. Заметим попутно, что все мольбы Амфитриона — престарелого земного отца Геракла — к его небесному отцу Зевсу о спасении оставались бесплодными, и это давало Амфитриону повод для нелестных высказываний о Зевсе. Так или иначе, возвращение Геракла кладет конец проискам Лика, и первая половина трагедии завершается радостной игрой героя с еще не оправившимися от испуга детьми. Здесь, однако, в действии наступает резкий перелом, вызванный вмешательством Геры, ненавидящей Геракла. Это по ее приказу в дом Геракла проникает богиня безумия Лисса, помрачающая сознание героя; в припадке безумия, видя в жене и детях своих давнишних врагов, Геракл убивает их и начинает разрушать собственный дом, — только появление его вечной благодетельницы Афины прекращает губительное помешательство Геракла: ударом тяжелого камня в грудь она сражает обезумевшего богатыря и повергает его в тяжелое забытье.

Частичное или временное расстройство рассудка человека, ведущее к совершению нечестивого деяния, нарушению общепринятых нравственных норм, было знакомо греческой литературе задолго до Еврипида, хотя и получало далеко не всегда

25

одинаковое истолкование. Гомеровский Агамемнон, оскорбивший в своей неумеренной гордости славнейшего героя — Ахилла, объяснял это впоследствии вмешательством богини Аты, персонификации «ослепления», вторгающегося извне в сознание человека. Эсхиловские герои — тот же Агамемнон, решающийся принести в жертву собственную дочь; Этеокл, готовый на братоубийственный поединок с Полиником, — оказываются способными на такой поступок только в состоянии исступленной одержимости, влекущей за собой помрачение рассудка, — однако без всякого божественного вмешательства извне. Еврипид возвращается к «гомеровской» трактовке безумия не потому, что он не умеет изобразить состояние пораженного таким недугом человека. Рассказ вестника о поведении Геракла в состоянии сумасшествия, а также о его патологическом сне, равно как описание безумствующей Агавы или находящегося в состоянии тяжелой психической депрессии Ореста в более поздних трагедиях, показывают, что Еврипид успешно использовал в этой области наблюдения современной ему медицины, искавшей причины психических расстройств не вне человека, а в нем самом. Если в разбираемой трагедии безумие Геракла вызывается именно злокозненным божественным вмешательством, то его назначение в художественном замысле Еврипида не вызывает сомнения: источник зла и бедствий, обрушившихся на прославленного героя, лежит не в его «нраве», а в злой и капризной воле божества.

Эта мысль становится еще нагляднее при сравнении «Геракла» с Софокловым «Аяксом». Как известно, и там вмешательство Афины, помрачившей рассудок Аякса, приводит к трагическому исходу: истребив вместо Атридов и их свиты ахейское стадо, Аякс, придя в себя, не может пережить навлеченного на себя позора и кончает жизнь самоубийством. Мысль о самоубийстве владеет и Гераклом, но при помощи Тесея, подоспевшего на выручку к другу, он ее преодолевает: истинное величие человека состоит в том, чтобы переносить испытания, а не сгибаться под их тяжестью; ужасное преступление он совершил по воле Геры и не должен расплачиваться за него своей жизнью. Для героев Софокла объективный результат их действий снимал вопрос о субъективных причинах: напав на стадо, Аякс сделал предметом осмеяния себя самого, а не Афину, и его рыцарская честь не может примириться с таким положе-

26

нием вещей. Героев Еврипида страдание учит делать различие между собственной виной и вмешательством божества: не снимая с себя ответственности за содеянное и стремясь к очищению от пролитой крови, Геракл вместе с тем понимает, что, оставаясь жить, он совершает человеческий подвиг, достойный истинного героя, в то время как самоубийство было бы только уступкой порыву малодушия. К тому же такое решение бросает очень неблагоприятный отсвет на Геру, истинную виновницу страданий Геракла. Боги, по чьей воле люди без всякой вины терпят такие страдания, недостойны называться богами — мысль, неоднократно высказываемая в различных трагедиях Еврипида и являющаяся прямым выражением его религиозного сомнения и скепсиса[8].

В оценку еврипидовского отношения к богам не вносит чего-либо принципиально нового и многократно обсуждавшаяся исследователями трагедия «Вакханки». Атмосфера дионисийского ритуала, с которой Еврипид мог ближе соприкоснуться в полуварварской Македонии, чем живя в Афинах, произвела, по-видимому, впечатление на поэта, отразившееся в этой трагедии. Однако расстановка сил в «Вакханках» не отличается существенно от позиции действующих лиц, например, в «Ипполите», хотя столкновение противоборствующих тенденций принимает в «Вакханках» значительно более острый характер. Ипполит не выражает действием своего отношения к Афродите; старый слуга только однажды мимоходом старается вразумить юношу, а Киприда не снисходит до непосредственного спора с ним. В «Вакханках» сторону нового бога Диониса принимают престарелый Кадм и сам прорицатель Тиресий, тщетно пытающиеся в длинном споре привлечь на свою сторону Пенфея, который активно противодействует неведомой религии; и сам Дионис — правда, под видом лидийского пророка — вступает с Пенфеем в напряженный спор, стремясь разжечь в нем любопытство и тем самым подтолкнуть его к гибели. Можно сказать, что чем настойчивее Пенфей сопротивляется признанию Диониса, тем оправданнее его поражение, — противники сталкиваются почти в открытой борьбе. Но не забудем, что на стороне бога такие средства, которыми Пенфей не располагает, что его гибель от рук исступленных вакханок во главе с его собственной матерью Агавой оборачивается страшным бедствием для ни в чем не повинной женщины, признававшей власть

27

Диониса (как Федра подчинилась власти Афродиты), и что, наконец, в финале (хоть он сохранился не полностью) Дионис отвечал на упреки прозревшей Агавы в обычном для еврипидовских богов тоне, объясняя все происшедшее местью непризнанного божества. Следовательно, и в этой трагедии Еврипид оставался на позициях религиозного скептицизма, характерных для всего его творчества.

 

5

 

Едва ли не в каждой сохранившейся трагедии Еврипида можно найти более или менее значительные отступления от традиционного изложения мифа, благодаря которым поэту удавалось сконцентрировать главное внимание на переживаниях героев. Переосмысление или даже переработка мифа, не говоря уже об использовании различных его версий, сами но себе не являются признаком новаторства Еврипида: такова была обычная практика афинских драматургов. Разница между Еврипидом и его предшественниками состоит в том, что для него миф перестал быть частью «священной истории» народа, каким он был для Эсхила и Софокла. С понятием «священной истории» не надо связывать каких-либо мистических представлений; наоборот, в «классической» афинской трагедии миф освящал своим авторитетом вполне реальные общественные отношения и государственные институты. Достаточно вспомнить эсхиловскую «Орестею», где второстепенный вариант мифа о суде над Орестом в Афинах послужил основой для произведения высочайшего патриотического пафоса именно благодаря тому, что в современных ему политических обстоятельствах Эсхил хотел видеть проявление божественной мудрости. Можно назвать и другое произведение, хронологически завершающее вековую историю афинской трагедии, — «Эдипа в Колоне» Софокла, написанного девяностолетним старцем почти на исходе Пелопоннесской войны, когда Афины, пережив эпидемию чумы и сицилийскую катастрофу, были на грани полного разгрома; тем не менее какой чистотой чувства и верой в свои родные Афины наполнена эта трагедия поэта, все еще видящего залог благоденствия Афин в божественном покровительстве! «Священная история», воплощенная в мифе, составляла для Эсхила и Софокла неотъемлемую часть их мировоззрения, их веры в проч-

28

ность и надежность существующего мира. Эта благочестивая вера, убеждение в конечной гармонии мироздания сменяются у Еврипида сомнениями и исканиями, и вот почему мифологическая традиция из объекта почитания становится предметом острой критики.

Исключение составляют здесь, на первый взгляд, «Гераклиды»: легендарная защита потомков Геракла благочестивыми афинянами воспринималась в начале Пелопоннесской войны как доказательство освященного богами права Афин на создание военно-политического союза демократических полисов перед лицом угрозы, исходящей от «тиранической» Спарты. Однако в конце этой трагедии по воле автора происходит неожиданное перемещение акцентов: вместо данной мифом гибели Еврисфея на поле боя он оказывается пленником афинян, желающих сохранить ему жизнь, а в качестве его злобной и жестокой убийцы выступает не кто иная, как престарелая Алкмена, мать Геракла. Поведение ее явно не встречает одобрения у хора аттических граждан, в то время как Еврисфей, в недавнем прошлом их непримиримый враг, обещает, что его гробница будет вечно охранять аттическую землю от возможных набегов… Гераклидов или их потомства! Не вызывает сомнения, что здесь в прошлое снова проецируется современная политическая ситуация:спартанские цари возводили свой род к Гераклу, и первое же нашествие лакедемонян на Аттику летом 431 года естественно было расценивать как акт вероломства со стороны потомков Гераклидов; а в образе действий Алкмены чувствуется откровенная неприязнь поэта к спартанцам, которые и в самом деле не отличались благородством в отношении поверженного врага. Но столь же несомненно, что новшество, введенное Еврипидом в миф, разрушает художественную последовательность трагедии и первоначальную, достаточно мотивированную традицией,расстановку действующих лиц.

Начинающееся разложение мифа как основы сюжета и первоисточника ситуаций, в которых должен раскрыться «нрав» персонажей, обращает на себя внимание также в «Андромахе», написанной в двадцатые годы. Андромаха, ставшая после падения Трои пленницей и наложницей Неоптолема и вынужденная испытать в его отсутствие зловещий гнев своей госпожи Гермионы, выступает в трагедии не столько как униженная бедствиями рабыня, сколько как соперница и обличительница

29

Гермионы и ее отца Менелая. Сам Неоптолем, хоть и не входит в число действующих лиц трагедии, играет в ней заметную и притом опять же необычную роль: по мифологической традиции, он был свирепым воином, не остановившимся перед убийством престарелого Приама прямо у алтаря Аполлона; за это богохульство он сам впоследствии пал от рук жрецов в Дельфах. У Еврипида Неоптолем погибает в Дельфах, став жертвой необоснованного подозрения в ограблении храма и в результате заговора, организованного против него не кем иным, как Орестом, которому некогда была обещана в жены Гермиона. Дело не только в том, что из обличительных речей Андромахи и пришедшего к ней на помощь Пелея, из поведения Менелая, Ореста и Гермионы снова вырисовывается недвусмысленная и остросовременная характеристика жестоких, коварных и в тоже время трусливых спартанцев, — Еврипид видел в них врагов,напавших на его родные Афины, и антиспартанская тенденция «Андромахи» вполне объяснима в Афинах двадцатых годов. Для судьбы аттической трагедии гораздо существеннее, что традиционные мифологические ситуации, требовавшие от каждого персонажа совершенно определенного поведения в соответствии с его «нравом», оказываются у Еврипида разрушенными без всякой компенсации: авантюризм Ореста, коварство Гермионы и даже благородное вмешательство Пелея убеждают зрителя только в неустойчивости и ненадежности человеческого существования, в случайности выпадающих на долю людей удач и бедствий; разумность мира, хотя бы в рамках элементарной «мифологической» причинности (гнев богов, месть оскорбленного героя и т. п.), ставится под сомнение.

Полный разрыв с мифологической традицией знаменуют две трагедии, связанные с историей дома Агамемнона. У Эсхила и тем более Софокла правомерность убийства Клитемнестры собственным сыном в отмщение за отца не вызывала сомнения. Еврипид, перенося действие своей трагедии «Электра» (413 г.) в деревню, где живет насильно выданная за бедного крестьянина дочь Агамемнона, одним этим существенно снижает героическое предание, низводя трагедию до уровня бытовой драмы. Если одержимость Электры жаждой мести убийцам отца сближает ее с Медеей, то способ, которым она заманивает Клитемнестру к себе в дом, опять же далек от ситуаций «высокой» трагедии: хотя супруг пощадил девичество Электры, она посы-

30

лает за матерью под предлогом совершения обрядов над якобы родившимся ребенком, т. е. сознательно играет на святых для женщины чувствах. Орест, без колебаний убивающий Эгисфа, с отвращением поднимает оружие против матери и наносит ей удары, закрыв лицо плащом. После совершения мести брат и сестра чувствуют себя опустошенными и раздавленными, вспоминая о предсмертных мольбах матери, которая, кстати сказать, изображена Еврипидом в гораздо более мягких тонах, чему Софокла, — этим еще усугубляется жестокость поступка детей. Если эсхиловский Орест находит оправдание своему повелению в приказе Аполлона и остается под его защитой, то у Еврипида даже появляющиеся в финале божественные близнецы-Диоскуры не могут выразить одобрения прорицанию дельфийского бога. И хотя в уста Кастора, этого «бога с машины», вложена развязка, возвращающая сюжет трагедии в русло привычного сказания (Оресту надлежит предстать перед судом Ареопага и получить там оправдание, Электру берет в жены Пилад), в целом «Электра» представляет яркий образец «дегероизации» старинного мифа.

В еще большей мере это относится к отделенной от нее пятью годами трагедии «Орест». Юноша представлен здесь в состоянии тяжелой нервной депрессии. Он не видит смысла в совершенном убийстве, ибо отца этим все равно не воротить, и боится смотреть в глаза Тиндарею, своему деду по матери, для которого всегда был любимым внуком. Когда же в свое оправдание Орест ссылается на долг перед отцом, Тиндарей отвечает ему пространным монологом, содержащим полное развенчание норм кровной мести, — если каждый будет своевольно творить суд над своими близкими, то недолго погибнуть всему человеческому роду. Добавим к этому, что повеление Аполлона не спасает Ореста от суда аргосских граждан, приговоривших его к позорной казни: он будет побит камнями. Героический ореол снят и с детей Агамемнона, и с Менелая, трусливо избегающего спора с аргосцами, хотя Орест отомстил Клитемнестре за смерть родного брата Менелая, ради него принявшего на себя тяжкое бремя Троянской войны. Благородство сохраняет лишь один Пилад, верный и неразлучный друг Ореста, предлагающий ему свою помощь, — но содействие Пилада должно привести к новому кровопролитию: в отмщение Менелаю, отказавшемуся взять под свою защиту Ореста, должна быть убита Елена, а

31

в качестве заложницы захвачена ее дочь, юная Гермиона — пусть погибнут и те, кто принес столько мук роду Агамемнона! В эсхиловских «Хоэфорах» Орест и Электра заклинают покойного отца помочь им в справедливой каре, у Еврипида они взывают к потусторонним силам, ища у них поддержки в новой, еще более бессмысленной жестокости. Из создавшейся таким образом запутанной ситуации героев выручает снова «бог с машины», — на этот раз сам Аполлон. Как и в «Андромахе», в «Оресте» не только сюжетные положения, но и обрисовка персонажей представляют разительный контраст цельности действия и действующих лиц в классической трагедии: лишено смысла убийство Клитемнестры, но еще большей несуразностью был весь троянский поход, затеянный ради похищенной Елены; люди не только эгоистичны, себялюбивы и способны, к тому же, на прямое предательство, как Менелай и его супруга, но и готовы к проявлению бессмысленной жестокости; гоняющийся за Еленой с обнаженным мечом Орест ничем не напоминает того страдающего от преследований кровожадных Эриний юношу, которого мы видели в начале трагедии, а в страхе выбегающий из дворца фригийский раб придает всему финалу оттенок трагического фарса, совершенно несовместимого с серьезностью отношения к мифу у предшественников Еврипида[9]. «Греческая мифология составляла не только арсенал греческого искусства,но и его почву» — писал К. Маркс1. Для Эсхила и Софокла миф был той почвой, на которой с естественной свободой вырастали их творческие замыслы; для Еврипида миф уже в значительной степени превращается в арсенал сюжетов и персонажей, живущих в мире случайности, которую не всегда даже можно назвать трагической…

Известно определение, данное Софоклом своему собственному творчеству в сравнении с творчеством Еврипида: он, Софокл, изображает людей такими, какими они должны быть, а Еврипид — такими, каковы они на самом деле. Но если Медея, Гекуба, Геракл, Федра вызывают у нас сострадание глубиной и силой чувства, впервые в афинской трагедии показанного с такой мерой приближения к «обычному» человеку, то в «Оресте», по верному выражению античного комментатора, все действую-

32

щие лица — отвратительны, кроме Пилада. (Но и Пилад, с его дьявольским планом убийства Елены, не лучше других, добавим мы.) В «Андромахе» зритель мог сочувствовать и самой героине, едва не ставшей жертвой коварного убийства, и смело берущему ее под защиту старцу Пелею. В «Оресте» ни один из персонажей не вызывает сочувствия; все они — каждый по-своему— жестоки, мелки и ничтожны, и от их ничтожности, как от земли до неба, далеко до благородной нормативности героев классической, в первую очередь, софокловской трагедии.

 

6

 

Кризис героической трагедии в творчестве Еврипида отражает неустойчивость общественных отношений в годы Пелопоннесской войны, утрату веры в справедливость мироздания, отказ от попыток рационального объяснения божественной воли. Поэт все больше приходит к убеждению в том, что судьбы людей подчинены не какому-либо разумному закону, а игре слепого случая. В этом отношении написанный в 408 году «Орест» также представляет значительный интерес, завершая в хронологическом отношении группу трагедий, в которых решающую роль в участи героев играет случай (греки олицетворяли его в божестве Тихе — Tyche). Однако, если «Орест» составляет как бы крайний полюс «дегероизации», то в других произведениях этих лет не столько подчеркивается нелепость происходящего с людьми, сколько сосредоточивается внимание на их переживаниях и на их собственных усилиях найти выход из трудного положения. При этом действующие лица у Еврипида снова раскрываются в совсем иных проявлениях своих душевных свойств, чем персонажи Эсхила или Софокла. В классической трагедии деяние и страдание героя служило торжеству объективной необходимости, имманентно присущей миру справедливости. В трагедиях Еврипида, о которых здесь пойдет речь,активность героя (часто она сводится к прямому обману «противника») помогает устранить бессмысленность или несправедливость фактически сложившегося положения вещей. При этом внимание переносится с самой ситуации на героя, его поведение в «предлагаемых обстоятельствах» и раскрывающиеся в этом поведении душевные качества.

33

В трагедии «Ион» главным действующим лицом является, в сущности, не юный прислужник при храме Аполлона, давший ей название. Верный своим творческим установкам, Еврипид одной из основных пружин развития действия делает оскорбленное чувство афинской царицы Креусы, уделяя, как обычно, много внимания раскрытию ее внутреннего мира: в юности Креуса стала жертвой насилия со стороны Аполлона и должна была подбросить рожденного от него сына, навсегда утратив надежду наслаждаться радостью материнства; теперь тот же Аполлон устами своей пророчицы вынуждает ее принять в свой дом в качестве сына чужого, как она думает, человека. Отсюда возникает неудачная попытка Креусы отравить Иона, в результате чего ей самой грозит смертью разгневанная толпа дельфийских жителей, и только неожиданное появление старой жрицы с вещами, найденными при подброшенном ребенке, заставляет Креусу опознать в Ионе своего собственного сына. Если предначертания бога в конечном счете и торжествуют — Иону, в соответствии с замыслом Аполлона, предназначено дать начало славному племени ионийцев, — то сам Аполлон предстает тем не менее в весьма неблагоприятном свете, а сюжетная схема трагедии во второй ее половине строится вне всякой связи с божественной волей: только случайно Креусе не удается отравить Иона и столь же случайно раскрывается тайна его рождения. Определяющую роль играет здесь фольклорный мотив «подкинутого ребенка» с его последующим «узнаванием»и благополучным концом, причем эти ситуации уже у Еврипида наполняются бытовым материалом и элементами психологической характеристики персонажей; дальнейшую судьбу названных мотивов легко проследить в новоаттической и римской комедии, для которой еврипидовская трагедия открывает весьма перспективный путь.

«Узнавание» существенно меняет взаимоотношения между действующими лицами также в трагедии «Ифигения в Тавриде» (ок. 413 г.). Но и здесь основной интерес сосредоточен на переживаниях героини. Ифигения, спасенная Артемидой от ножа ахейцев в Авлиде и ставшая жрицей богини у далеких тавров, вынуждена, по обычаям этой страны, отправлять на смерть всех попадающих сюда эллинов. В глубине души, однако, Ифигения мечтает о возврате на родину и ждет спасения от своего брата Ореста. И когда Оресту, прибывшему в своих скитаниях после

34

убийства матери в Тавриду, грозит смерть от руки сестры-жрицы, ситуация достигает предельного напряжения. Эпизоды, изображающие встречу не узнавших сначала друг друга брата и сестры, а затем их взаимное узнавание, не только держат зрителя в непрерывном волнении за судьбу героев, но отличаются также большой психологической достоверностью в обрисовке их чувств. И здесь собственные усилия Ифигении кладут конец противоестественному положению, в котором она и ее брат оказались по воле богов, и помогают участникам этой драмы вернуться к нормальному человеческому состоянию.

Благополучный конец — при еще более развитой интриге —объединяет с названными выше произведениями трагедию «Елена» (412 г.). В ней одна из версий мифа о судьбе виновницы Троянской войны (подлинная Елена была якобы перенесена Зевсом в Египет, а Парис увез с собой только ее призрак) и вытекающая отсюда трагикомическая ситуация «узнавания» при встрече Менелая со своей подлинной супругой осложняются новым моментом: Елене приходится всячески уклоняться от брака с молодым египетским царем Феоклименом, и нашедшим друг друга после длительной разлуки супругам нужны незаурядная хитрость и выдержка, чтобы с честью выйти из последнего испытания. Таким образом, и здесь в основу трагедии положен старинный фольклорный сюжет о возвращении мужа (или влюбленного) к ожидающей его верной жене (или невесте); до соединения с любимой муж подвергается всевозможным опасностям, но и жена в его отсутствие должна преодолевать немалые трудности, чтобы сберечь свою честь. Представленный впервые в греческой литературе в «Одиссее», этот мотив через посредство Еврипида становится чрезвычайно плодотворным для позднего греческого романа, где обязательными элементами являются разлука и случайные встречи влюбленных, притязания варварских царей и цариц на их красоту, побеги и погоня, кораблекрушения и плен, пока все не приходит к счастливой развязке.

Хотя созданная Еврипидом в конце его жизненного пути «трагедия интриги» представляет самый крайний полюс по отношению к классической трагедии периода расцвета, она является вполне закономерным итогом его творческих исканий и творческой практики. В центре героической трагедии Эсхила и Софокла находилась человеческая личность, включенная в

35

объективно существующие отношения, тесно связанная с закономерностями бытия, как их осознавали передовые греческие мыслители. Опору своего существования этот цельный, ответственный перед собой и перед гражданским коллективом индивид видел именно в устойчивом коллективе, каким для него являлся полис, и полисные связи воспринимались как божественное установление. Трагический конфликт возникал не из внутренней раздвоенности или противоречивости героя, а из нарушения им — сознательно или бессознательно — бесспорных нравственных норм. Все случайное, индивидуальное, способное отклонить образ от идеального представления о человеке и гражданине, подлежало исключению из поля зрения драматурга.

С разрушением полисного единства пропадала объективная общественная основа для жизнедеятельности цельного в своих этических устремлениях трагического героя. Это означало утрату титанической монолитности, потрясающей нас в трагедиях Эсхила, и кризис нормативного идеала, создающего обаяние героев Софокла. Но это означало и выход за пределы той ограниченности, которая неизбежно возникала в древних Афинах, где обычным было непосредственное соотнесение субъективной деятельности человека с объективными нормами, — человек становился предметом художественного изучения, представляющим ценность сам по себе, а не как один из полюсов божественного мироздания. Как всегда в процессе эстетического развития, приобретение одного качества приводило к потере другого, и бессмысленно ставить вопрос о том, какое из них ценнее. Специфические условия афинского полиса породили и титаническую силу Прометея, и бескомпромиссную решительность Эдипа, и душевную смятенность Федры, — эти три образа остались спутниками всей новой европейской культуры даже тогда, когда человечество давно уже позабыло о конкретно-исторических обстоятельствах, создавших их. Но несомненно, что отказ от божественных сил в объяснении мира, низведение мифа до роли служебного средства в организации сюжета, наконец, открытие самостоятельной ценности человека и его душевных переживаний в психологически достоверных нюансах — все эти примечательные черты драматургии Еврипида, знаменующие конец античной героической трагедии, в то же время в наибольшей степени открывают путь из Афин V века в новую европейскую литературу.

36

7

 

Сосредоточив основное внимание на внутреннем мире человека, Еврипид и в области художественной формы пришел к пересмотру традиционных принципов и композиционных норм. Классическая трагедия стремилась к стройной симметрии в построении, сближающей ее с расположением фигур на скульптурном фронтоне; одним из примеров подобной структуры может служить достаточно поздняя «Электра» Софокла: центральный эпизод, «поединок» Электры с Клитемнестрой и рассказ вестника о вымышленной смерти Ореста, окружен симметричными по содержанию и примерно равными по объему членами. Еврипид противопоставляет этому многообразие композиционных типов: мы находим у него трагедии, сосредоточенные вокруг центрального персонажа («Медея») или основного конфликта («Ипполит», «Ифигения в Авлиде»), динамика которых неудержимо нарастает и достигает кульминации почти одновременно с развязкой; наряду с этим — трагедии с откровенно эпизодическим построением («Троянки», «Финикиянки») или отчетливо распадающиеся на две части («Гекуба», «Андромаха», «Геракл»). В последнем случае, однако, двухчастность трагедии обычно не только не мешает изображению центрального героя, но даже, напротив, дает возможность для более многосторонней его характеристики; так, в «Гекубе», где жертвоприношение Поликсены и гибель Нолидора не связаны сюжетно между собой, тем не менее очевидно внутреннее единство трагедии, создаваемое образом Гекубы, — сначала несчастной матери, затем грозной мстительницы за поруганное доверие и смерть сына. Следует, наконец, напомнить о трагедиях интриги, где эпизоды, в которых встречаются не узнавшие сначала друг друга мать и сын, муж и жена, брат и сестра, а затем сцена «узнавания» держат зрителя в непрерывном напряжении и построены с большой психологической убедительностью; в наибольшей мере это относится, пожалуй, к трагедиям «Ифигения в Тавриде» и «Ион».

Средством выражения чувств, владеющих героем, становятся, наряду с традиционными патетическими монологами, вокальные партии — сольные (монодии) и дуэты. Часто монодии комбинируются в пределах одного эпизода с монологами в ямбах, причем первые служат для лирических излияний героя, вторые — для показа процесса его размышления; таким способом

37

драматург стремится полнее и ярче обрисовать как эмоциональную, так и интеллектуальную сторону образа. Зато сильно сокращается роль хора — и в количественном отношении, и по существу. Вместо хора — непосредственного участника действия, носителя философской мысли и выразителя «гласа народного», каким он почти всегда был у Эсхила и часто у Софокла, — хор у Еврипида нередко присоединяется к действию по совершенно случайному признаку: так, в «Ифигении в Авлиде» его составляют женщины из соседней Халкиды, пришедшие подивиться красоте и пышности ахейского лагеря; в «Финикиянках» — девушки из Тира, посланные в Дельфы и случайно задержавшиеся в Фивах. Ни в том, ни в другом случае от хора, разумеется, нельзя ожидать близкой заинтересованности или горячего участия в судьбе незнакомых ему героев, как это имело место у персидских старейшин в «Персах» Эсхила или фиванских граждан в «Царе Эдипе». Поэтому хоровые партии часто выливаются в лирические размышления, возникшие по ходу действия драмы и имеющие только отдаленное отношение к ее содержанию. Среди них, впрочем, встречаются подлинные шедевры хоровой лирики, как, например, прославление Афин в «Медее». Четче, чем у его предшественников, расположение четырех небольших хоровых партий (парод и три стасима) членит трагедию Еврипида на пять эпизодов, намечая таким образом пятиактное построение будущей трагедии нового времени.

Еврипид — большой мастер диалога; традиционная стихомифия (диалог, где каждая реплика равна одному стиху) превращается у него в обмен живыми, краткими, близкими к разговорной речи, но не теряющими драматического напряжения репликами, которые позволяют показать разнообразные оттенки и повороты мысли говорящего, его сомнения и колебания, процесс размышления и созревания решения. Одним из излюбленных приемов Еврипида в организации речевых сцен является агон — состязание в речах, часто приобретающее в пределах пьесы вполне самостоятельное значение. Столкновение двух противников, отстаивающих противоположные взгляды по различным общественным или нравственным вопросам, строится по всем правилам красноречия, отражая сильное влияние современной Еврипиду ораторской практики. В качестве примера достаточно привести происходящий в присутствии Менелая спор Гекубы с Еленой из трагедии «Троянки». Елена,

38

приговоренная решением греков к смерти, поочередно выдвигает в свое оправдание несколько мотивов, которые Гекуба отвергает в той же последовательности в своей речи: Елена перекладывает вину на трех богинь, избравших Париса судьей в их споре о красоте, — Гекуба считает этот рассказ нелепым вымыслом, ибо в каких доказательствах своей красоты нуждается Гера, имеющая супругом самого Зевса, и зачем бы стала Паллада обещать Парису власть над ее собственным городом Афинами? Елена видит причину охватившей ее любви к Парису во вмешательстве Киприды, — Гекуба объясняет ее измену мужу красотой и богатством Париса. Елена уверяет Менелая, что не раз пыталась бежать из Трои в ахейский лагерь, — Гекуба изобличает ее ложь неопровержимыми доказательствами.

Особую роль, по сравнению с его предшественниками, играют у Еврипида прологи и эпилоги. Сравнительно редко пролог возникает непосредственно из драматической ситуации или призван ввести зрителя в мир чувств и переживаний героя, как это бывает у Эсхила и Софокла; гораздо чаще пролог у Еврипида содержит простое и суховатое изложение обстоятельств, предшествующих сюжету данной драмы, с тем чтобы по ходу ее можно было уделить больше внимания человеку, чем событию. Аналогичным образом эпилог чисто внешне присоединяет к уже совершившимся событиям сообщение о дальнейшей судьбе их участников. В трагедиях, относящихся к последним годам творчества Еврипида, неизменно (за исключением «Финикиянок») используется прием deus ex machina: бог, выступающий уже в самом конце драмы, связывает ее с традиционным вариантом мифа, установлением какого-нибудь обычая или религиозного культа.

Таким образом, в выборе художественных средств, как и в трактовке мифологических сюжетов и в изображении человека, Еврипид настолько далеко отошел от принципов классической афинской трагедии, что его творчество обозначало, по существу, конец античной героической драмы и было плохо понято современниками, все еще искавшими в трагедии идеальных героев и цельных людей. Тем более значительным было, однако, влияние Еврипида на последующую литературу античного мира, окончательно расставшегося с иллюзиями полисной солидарности и божественной справедливости. Уже в эллинистическую эпоху достигнутый Еврипидом уровень в изображе-

39

нии внутреннего мира человека сказывается как в эпосе («Аргонавтика» Аполлония Родосского), так и в новоаттической комедии, которая, кроме того, развивает разработанную Еврипидом технику построения интриги. Для ранних римских драматургов (Энния, Акция, Пакувия) трагедия Еврипида является преимущественным источником сюжетов и обработок. Обращался к ней и Сенека: его «Медея» и «Безумный Геракл» основываются почти целиком на одноименных трагедиях Еврипида,в «Троянках» совмещены «Троянки» и «Гекуба», в «Федре» наряду с известным нам «Ипполитом» Еврипида использована более ранняя, не сохранившаяся редакция под названием«Ипполит, закрывающийся плащом» (здесь Федра сама признавалась ему в любви).

Образы Еврипида, воспринятые прямо от него или через посредство Сенеки, оживают в XVII веке в трагедии французского классицизма («Медея» Корнеля, «Андромаха», «Федра», «Ифигения в Авлиде» Расина), а еще столетие спустя — в творчестве Гете («Ифигения в Тавриде») и Шиллера («Мессинская невеста» — с использованием сюжета «Финикиянок»); но в литературе нового времени трактовка мифологических сюжетов и насыщающая их проблематика настолько отличаются от первоисточника, что серьезное сравнение с ним увело бы нас в область специальных вопросов новой европейской литературы. Ограничимся здесь только несомненной истиной: интерес нового времени к Еврипиду, далеко не исчерпанный и поныне, объясняется, безусловно, тем, что в его творчестве античная драматургия достигла наиболее глубокого и разностороннего изображения борющегося и страдающего человека, утверждающего в этой борьбе и страдании свою человеческую сущность.

В. Ярхо

 

ТРАГЕДИИ

 

 

АЛКЕСТА

 

 

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

Аполлон.

Демон смерти.

Хор ферейских граждан.

Служанка.

Алкеста.

Адмет.

Евмел.

Геракл.

Ферет.

Слуга.

 

Действие происходит в Фессалии, в городе Ферах.

 

ПРОЛОГ

 

Аполлон

 

Вот дом царя Адмета, где, бессмертный,

Я трапезу поденщиков делил

По Зевсовой вине. Когда перуном

Асклепия сразил он, злою долей

Сыновнею разгневанный, в ответ

Я перебил киклопов, ковачей

Его перуна грозного; карая,

Быть батраком у смертного отец

Мне положил: и вот, на эту землю

Сойдя, поднесь стада на ней я пас

И дом стерег. Слуга благочестивый,

10         Благочестивому царю я жизнь,

Осилив дев судьбы, сберег коварством:

Мне обещали Мойры, что Адмет,

45

Ферета сын, приспевшего Аида

Избавится, коль жертвою иной

Поддонных сил он утолит желанья;

Царь испытал всех присных: ни отца,

Ни матери не миновал он старой,

Но друга здесь в одной жене обрел,

Кто б возлюбил Аидов мрак за друга.

Царицу там теперь в разлуке с жизнью

20         И ноги уж не носят. Подошла

Преставиться ей тяжкая година…

Пора и мне излюбленную сень

Покинуть — вежд да не коснется скверна.

 

На сцену появляется демон смерти.

 

Уж вот он, смерти демон, этот жрец

Над трупами. В чертог Аидов он

Ее повлечь готов. Как сторож зоркий,

Пройти не даст он роковому дню.

 

Демон смерти

 

А!.. Ты… опять… Аполлон?

30                     Что забыл? Ты зачем у чертога

Бродишь, Феб, и опять

У поддонных дары

Отнимаешь, обидчик, зачем?

Или мало тебе, что Адмету

Умереть помешал, что искусством

Дев судьбы осилил коварным?

Что́ рукою за лук берешься?

Разве Пелия дочь не сама

Умереть желала за мужа?

 

Аполлон

 

Дерзай: за честь и правду речь моя.

 

Демон

 

За правду, да? А этот лук зачем?

46

Аполлон

 

40         Его носить велит привычка, демон.

 

Демон

 

Чтобы домам, как этот, помогать,

Хотя бы против правды, бог, не так ли?

 

Аполлон

 

Мне тягостно несчастие друзей.

 

Демон

 

И ты лишишь меня второго трупа?

 

Аполлон

 

Я силою и первого не брал.

 

Демон

 

Он на земле однако ж, не в могиле.

 

Аполлон

 

Сменен женой… И ты пришел за ней.

 

Демон

 

Да, чтоб увлечь ее в земные недра.

 

Аполлон

 

Бери; мне трудно убедить тебя.

 

Демон

 

Брать то, что надо? Так мне долг велит.

47

Аполлон

 

50         Нет, тех, что медлят у порога смерти.

 

Демон

 

О, я для них всегда к твоим услугам.

 

Аполлон

 

До старости ты ей не дашь дожить?

 

Демон

 

И смерти мил бывает дар почетный.

 

Аполлон

 

Но жизнь одну, не больше ж ты возьмешь.

 

Демон

 

Нам жизни дар отраднее цветущей.

 

Аполлон

 

А у старухи роскошь похорон?

 

Демон

 

Иль твой закон рассчитан на богатых?

 

Аполлон

 

Вот тонкий ум… Кто мог бы ожидать?

 

Демон

 

До старости от Смерти откупаться…

48

Аполлон

 

60         Итак, Алкесты мне ты не отдашь?

 

Демон

 

Да, не отдам. Ты мой характер знаешь…

 

Аполлон

 

Для смертных яд, остуда для богов.

 

Демон

 

Недолжного с меня не взять словами.

 

Аполлон

 

Как ни жесток ты, демон, ты уступишь…

Такой сюда от Еврисфея муж

Дорогою зайдет[10], за колесницей

К фракийцам направляясь, чтоб коней

Царю добыть, из края зим суровых,

И, принят здесь, в Адметовом дому,

Он у тебя царицу силой вырвет.

70         Бессмертному ты отказал. А все ж

По-моему ты сделаешь. И прибыль

Тебе одна — мое негодованье…

(Уходит.)

 

Демон

(один)

 

Так много слов и даром… И жена

В Аидов дом сойдет… Я к ней приближусь

И до нее мечом коснусь… а чьих

Мой черный меч волос коснется, ада

Уж посвящен властительным богам.

(Входит в дом.)

49

ПАРОД

 

На орхестру вступает хор ферейских граждан.

 

Хор

 

Какой тишиною чертог объят!..

Как немы палаты Адмета.

80         Нигде… ни души… Скажите ж:

Мне оплакать ли Пелия дочерь,

Иль царица Алкеста жива еще,

И лучи еще видят солнца

Ту, которой из жен для мужа

Благородней в мире не знаю?..

 

Первое полухорие

 

Строфа I       В чертоге не внемлешь ли стонам?

Иль скорби ударам глухим?..

Там стон не сказал ли: «Свершилось?»

 

Второе полухорие

 

90         Слуги́ у ворот

На страже не вижу… Безвестьем

Томлюсь я… Но бедствия волны

Не ты ль, о Пэан, рассечешь?

 

Первое полухорие

 

Над мертвой бы там не молчали…

 

Второе полухорие

 

Она умерла…

 

Первое полухорие

 

Ее унести не могли же.

 

Второе полухорие

 

Как знать?.. Сомневаюсь и страшно…

Но что ж ободряет тебя?

50

Первое полухорие

 

Ужели б Адмет

Безлюдным бы выносом тело

Любимой жены опозорил?

 

Второе полухорие

 

Антистрофа I          В воротах чертога не вижу

Обряда воды ключевой.

100                                Покойника не было в доме.

 

Первое полухорие

 

Я сбритых волос,

Что в скорби с голов упадают,

Не вижу… Там юные руки

О перси в печали не бьют…

 

Второе полухорие

 

Но день роковой наступил ведь!

 

Первое полухорие

 

Какие слова!

 

Второе полухорие

 

Землей ей сегодня покрыться.

 

Первое полухорие

 

По сердцу и мыслям провел ты

Мне скорби тяжелым смычком.

 

Второе полухорие

 

И как не болеть

110        Давнишнему верному другу

О доброго мужа кручине?

51

Хор

 

Строфа II      Куда бы ни слать корабли

С дарами по влажному лону,

К святыням ликийской земли,

К безводному ль Аммона трону, —

Напрасно бы длился их путь…

Уж к солнцу души не вернуть

Со скал неприступно-отвесных…

120                    Какого ж мне бога молить,

И крови овечьей полить

Кому на алтарь из небесных?

 

Антистрофа II         О, если бы солнца лучи

Рожденному Фебом светили,

Алкесту из адской ночи

Ворота б теперь отпустили.

Имел воскресителя дар

Асклепий… Но тяжкий удар

Перуна небес огневого

Уносит и мощь и красу…

К кому же теперь вознесу

130                                С надеждой молящее слово?

 

Эпод   Все было сделано царем…

Тут были жертвы без числа,

И кровь пред каждым алтарем

Без меры чистая текла,

Но исцеленья нет от зла.

 

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

 

Из дворца выходит служанка.

 

Корифей

 

Постойте… Вот выходит из чертога

Прислужница в слезах… Какую весть

Она несет? Печалию облечься

Простительно пред царскою бедой.

52

Жива ль она, царица, или смертью

140        Осилена?.. Мы бы хотели знать…

 

Служанка

 

Считай ее живущей и умершей…

 

Корифей

 

Иль человек умерший видит свет?

 

Служанка

 

Она томится расставаньем с жизнью.

 

Корифей

 

Адмет, Адмет! Кого теряешь ты?

 

Служанка

 

Лишь мертвую ее Адмет оценит.

 

Корифей

 

Спасти ее надежды больше нет?

 

Служанка

 

Сужденный день творит над ней насилье.

 

Корифей

 

Как? Иль на смерть ее сбирают там…

 

Служанка

 

Уж и наряд готов, в чем муж схоронит.

Корифей

 

150        О, славная решимость умереть,

О, лучшая из жен под солнцем дальним!

 

Служанка

 

Да, лучшая. Кто станет возражать?

Иль что же сделать надо, чтобы лучшей

Из женщин быть? И если кто умрет

За мужа, разве можно предпочтенье

Ему ясней воздать?.. Но это весь

Уж город знает… Ты ж послушай лучше

И подивись, что было в доме, старец…

Когда свой день последний между дней

Она узнала, то водой проточной

Умыла кожу белую… Потом

160        Из сундука кедрового достала

Одежду и убор и убралась

Так хорошо. И, став у очага,

Взмолилася владычице: «Богиня,

Меня Аид в свой темный дом берет.

И я теперь в последний раз припала

К тебе: храни моих сирот, молю.

Ты сыну дай жену по мысли, мужа

Дай дочери достойного, и пусть

Не так, как мать, без времени, а в счастье,

Свершивши путь житейский и вкусив

Его услад, в земле почиют отчей».

170        И сколько есть в чертоге алтарей,

Все обошла с молитвой и листвою

Венчала их зеленою она

И свежею от мирта! Но ни стона,

Ни плача бог не принял, и над ней

Нависшая гроза не омрачила

Ее красы сиянья благородной…

От алтарей в венчальный свой покой

Она вошла, и здесь, увидев ложе,

Заплакала царица и сказала:

«О ложе, ты, что брачный пояс мой

54

Распущенным увидело — прости?

Я не сержусь, хоть только ты сгубило

180        Меня: тебе и мужу изменить

Боялась я, и видишь — умираю.

Другой жене послужишь ты — она

Верней меня не будет, разве только

Счастливее». И, на постель припав,

Лобзаньями ее царица кроет,

И реки слез сбегают на постель.

Потом уж ей и плач насытил сердце,

А с ложем все расстаться не могла.

За дверь уйдет, оглянется и снова

И снова в спальню кинется. А тут

За пеплос ей цеплялись дети с плачем,

190        И на руки брала Алкеста их:

То дочь она, то целовала сына,

Благословляя их, — и сколько нас

В Адметовом чертоге, каждый плакал,

Царицу провожая. А она

Нам каждому протягивала руку;

Последнего поденщика приветом

Не обошла, прощаясь, и словам

Внимала каждого. Вот повесть зол

Адметовых. Ему и в смерти гибель

И в жизни мука; о, такая мука.

Ее вовек уж не избудет он.

 

Корифей

 

О, сколько слез сегодня им прольется!

200        Легко ль жену такую потерять?

 

Служанка

 

Из рук ее, любимую, не хочет

Он выпустить. И на руках его,

Томимая недугом, тихо тает

Алкеста — сил у ней уж больше нет,

А все-таки, пока еще дыханье

В груди не прекратилось, поглядеть

55

Ей хочется на солнце. Но вернусь

И расскажу, что ты пришел, — владыкам.

210        Увы! Не все так близки, чтоб в беде

Сочувствие высказывать, — ты ж верный

И давний друг моих господ, — я знаю.

(Уходит.)

 

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

 

Первое полухорие

 

Строфа         Где ж выход, о Зевс, из этого зла, где выход найду я?

И царскому дому узла

Ужель не развяжешь ты, бог?

 

Второе полухорие

 

Но выйдет ли кто? Не время ль ножу

Коснуться волос, и черным

Мне скорби одеться покровом?

 

Первое полухорие

 

Близок уж, близок конец:

Все же молиться, друзья,

Будем молиться:

Сила безмерна богов.

 

Хор

 

220        О владыка Пэан,

Ты защиту царю обрети.

И подай ее, боже, подай…

Будь и ныне, Пэан, как тогда,

Избавителем наших царей,

И да сгибнет кровавый Аид

Перед силой твоею, Пэан.

56

Второе полухорие

 

Антистрофа Увы!

Как будет сын Ферета жить?

С ним нет благородной жены.

 

Первое полухорие

 

Не нож ли его достойно прервет

Удел, иль в воздухе петля

230        Адметову шею обымет?

 

Второе полухорие

 

Не дорогую жену,

Ту, коей нету дороже,

В день этот тяжкий

Мертвой увидит Адмет.

 

Хор

 

О, гляди же, гляди:

Из чертога выходят… идут…

О, стенай: возопи, о земля,

Вы оплачьте, ферейцы, жену,

Что, недугом томимая злым,

Из чертогов царя перейдет

В подземелье Аидово днесь.

 

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

 

Из дворца выходят Адмет и Алкеста, сопровождаемые детьми.

 

Корифей

 

Нет, никогда не сочту

Радостей брака сильнее

Тяжкой его печали.

Участь царя Адмета

240        Ярче, чем старый опыт…

Как, о, как будет жить он

В этих пустых чертогах?

57

Алкеста

 

Строфа I       Солнце веселое, здравствуй!

В вихре эфирном и ты,

Облако вольное, здравствуй!

 

Адмет

 

Пусть видит нас обоих несчастливцев:

Богов ничем не оскорбили мы.

 

Алкеста

 

Антистрофа I Ты, о земля, и чертог наш,

Девичий терем и ты,

250        Город мой отчий… простите!..

 

Адмет

 

Приободрись, несчастная, не выдай!..

Властителей небесных умоляй!..

 

Алкеста

 

Строфа II      Уж вот они… вот… на воде…

Челнок двухвесельный, и там

Меж трупов Харон-перевозчик,

На весло налегая, зовет…

«Что медлишь?

Что медлишь? — кричит. — Торопись…

Тебя только ждем мы… Скорее!»

 

Адмет

 

О, горе нам! Печальный этот путь

Зачем себе сулишь? О, горе, горе!

 

Алкеста

 

Антистрофа II         Уводит… Уводит меня.

260                                Не видишь ты разве? Туда,

58

Где мертвые… Пламенем синим

Сверкают глаза… Он — крылатый. Ай… Что ты?

Оставь нас! В какой это путь

Меня снаряжаешь?.. Мне страшно…

 

Адмет

 

То скорбный путь… О, как теперь он детям

И мне тяжел!.. Печаль одна у нас…

 

Алкеста

 

Эпод   Оставьте, оставьте… меня…

Стоять не могу… Положите…

Аид надо мною…

Ночь облаком глаза мои покрыла…

270        О, дайте мне детей моих, детей…

Нет матери у вас, нет больше мамы…

Прощайте… Пусть вам солнце светит, дети…

 

Адмет

 

Увы мне! Увы мне… Слова

Такие мне смерти больнее…

О нет, дорогая, о нет…

Ты нас не оставишь…

Ну, ради детей…

Неужто сирот ты покинешь?

О, будь же добрее… Тебя

Не станет… и я не жилец ведь,

В тебе наша жизнь, наша смерть.

Любовь твоя — это алтарь мой.

 

Алкеста

 

280        Еще живу, Адмет… Ты видишь, как?

Последнюю пора поведать волю:

Я жизнь твою достойнее своей

Сочла, Адмет, и чтобы мог ты видеть

Лучи небес, я душу отдала.

59

О, жить еще могла бы я и мужа

В Фессалии избрать себе по мысли,

С ним царский дом и радости делить.

Но мне не надо жизни без Адмета

С сиротами… И юности услад

Я не хочу, с тобой не разделенных…

290        Отцом и матерью ты предан… А они

До старости уж дожили в довольстве,

Ты был один у них. И умереть

Они могли бы честно, уступивши

Тебе сиянье солнца: на других

Детей у стариков ведь нет надежды…

И я могла бы жить, да и тебе

Оплакивать жены б не приходилось,

С сиротами вдовея…[11] Видно, так

Кто из богов судил… Да будет воля

Его… А мне одно ты обещай.

300        О мзде прошу неравной: ведь ценнее,

Чем жизни дар, у человека нет…

Ты скажешь сам, Адмет, что справедливо

Желание мое… Люби детей,

Как я люблю их! Ты ж их любишь? Правда?

Ведь не безумец ты… О, сохрани

Для них мой дом! Ты мачехи к сиротам

Не приводи, чтоб в зависти детей

Моих она, Адмет, не затолкала,

Не запугала слабых… И змея

310        Для пасынков ее не будет злее.

Пусть сын в отце защитника найдет.

Но ты, дитя, когда невестой будешь,

В жене отца найдешь ли мать? Тебя

Убережет ли чистой?.. Доброй славы

Твоей не опорочит ли и брак

Не сгубит ли надежду целой жизни?

Увы! Не мне невестой жениху

Тебя вручать, и в муках материнства

Не мать тебя поддержит, — а милей

Нет никого родимой в этих муках.

320        Я умереть должна… И смерть придет

Не завтра… мне и дней считать не надо…

60

Минута, и Алкесту назовут

Средь тех, кто жил. Да будет счастье с вами!

С тобой, Адмет: ты добрую жену

Имел, — гордись. Вы ж, дети, материнской

Живите славой, светлы на земле…

 

Корифей

 

Спокойна будь, царица. Если разум

В нем есть, жены исполнит волю царь.

 

Адмет

 

О да, о да! Все сделаю, не бойся!

Ты мне была женою на земле

И под землей схоронишь это имя.

330        Нет, ни одна из фессалийских дев

Не назовет меня супругом. Разве

Рождением иль красотою кто

Из них дерзнет с тобою спорить? Дети —

Довольно их с меня. О них богам

Молиться мне, коль не сберег тебя я.

А по тебе я траур и не год,

Всю жизнь носить, Алкеста, буду, сколько

Пошлют мне боги дней; отца ж и мать

Родимую век ненавидеть буду[12].

Их на словах любовь была, а ты,

340        Ты жертвою великой сберегла

Душе моей отрадное дыханье…

О, мне ли, мне ль не плакать, потеряв

Любовь такой жены?.. Пиры и шутки,

Веселый круг друзей забуду я

Увенчанных, и Муз, царивших в доме…[13]

И никогда до струн уже рукой

Я не коснусь… души ливийской флейтой

Не облегчу унылой, — ты взяла

Из этой жизни радость… Мастерам же

Я закажу, чтоб статую твою

Мне сделали[14], и на постель с собою

350        Ее возьму, чтоб ночью обнимать,

61

Звать именем твоим, воображая,

Что это ты, Алкеста, что тебя

Я к сердцу прижимаю…[15] Это — радость

Холодная, конечно, все же сердцу

С ней будет легче. В грезах, может быть,

Ко мне сойдешь ты, утешая. Сладко

Увидеться друзьям, хотя бы в сонном

Мечтании, и каждая минута

Им дорога свидания. О, если б

Орфея мне слова и голос нежный,

Чтоб умолить я Персефону мог

360        И, гимнами Аида услаждая,

Тебя вернуть[16]. Клянусь, ни Кербер адский,

Ни на весло налегший там Харон

Желаний бы во мне не охладили,

Пока б тебя я солнцу не вернул…

Ты будешь ждать меня? Не так ли? Дом ты

Для нас там приготовишь, чтоб его

Делить со мной, когда умру? А в мире

В один кедровый гроб похоронить

Обоих нас велю я. С милой рядом

В нем лягу я, и смерть не разлучит

С подругою меня неизменившей…

 

Корифей

 

И я с тобой покойную, и я

370        Оплачу, царь: она достойна плача.

 

Алкеста

 

Вы слышали, о дети, ваш отец

Не женится. Он женщине над вами

Чужой не даст хозяйничать — меня

Не обесчестит он, — он обещал мне…

 

Адмет

 

И повторю: я выполню, о да!..[17]

62

Алкеста

 

Детей из рук моих прими — я верю.

 

Адмет

 

О! Милый дар и из любимых рук.

 

Алкеста

 

Ты замени им мать отныне, бедным.

 

Адмет

 

Придется быть… без матери… за мать[18].

 

Алкеста

 

О дети, жить хочу… Темна могила.

 

Адмет

 

380        А я, увы! Как буду жить… теперь?

 

Алкеста

 

Года залечат рану, — что нам мертвый?

 

Адмет

 

Возьми меня с собой, молю, возьми…[19]

 

Алкеста

 

Довольно с них одной меня, с подземных.

 

Адмет

 

Кого от нас, кого берешь ты, бог!

 

Алкеста

 

Глаза мои под игом ночи тяжкой…

63

Адмет

 

Погиб тобой покинутый, погиб…

 

Алкеста

 

Меня уж нет… Ничто я… Нет Алкесты.

 

Адмет

 

Приподними лицо, хоть для детей.

 

Алкеста

 

Я не могу, Адмет. Прощайте, дети!

 

Адмет

 

390        Взгляни на них, взгляни…

Алкеста

 

Алкесты нет.

 

Адмет

 

Что делаешь? Уходишь?

 

Алкеста

 

Да.

 

Адмет

 

О, горе!

 

Корифей

 

Нет меж живых Адметовой жены.

 

Евмел

 

Строфа         Горе, о, горе мое!

В землю родная ушла.

В темной могиле, отец,

Солнцу ее не согреть.

Сыну ж зачем сиротой,

Злая, велела ты жить?

64

О, посмотри на нее:

Веки запа́ли, и рук

Страшен холодный покой.

Мать, послушай меня,

400                    Сына послушай, молю.

Это к холодным губам

Твой детеныш припал.

 

Адмет

 

Не слышит нас она, не видит, дети…

Мы тяжкою поражены бедой[20].

 

Евмел

 

Антистрофа Рано я стану, отец,

В доме твоем сиротой,

Я ведь один у тебя…

Сколько я видел уже

Страшного в жизни, отец.

Бедствия вместе со мной

410                    Ты выносила, сестра,

О, не на радость себе

Сватал жену ты, отец;

Старости вместе достичь

Вам не пришлось, и теперь

С той, что покинула нас,

Гибнет старинный наш дом[21].

 

Корифей[22]

 

Адмет, терпеть злосчастье нам неволя:

Не первый ты, и не последний ты

Достойнейшей лишаешься супруги:

Держи в уме, что мы и все умрем[23].

 

Адмет

 

420        О, это зло обрушилось не сразу.

Я знал о нем и раньше и давно.

Терзался я, к нему готовя мысли.

165

По мертвой мне устроить вынос надо,

Останьтесь здесь. И богу адских сил

Сухой пэан воспойте вы ответный.

Я подданных в Фессалии моих

Сим разделить прошу со мною траур:

Отрежьте кудри, черное наденьте,

Четверкам же и одиночкам гривы

Прошу скосить железом, — и ни флейт,

430        Ни лиры шум да не наполнит улиц,

Двенадцать лун покуда протечет…

Покойника милее не придется

Мне хоронить… Не заслужил никто

Передо мной почета высшей жертвой.

 

Алкесту уносят. Адмет и дети уходят.

 

СТАСИМ ВТОРОЙ

 

Строфа I       О Пелиада, радость

В дом принеси Аида,

Лика не зревший солнца,

Ты же, Аид черновласый,

440                    Ты, угрюмый кормчий,

Мертвых в ладье еловой

Тяжким веслом влекущий,

Знайте: волна Ахеронта

Лучшей жены не видала.

Антистрофа I          Часто тебя любимцы

Муз семиструнной лирой,

Часто без лир восславят.

Память воздаст тебе в Спарте

450                                Свет луны карнейской.

Будут тебя и Афины

Ясноблаженные славить.

Сколько певцам благородных

Песен Алкеста оставит!

66

Строфа II      О, если бы мог я, о боги!

К свету вернуть царицу

Из теремов Аида,

От стонущих струй Кокита.

460                    Нет тебе равно в женах,

Нет той любви больше,

Если в юдоль мрака,

Мужа сменив, сойдешь ты…

Да будет легка над тобою

Земля, царица, а муж твой,

Коль ложе возьмет иное, —

Как детям твоим, он будет

И нам всегда ненавистен.

 

Антистрофа II         Ни матери не было воли

Сына спасти, в землю

Кости свои сложивши,

Ни воли на то отцовской

Смертью спасти родного.

470                                А ведь как лунь седы.

Ты же, как цвет вешний,

В землю пошла за мужа.

Вот если б такою подругой

Украсить мог бы я век свой.

Увы! То не частая доля,

Не знали бы с ней мы горя,

Покуда бы дни делили.

 

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

 

Входит Геракл.

 

Геракл

 

Почтенному ферейскому гражданству…

Застану ль я Адмета во дворце?

 

Корифей

 

Он дома, сын Феретов. У Геракла ж

В Фессалии, конечно, дело есть,

480        Коль к городу ферейскому подходит?

67

Геракл

 

Да, от царя тиринфского наказ.

 

Корифей

 

Куда ж, Геракл, в какой ты путь снаряжен?

 

Геракл

 

За четверней фракийца Диомеда.

 

Корифей

 

Но как возьмешь? Скажи, фракийца знаешь?

 

Геракл

 

Нет, не бывал в стране я Бистонийской.

 

Корифей

 

Без боя там коней тебе не взять.

 

Геракл

 

Но как же мне от дела отказаться?

 

Корифей

 

Убьешь его иль мертвый ляжешь сам…

 

Геракл

 

Не в первый раз в глаза глядеть и смерти.

 

Корифей

 

490        Но и царя убьешь… Что пользы в том?

68

Геракл

 

Его коней отдам я Еврисфею.

 

Корифей

 

Узду на них накинуть не легко.

 

Геракл

 

Не пламенем они ж, надеюсь, дышат?

 

Корифей

 

Их челюсти жуют мужей, Геракл.

 

Геракл

 

О хищниках ты говоришь нам горных?

 

Корифей

 

Покрыты кровью ясли их, герой.

 

Геракл

 

Но чей же сын их вырастил, скажи?

 

Корифей

 

Арея сын, златых щитов державец.

 

Геракл

 

Да, такова судьба моя, — суров

500        Геракла путь, все круче путь мой тяжкий.

Ужели ж бой со всеми на роду

Написан мне, рожденными Ареем?

То Ликаон, то Кикн, а вот еще

И третий сын, коневладыка этот,

Которого я должен одолеть.

69

Но не видать лучам, чтоб сын Алкмены

От вражеской десницы убегал…

 

Корифей

 

А вот и сам хозяин, из чертога

Выходит царь Адмет, наш повелитель.

 

Адмет

 

О, радуйся, сын Зевса, Персеид.

 

Геракл

 

510        Ты радуйся, владыка фессалийский!

 

Адмет

 

О, пусть бы так, товарищ, пусть бы так.

 

Геракл

 

Ты в трауре… Острижен… Что причиной?

 

Адмет

 

Сегодня мне придется хоронить…

 

Геракл

 

Не из детей кого? Избави, боже…[24]

 

Адмет

 

Рожденные Адметом живы все.

 

Геракл

 

Отец для смерти зрелый… Уж не он ли?

70

Адмет

 

И он, и мать моя еще живут.

 

Геракл

 

Но не жена, конечно ж, не Алкеста.

 

Адмет

 

Я надвое могу сказать о ней.

 

Геракл

 

520        Жива она иль умерла, скажи мне?

 

Адмет

 

Жива и нет — об этом скорбь моя.

 

Геракл

 

Я ничего из слов твоих не понял[25].

 

Адмет

 

Ты о судьбе ее, скажи, слыхал?

 

Геракл

 

Что за тебя на смерть решилась? Слышал.

 

Адмет

 

Тогда могу ль сказать: «Она живет»?

 

Геракл

 

Оплакивать как будто все же рано.

 

Адмет

 

Кто смерть принять готов, уж не жилец.

71

Геракл

 

Но быть или не быть одно ль и то же?[26]

 

Адмет

 

Ты судишь так, я иначе, герой.

 

Геракл

 

530        Но плачешь ты? Иль ты утратил друга?

 

Адмет

 

Ты о жене спросил? И здесь жена!

 

Геракл

 

Она была чужая иль из кровных?

 

Адмет

 

Чужая, да! Но близкая семье.

 

Геракл

 

Но здесь, у вас, как дни пришлось ей кончить?

 

Адмет

 

Нам от отца досталась сиротой.

 

Геракл

 

Ты в трауре… Мне очень жаль, Адмет…

 

Адмет

 

К чему, скажи, ты эту речь склоняешь?

72

Геракл

 

Пойду искать другого очага.

 

Адмет

 

О, это — нет… Недоставало горя…

 

Геракл

 

540        Печальному, Адмет, не сладок гость.

 

Адмет

 

Усопшему — земля, а дом — для друга…

 

Геракл

 

Средь плачущих зазорно пировать…

 

Адмет

 

Покой тебе особый отведу.

 

Геракл

 

Уйти мне дай — на век меня обяжешь…

 

Адмет

 

Нет, не бывать тому, чтоб очага

Ты шел искать другого.

(Слуге.)

Чужестранца

На тот конец проводишь, дальний зал

Ему открыв гостиный, ты прикажешь

Служителям пришельца угостить

По-царски, раб.

 

Геракл уходит во дворец. Адмет обращается к другим слугам.

 

Да двери затворите

Срединные. Стенанья портят пир,

550        А огорчать не подобает гостя…

73

Корифей

 

Что ты творишь, Адмет? В такой беде

И принимать гостей — ты помешался?

 

Адмет

 

Спрошу и я: а прогонять гостей

Из дома и из города похвальней?

Иль, может быть, тем горе облегчу,

Что я к гостям черствее сердцем буду

И к бедствию домашнему придам

Молву о том, что в Ферах нравы дики?

Небось судьба в безводную когда

Меня страну аргосскую приводит,

560        Приветливый хозяин мой — Геракл.

 

Корифей

 

Но для чего ж, коль это друг надежный,

От пришлеца ты горе утаил?

 

Адмет

 

Как для чего? Да если б бед моих

Хоть часть он знал, ужели б он порога

Переступил черту? Я знаю сам,

Что он безумным так же, как и ты,

Меня бы счел, но дом Адметов гостя

Ни выживать, ни оскорблять не даст.

(Входит в дом.)

 

СТАСИМ ТРЕТИЙ

 

Хор

 

Строфа I       Слава, слава тебе, о свободных мужей чертог открытый!

570        Лиры нежно звучащей царь,

Сам тебя бог юдолью,

Бог избрал пифийский

74

Здесь он, овцехранитель,

Пастырь меж скалоизломов,

Тешил тебя свирелью,

Стадо на луг сзывая.

 

Антистрофа I          Чар мелодии ждали пятнистые рыси там, бывало.

580                                Офрис горный кидали львы;

Грив золотых султаны

Мерно к тебе склонялись.

Чащу елей зеленых

Пестрая лань покидала,

Звукам свирели рада,

Робкая, здесь резвилась.

 

Строфа II      Где овец бессчетных поят

590                    Волны светлые Бебиды,

И до тех пределов дальних,

Где в эфирный мрак на отдых

Ставит Гелиос усталых,

Заморившихся коней, —

Что ни вспаханное поле,

Что ни тучный луг зеленый

От Молосского предела

До Эгейского прибрежья,

Где ладьи не знают волны,

Где царит высокий Пелий, —

Все — Адметово наследье.

 

Антистрофа II         И теперь пред гостем дальним

Распахнул он двери дома,

600                                Хоть туманятся слезами

Над покойницей недавней,

Над Алкестой, сердцу милой,

Очи светлые царя.

Благородный дух и в горе

Чести голосу послушен.

Будьте добрыми — и мудрость

Вы найдете. Я дивлюся,

И надежда в сердце крепнет,

Что богов служитель верный

От богов заслужит милость.

75

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

 

Из дворца выносят на носилках мертвую Алкесту. Следом выходит Адмет.

 

Адмет

 

Мужи ферейские! Вы все, кого

Сочувствие сзывает к скорби нашей!

Покойницу убрали, и сейчас

Ее несут в могилу. Чтя обычай,

Последнее скажите ей «прости»

610        Перед ее последнею дорогой.

 

Корифей

(к Адмету)

 

Но посмотри — дрожащею стопой

Сюда отец спешит твой. Следом свита

Убор несет, усладу мертвецов.

 

Ферет

 

Делить печаль твою, дитя, пришел я.

Покойница — возможны ль споры тут? —

Была женой примерной, ты супруги

Лишился целомудренной. Увы,

Рабам судьбы не сбить упорством ига…

Прими убор вот этот — пусть идет

С усопшею в могилу. Как же праха

Той не почтить, которая твою

620        Ценою дней своих нам жизнь купила,

Дитя мое, которая дала

Остаток дней и мне прожить спокойно

В сознании, что я отец? Тот подвиг

Был столь велик, что им и прочих жен,

Дитя мое, славнее стала жизнь.

О спасшая Адмета и его

Родителей подъявшая из праха,

Привет тебе! Да благо снизойдет

На дивную в Аидовом чертоге.

76

Сокровище — в подобных: на иной,

Поверьте мне, не стоит и жениться…

 

Адмет

 

Незваный гость на скорбном торжестве,

630        Среди друзей считать тебя не смею, —

Возьми назад убор свой. Никогда

С покойницей он не сойдет в могилу.

С сочувствием ты опоздал. Когда

Над головой висела смерть моею,

Ты не пришел, старик, ты пожалел

Остатком дней пожертвовать. Зачем же

Над юностью, загубленной тобою,

Теперь приходишь плакать? Обличен

Перед людьми достаточно, едва ли

Ты даже был моим отцом, старик1.

640        О, средь мужей запятнан ты навеки

Бездушием отныне. Осушить

Свой кубок и жалеть последней капли,

Чтобы спасти родного сына… Да,

Вы с матерью дозволили спокойно

Чужой жене вас заменить. Так пусть

Отца и мать в ней хороню сегодня.

650        Твой век так мал уж был. Какой бы мог

Ты совершить своею жертвой подвиг,

Приобрести какую славу… Здесь

Ты испытал все счастье человека:

От молодых ногтей ты был царем,

Наследника имел ты. За тобою

Все не пошло бы прахом. Не дерзнешь

Ты утверждать, конечно, чтобы старость

Я оскорблял твою, что не был я

660        Почтителен. О, за мои заботы

Вы с матерью мне заплатили щедро…

77

Поторопись, пожалуйста, родить

Еще детей, старик, не то кто будет

Тебя кормить и, если наконец

Умрешь, твой труп кто уберет, кто вынос

Устроит твой? Не я же, не Адмет…

Он для тебя давно в земле. И если

Еще он видит солнце, то кормильцем

И сыном быть обязан не тебе…[27]

О, старики так часто смерти просят,

670        А стоит ей приблизиться — никто

Уж умирать не хочет. Старость тотчас

Становится отрадною для них.

 

Корифей

 

Ну, будет же. Как будто мало горя

Того, что есть, — не раздражай отца!

 

Ферет

 

Но что за тон, мой сын! Себе лидийца

Иль ты раба фригийского купил?

Советую припомнить: фессалиец,

Свободный сын свободного отца

Перед тобой. Слова ж твои ребячьи

680        Меня задеть не могут. Я родил

И воспитал тебя, чтоб дом отцовский

Тебе отдать, а вовсе не затем,

Чтоб выкупать тебя у смерти жизнью.

Обычая между отцовских я

Такого не припомню и как эллин

Всегда считал, что, счастлив кто иль нет, —

Таков удел его. Мой долг исполнен:

Над многими ты царь, твои поля

Умножились. Отцовское оставлю

Я полностью Адмету. Чем, скажи,

Обижен ты? Чего лишил тебя я?

Просил ли я, чтоб ты заменой был

Мне в доме том бессолнечном? Нимало.

И ты меня о том же не проси[28].

78

690        Сам любишь жизнь ты, кажется. В отце

Зачем признать любви не хочешь той же?

А право, как подумаешь, что век

В земле лежать, так этот промежуток

Короткий здесь еще дороже станет…

Тебя ль учить мне, впрочем? За него

В борьбе с судьбой, Адмет, ожесточившись,

Не пощадил жены… Но как же он

Клянет мою, своей не видя, трусость,

Во цвете лет женою побежден.

Придумано отлично… хоть и вовсе

Не умирай, сменяя верных жен…

700        И у тебя других хватает духа

За то, в чем сам виновен, упрекать.

Молчи, дитя: жизнелюбивы все мы…

На брань твою — вот строгий мой ответ.

 

Корифей

 

Отец и сын, вы перешли границу.

Но перестань, старик, его бранить[29].

 

Адмет

 

Пусть говорит; сказал и я: коль правдой[30]

710        Затронут он, зачем топтал ее?

 

Ферет

 

Я б растоптал ее, коль точно б жизнью

Своей купил тебе я жизнь, Адмет.

 

Адмет

 

Смерть старика и юноши равны ли?

 

Ферет

 

Жить всем нам раз приходится, не дважды.

 

Адмет

 

Переживи ж хоть Зевса, коли так…

79

Ферет

 

Но клясть отца за что же, не пойму я.

 

Адмет

 

В тебе желанье жизни — это все.

 

Ферет

 

А там кого ж Алкеста заменила?

 

Адмет

 

Ты видишь там свою вину, старик.

 

Ферет

 

Иль за меня ее хоронят, скажешь?

 

Адмет

 

Понадоблюсь и я тебе, надеюсь.

 

Ферет

 

720        Почаще жен меняй, целее будешь.

 

Адмет

 

Тебе ж стыдней. Зачем себя щадил?

 

Ферет

 

О, этот факел бога так прекрасен.

 

Адмет

 

И это муж? Позор среди мужей…

 

Ферет

 

Посмешищем я б стал тебе, умря.

80

Адмет

 

Умрешь и ты — зато умрешь бесславно.

 

Ферет

 

До мертвого бесславье не доходит.

 

Адмет

 

Такой старик… И хоть бы тень стыда…

 

Ферет

 

Вот в этой был и стыд, да без рассудка.

 

Адмет

 

Уйди, молю. Дай схоронить ее.

 

Ферет

 

730        Не задержусь. А ты, женоубийца,

Алкестиной поплатишься семье:

Среди мужей Акаста хоть не числи,

Коль за сестру тебе не отомстит.

(Уходит.)

 

Адмет

 

Проклятье вам — тебе и сень с тобою

Делящей; пусть при сыне вы живом

Бездетными на старости слывете.

А мой чертог — отныне вам закрыт.

И если б чрез глашатаев пришлось мне

Порвать навек с отцовским очагом,

Не откажусь. Но горе нас торопит.

740        Почившую святить огнем пора.

 

Тело поднимают.

81

Корифей

 

Преступная дерзость. Увы!

А ты, между жен благородных

О лучшая, ныне прости нам,

Да благ тебе будет Гермес

И мрачный Аид, а если

Там добрым бывает награда,

С могучей Аида супругой

Дары разделяя, воссядь.

 

Шествие удаляется.

 

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

 

Слуга

(Из дому, из боковой двери.)

 

Гостей видал я многих. Приходили

Из разных стран к Адмету и за стол

За пировой садились. Но такого

750        Мне не пришлось еще у очага

Сажать… Царя он в трауре находит

И все-таки идет в его чертог.

Мы подали что есть: другой бы, скромный,

Уважив горе, голод утолил

Поставленным на стол… А этот просто

Нас загонял… Ну, кончился обед —

Берет он кубок емкий: чистым даром

Земли его он наполняет черной

И пьет, пока огонь вина по жилам

Не побежал. Зеленой веткой мирта

Тогда чело он увенчал хмельное

760        И начал петь. То был какой-то лай…

И странно так мешались звуки: горя

Адметова чуждаясь, песню гость

Выкрикивал, мы ж, челядинцы, выли

По госпоже, не смея пришлецу

82

Глаз показать заплаканных — то воля

Адметова была. И вот теперь

Какого-то проныру, вора, плута,

Грабителя, быть может, угощать

Я должен, не почтив царицы мертвой

Ни плачем, ни руки благословеньем.

770        Ведь мать была покойная рабам

И сколько раз от тягостного гнева

Спасала нас Адметова. Ну что ж?

Иль я не прав, что этот гость не в пору?

 

Входит Геракл.

 

Геракл

 

Ты! Что глядишь угрюмо, что тебя

Заботит, раб? Когда гостям ты служишь,

Печальным их лицом ты не смущай,

Приветлив будь. Перед тобой товарищ

Хозяина, а ты надул лицо,

Нахмурился — беда чужая мучит…

Иди сюда, учись, умнее будешь:

780        Ты знаешь ли, в чем наша жизнь? Поди

Не знаешь, раб? Куда тебе! Ну что же,

Узнай: нам, смертным, суждена могила,

И никому неведомо из нас,

Жив будет ли наутро. Нам судьба

Путей не открывает: ни наукой,

Ни хитростью ее не купишь тайн.

Сообрази ж и веселись. За кубком

790        Хоть день да твой, а завтра, чье-то завтра?

Ты из богов почти особо, друг,

Сладчайшую для смертного, Киприду.

И — в сторону все прочее! Моим

Словам, коль прав тебе кажусь я, следуй.

А, кажется, я прав… Пойдем со мной,

Венками мы украсимся, и живо

От мрачных дум веселый плеск вина

О кубка борт тебя, поверь, отчалит.

800        Спесивому ж да хмурому, коль суд

Ты примешь мой, не жизнь, а только мука.

83

Слуга

 

Все это нам известно. Но теперь

Не до вина и не до смеху в доме.

 

Геракл

 

Но умерла чужая ведь. Чего ж

Вам горевать, когда свои-то целы?

 

Слуга

 

Кто цел? Беду-то нашу ты забыл?

 

Геракл

 

Скажи: не знал, коли Адмету верить…

 

Слуга

 

К гостям-то он не в меру добр, Адмет.

 

Геракл

 

810        Из-за чужих же мертвых нам не плакать!

 

Слуга

 

Чужих? Уж то-то очень не чужих.

 

Геракл

 

Он от меня не скрыл беды, надеюсь?

 

Слуга

 

Иди, пируй. Господ мы делим горе.

 

Геракл

 

Иль речь идет не о чужой беде?

84

Слуга

 

Когда бы так, ужли б я стал сердиться?

 

Геракл

 

Иль надо мной хозяин подшутил?

 

Слуга

 

817        В печальный дом ты б не вошел, пожалуй1.

 

Геракл

 

820        Старик отец иль из детей кто умер?

 

Слуга

 

Адметова жена скончалась, гость.

 

Геракл

 

Что говоришь? Я пировал у мертвой?

 

Слуга

 

Дверь от тебя стыдился он закрыть.

 

Геракл

 

Проклятие! Такой жены лишиться…

85

Слуга

 

Всех нас она сгубила в доме, всех.

 

Геракл

 

В глазах его, конечно, были слезы:

Печаль лица и стрижки он не скрыл…

Но объяснил, что в землю опускают

Чужого человека. И, прогнав

Сомнения, в распахнутые двери

830        Вошедши, пил под кровом друга я,

Пока он здесь стонал. И до сих пор я

В венке… И ты виновен в этом, раб!

Зачем беду таил? Но где ж царицу

Хоронят? Где найду ее, скажи?

 

Слуга

 

Дорога здесь прямая на Лариссу:

Как выйдешь из поселка, гроб ее

Ты отличишь по вытесанным камням.

(Уходит в дом.)

 

Геракл

(один)

 

Ты, сердце, что дерзало уж не раз,

Ты, мощная десница: вам сегодня

Придется показать, какого сына

Тиринфская Алкмена родила

840        Царю богов. Жену, что так недавно

В холодный гроб отсюда унесли,

Я в этот дом верну на радость другу.

Я в ризе черной демона, царя

Над мертвыми, выслеживать отправлюсь,

Его настичь надеюсь у могил:

Там пьет он кровь недавнего закланья.

Я пряну из засады, обовью

Руками Смерть. И нет руки на свете,

86

Чтоб вырвала могучую, пока

Мне не вернет жены. А коль охота

850        На демона не сладится, и он

Кровавого вкусить не выйдет брашна,

Я опущусь в подземное жилье,

В тот мрачный дом царя глубин и Коры…

Я умолю, уговорю богов;

И мне дадут Алкесту, чтоб в объятья

Адметовы я мог ее вернуть.

Тяжелою десницей пораженный

Судьбы, меня он пира не лишил,

Он чтил во мне так благородно гостя.

В Фессалии, во всей Элладе кто

В радушии сравнится с ним? Но мужа

860        Не слабого, клянусь, и он ласкал.

(Уходит.)

 

КОММОС

(с новым вступлением хора)

 

Адмет и хор возвращаются в орхестру.

 

Адмет

 

Увы! Увы! О, ужас возвращенья!

О, вид постылый! В доме опустелом

Так страшно. Горе, горе надо мной.

Куда же пойду я? Где стану?

Что словом оплачу? Что молча?

На злую рожденный судьбину,

О, лучше б я умер!

Жребий почивших завиден,

Темный покой их так сладок.

Солнца мне тяжко сиянье,

Тошно мне двигать ногами.

Смертью в борьбе непосильной

Вырван из рук заложник;

870                    Лучший заложник жизни

Там, в плену у Аида.

87

Хор

 

Строфа I       Пройди ж и затаися

В покое отдаленном.

 

Адмет

 

Ой, лихо мне!

 

Хор

 

Да, жребий твой достоин слез.

 

Адмет

 

О, тяжко мне!

 

Хор

 

Твой путь через страданье,

Я знаю это.

 

Адмет

 

Да, увы!

 

Хор

 

Но мертвой не поможешь ты.

 

Адмет

 

Увы! Увы!

 

Хор

 

Не видеть никогда

Черты лица любимого так горько…

88

Адмет

 

Сердце мое ты ранишь словами:

Мужу верной жены

Есть ли потеря ужасней?

880        Лучше бы с нею чертога

Мне не делить было,

Жребий безбрачных, жребий

Мне бездетных завиден.

Из-за души единой

Легче им скорби бремя.

Невыносимо видеть

Этих детей болящих,

Видеть на брачном ложе

Это насилие смерти.

Жизнь скоротать легче

Людям, коль брака чужды.

 

Хор

 

Антистрофа I          Судьбой необоримой

Настигнут ты, судьбою!

 

Адмет

 

Ой, тяжко мне!

 

Хор

 

И бедствиям предела нет.

 

Адмет

 

О, горе мне!

 

Хор

 

Но силы для терпенья

Нужны тебе.

89

Адмет

 

Увы! Увы!

 

Хор

 

Мужайся! Ты ль один терял…

 

Адмет

 

Увы! Увы!

 

Хор

 

Жену? Людей несчастье никогда

Не пощадит, но, настигая, душит.

 

Адмет

 

О, долгая скорбь о друге,

В землю от нас ушедшем!..

О, для чего ж ты мне не дал

С ней остаться в могиле?

Мертвому, хладное ложе

С лучшей из жен разделить мне?..

Вместо одной Аиду

900        Две бы досталось тени,

В лодке Харона дружных,

В доме его слитых…

 

Хор

 

Строфа II      Истинно слез достойный

Случай у нас был: умер

Юноша, был у отца он

Только один. Но стойко

Нес отец свое горе;

А сединою волос

Был у него подернут:

910        Жизнь уже шла к закату.

90

Адмет

 

В дом этот страшно войти мне.

Как буду жить в нем? Иная

Доля мне выпала. Помню,

Факелы с высей пелийских

Путь нам сюда озаряли,

Брачные песни помню…

За руку вел жену я,

Светлый шел хор следом,

Славил меня с Алкестой.

920        Знатны мы. Сколько было

Блеска в вельможной свите!

Плач погребальный лики

Брака сменяет… Черной

Ризою блеск покрылся.

И на пустое ложе

В дом одиноко влачусь я.

 

Хор

 

Антистрофа II         Мимо тебя покуда

Горе всегда проходило, —

Слыл ты, Адмет, счастливцем,

Что ж? Ты сберег и ныне

Жизни дыханье. Нежно

930                                Мертвой красу любил ты…

Но и других демон

Милой жены лишает!

 

Адмет

 

Друзья мои! Почившая счастливей,

Чем муж ее. Что солнце? Что Аид?

Уж никогда и никакое горе

Алкесты не коснется: от забот

Свободная, она приемлет славу

Великую. А что дала Адмету

940        Такой ценой им купленная жизнь?

91

Вот я сейчас ступлю за эти двери…

И кто же мне навстречу выйдет? Кто

Мне на привет ответит? А куда же,

Коль не домой, идти? Войду, и дом

Меня сейчас назад погонит; кресло,

Кровать ее увижу, неметеный

Порог, детей, которые, ко мне

В колени прячась, мать зовут и плачут…

Я стоны слуг услышу, что такой

950        Им не видать царицы. Трудно дома,

Не веселей и в людях. Или брак,

Иль общество веселое, где жены

Напомнят мне Алкесту — и домой

Потянет, в этот дом?.. А то приятель

Какой, меня увидев, скажет: «Вот

Позором жизнь себе купивший! Смерти

Он избежал, отдав свою жену

Аиду. Что ж родителей корит он,

Коль струсил сам?» О, новая молва,

Привесок к злу Адмета! Для чего ж,

960        Скажите, жить еще, когда ни счастья,

Ни славы мне уж доброй не вернуть?

 

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

 

Хор

 

Строфа I       К звездным вздымался я высям,

Многих наук причастен,

Но ужасней Судьбы я

Силы не знаю, — средства

Нет от нее на досках,

Что покрыла для смертных

Вещая речь Орфея.

И от нее лекарства,

970                    Фебу послушны, не крошат

Асклепиады прилежно.

92

Антистрофа I          Ни алтарями,

Ни в изваянье не чтима,

Жертвы она не просит.

Мне ж, царица, молю я,

Будь ты такой, как прежде.

То, что угодно Зевсу,

Через тебя ведь творится.

Ломишь железо даже —

980                                Славу, Судьба, халибов.

И сожаленье чуждо

Воле твоей холодной.

 

Строфа II      И тебя, о Адмет, захватила Судьба

В необорные руки свои.

Но дерзай — ведь плачем к солнцу

Ты усопшей не воротишь…

И богов сыны вкушают

Мрак могильный. Нам Алкеста

990                    Здесь была всех жен милее.

Мы ее и в царстве мертвых

Чтим любовно. Благородней

Жен не знало ложе брака.

 

Антистрофа II         А могила ее не на смертную стать,

Как божественный будет алтарь…

Точно храм скитальцу будет,

Для нее с пути склоняясь,

1000                              Так иной промолвит путник:

«Умерла она за мужа,

А теперь среди блаженных

И сама богиней стала,

Дай нам счастья, Алкестида!»

Вот, Адмет, царицы слава.

 

Корифей

 

Но посмотри: как будто сын Алкмены

Сюда идет… к тебе, конечно, царь!

93

Эксод

 

Входит Геракл. За ним женщина, покрытая длинным покрывалом.

 

Геракл

 

Я не люблю, Адмет, гостя у друга,

Гнев на него в молчании копить.

Скажи мне, царь, иль я достоин не был

1010       С тобой делить, как друг, твою печаль?

Ты от меня зачем-то скрыл, что в доме

Лежит Алкеста мертвая, сказав,

Что умерла чужая, и за пир

Заставил сесть, свершая возлиянье,

Увенчанным средь траурных палат…

Негодовать я должен бы, открывши

Обман, но зла к беде твоей, Адмет,

Не приложу. А для чего вернулся,

1020       Узнайте все. Вот женщина — ее

Не откажись сберечь, пока обратно

Не буду я из Фракии — царя

Бистонского убийца и властитель

Его лихих коней. Избави бог,

Не ворочусь — а лучше бы вернуться, —

Рабой тебе пусть остается, царь.

Больших трудов мне стоила. На играх,

Предложенных атлетам, получил

Я этот славный приз. Сначала были

Там состязанья легкие, коней

Давали победителям, труднее

1030       Была борьба и бой кулачный — тут

Осилившим стада быков давали.

Последний приз была жена. Не взять,

Раз случай есть, мне стыдно показалось,

Такой награды дивной. Сбереги ж

Ее, Адмет, когда-нибудь потом

Сам, может быть, ты мне спасибо скажешь.

94

Адмет

 

И в помыслах Геракла оскорбить

Я не держал… Такой ли враг бывает?

Нет, если скрыл я смерть жены, так только,

Чтоб нового страданья не принять,

1040       Чужой очаг указывая другу.

Я не искал товарища беду

Домашнюю оплакивать. Но эту

Другим отдай, пожалуйста, герой,

Которым жен сегодня хоронить

Не приходилось, между фессалийцев.

Не береди мне раны. На нее

Без слез глядеть не мог бы я… В чертоге

Несчастий мне довольно и своих…

Судьбой и так подавлен я… И где ж бы

Я поместил ее? Так молода…

1050       О, молода, конечно… Что за пеплос!

Какой убор! Среди мужчин ее

Не поместишь… Да между них вращаясь,

И чистой не остаться б ей. Ведь юных

Удержишь разве! Здесь я о тебе,

Конечно, думаю… Иль ей открыть

Покой жены? Но разве ж я дерзну

Алкестино отдать рабыне ложе?

Посыплются упреки на меня,

Пойдет молва, что, верно, изменяю

Я той, которая меня спасла…

1060       Да и самой царицы память надо

Мне чистою среди людей хранить.

Ее ль забыть? О нет! А ты, рабыня,

Не знаю, кто ты? Но Алкесту мне

Напоминаешь. Тот же рост и стан.

О, горе мне!

(К Гераклу.)

Ради богов, скорее

С глаз уведи ее моих: того,

Кто уж убит, не убивай вторично.

Я будто тень Алкесты увидал:

95

Мутится ум, и слез бегут потоки,

И рана вновь открылась. Пожалей…

 

Корифей

 

1070       Благословлять судьбу не предлагаю,

Но если бог что дал тебе — носи…

 

Геракл

 

О, если бы такую мощь имел я,

Чтоб из глубин земли на божий свет

Жену тебе, Адмет, вернуть на радость!

 

Адмет

 

Ты бы желал, я знаю. Только где ж?

Здесь, на Земле, людей не воскрешают…

 

Геракл

 

Смиряй себя и свой удел носи…

 

Адмет

 

Терпение, герой, трудней совета.

 

Геракл

 

Из слез нам, царь, не выковать судьбы.

 

Адмет

 

1080       Конечно, нет. Но их любовь рождает.

96

Геракл

 

Да, мертвого нельзя любить без слез…

 

Адмет

 

Нет слов, Геракл, обнять мою утрату.

 

Геракл

 

Ты потерял примерную жену…

 

Адмет

 

А с ней навек и радости супруга.

 

Геракл

 

Скорбь, что сейчас в цвету, смягчат года.

 

Адмет

 

Зачем года?.. Скажи короче — смерть…

 

Геракл

 

Тоски жена убавит молодая…

 

Адмет

 

Что говоришь? Молчи. Не думал я…

 

Геракл

 

Не женишься? Вдоветь покинешь ложе?..

97

Адмет

 

1090       Избранница моя не родилась…

 

Геракл

 

Что ж? Мертвую ты ублажаешь этим?

 

Адмет

 

Где б ни была, ее я должен чтить.

 

Геракл

 

Хвалю в тебе супруга, не безумца…

 

Адмет

 

Безумец, пусть. Но только не жених.

 

Геракл

 

Ты — верный друг покойной, очень верный.

 

Адмет

 

И смерть меня накажет, если я

Ей изменю, хотя она в могиле.

 

Геракл

 

Прими ж ее в свой благородный дом.

 

Адмет

 

Нет, нет, отцом тебя молю я, Зевсом.

98

Геракл

 

Ты пожалеешь, царь, что отказал.

 

Адмет

 

1100       Приняв ее, я сердцем истерзаюсь…

 

Геракл

 

Послушайся. Сам будешь рад потом.

 

Адмет

 

Увы! Зачем ты брал награду эту?

 

Геракл

 

Чтоб верный друг со мной ее делил.

 

Адмет

 

Хвалю тебя. Но удали добычу!

 

Геракл

 

Коль надобно. Но надо ли, скажи.

 

Адмет

 

Не гневайся. Я уверяю — надо.

 

Геракл

 

Упорствуя, я тоже ведь не слеп.

 

Адмет

 

Я уступлю тебе, но без желанья.

99

Геракл

 

Потом меня похвалишь: покорись.

 

Адмет

(слугам)

1110       Эй! Проводить в чертоги эту гостью!

 

Геракл

 

Я бы рабам ее не поручал.

 

Адмет

 

Тогда введи ее хоть сам, пожалуй.

 

Геракл

 

Тебе хочу с рук на руки отдать.

 

Адмет

 

Я не коснусь ее: сама пусть входит.

 

Геракл

 

Деснице я твоей ее вверял.

 

Адмет

 

Насилье, царь. Тут воли нет Адмета.

 

Геракл

 

Коснись до ней, ты только прикоснись.

100

Адмет

(протягивая руку)

Ну, вот моя рука. Но, право, будто

Мне голову рубить Горгоне надо.

 

Геракл

 

Взял за руку?

 

Адмет

 

Держу.

 

Геракл

(сдергивая покрывало)

 

И береги,

1120       А Зевсова отныне числи сына

Ты благородным гостем. Погляди ж.

Что? На кого похожа? Вытри слезы.

 

Адмет

 

О боги… Нет… Иль это чудо? Нет…

Передо мной Алкеста. Не глумится ль

Над горьким бог какой-нибудь, скажи?

 

Геракл

 

Нет, точно здесь жена твоя, Алкеста.

 

Адмет

 

Не призрак ли ее, смотри, Геракл!

 

Геракл

 

Не заклинатель душ твой гость, Адмет.

 

Адмет

 

Не сам ли я Алкесту хоронил?

101

Геракл

 

1130       Уверься, друг… Хоть, точно, это странно..

 

Адмет

 

Живой касаюсь? Говорю с живой?

 

Геракл

 

Чего желал, ты всем теперь владеешь.

 

Адмет

 

О милые черты! О нежный стан…

Мечтал ли я, что вас опять увижу?

 

Геракл

 

Она — твоя. Богов, однако ж, бойся

Завистливых…

 

Адмет

 

О благородный сын

Великого Кронида, будь же счастлив.

Да сохранит тебя отец за то,

Что ты один и нас и дом восставил.

Но как же ты ее добился воли?

 

Геракл

 

1140       Затеял бой я с демоном-владыкой.

 

Адмет

 

Ты с демоном сражался смерти, точно?

102

Геракл

 

Над самою могилой оцепил

Его руками я, засаду кинув.

 

Адмет

 

Но отчего ж она молчит, скажи?

 

Геракл

 

Богам она посвящена подземным,

И, чтоб ее ты речи услыхал,

Очиститься ей надо, и три раза

Над ней должно, Адмет, смениться солнце.

Но в дом веди ее. А сам всегда

Будь справедлив и гостя чти. Простимся.

Мне предстоит работа: для царя

1150       Свершу ее, рожденного Сфенелом.

 

Адмет

Останься здесь: будь гостем дорогим.

 

Геракл

 

Нет, до другого раза. Дело ждет.

 

Адмет

 

Ну, добрый путь тебе, возврат счастливый!

 

Геракл уходит.

 

Вы, граждане тетрархии моей

И города, почтите хороводом

Счастливый день, и жир на алтарях

Пускай, дымясь, богам отраден будет!

Я зависти небесной не боюсь

И солнцу говорю: «Гляди — я счастлив».

103

Хор

 

(покидая орхестру вслед за Алкестой и Адметом)

Многовидны явленья божественных сил;

1160       Против чаянья, много решают они:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути;

Таково пережитое нами.

 

МЕДЕЯ

 

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

Кормилица.

Дядька.

Медея.

Хор коринфских женщин.

Креонт.

Ясон.

Эгей.

Вестник.

Сыновья Медеи и Ясона.

 

Действие происходит в Коринфе, перед домом Медеи.

 

ПРОЛОГ

 

Кормилица

 

О, для чего крылатую ладью

Лазурные, сшибаяся, утесы

В Колхиду пропускали, ель зачем

Та падала на Пелий, что вельможам,

Их веслами вооружив, дала

В высокий Иолк в злаченых завитках

Руно царю Фессалии доставить?

К его стенам тогда бы и моя

Владычица не приплыла, Медея,

Ясона полюбив безумно, — там

Убить отца она не научала б

Рожденных им и нежных Пелиад,

107

10         И не пришлось бы ей теперь в Коринфе

Убежища искать с детьми и мужем.

Пусть гражданам успела угодить

Она в изгнанье, мужу оставалась

Покорною женой (а разве есть

На свете что милей семьи, где с мужем

Живет жена согласно?), но удел

Медеи стал иной. Ее не любят,

И нежные глубоко страждут узы.

Детей Ясон и с матерью в обмен

На новое отдать решился ложе,

Он на царевне женится — увы!

20         Оскорблена Медея, и своих

Остановить она не хочет воплей.

Она кричит о клятвах и руки́

Попранную зовет обратно верность,

Богов зовет в свидетели она

Ясоновой расплаты. И на ложе,

От пищи[31] отказавшись, ночь и день

Отдавши мукам тело, сердцу таять

В слезах дает царица с той поры,

Как злая весть обиды поселилась

В ее душе. Не поднимая глаз

Лица к земле склоненного, Медея,

Как волн утес, не слушает друзей,

В себя прийти не хочет. Лишь порою,

30         Откинув шею белую, она

Опомнится как будто, со слезами

Мешая имя отчее и дома

Родного, и земли воспоминанье,

И все, чему безумно предпочла

Она ее унизившего мужа.

Несчастие открыло цену ей

Утраченной отчизны. Дети даже

Ей стали ненавистны, и на них

Глядеть не может мать. Мне страшно, как бы

Шальная мысль какая не пришла

Ей в голову. Обид не переносит

Тяжелый ум, и такова Медея.

И острого мерещится удар

108

40         Невольно мне меча, разящий печень,

Там над открытым ложем, — и боюсь,

Чтобы, царя и молодого мужа

Железом поразивши, не пришлось

Ей новых мук отведать горше этих.

Да, грозен гнев Медеи: не легко

Ее врагу достанется победа.

Но мальчиков я вижу — бег они

Окончили привычный и домой

Идут теперь спокойно. А до муки

И дела нет им материнской. Да,

Страдания детей не занимают.

 

Старый дядька ведет двух мальчиков.

 

Дядька

 

О старая царицына раба!

50         Зачем ты здесь одна в воротах? Или

Самой себе ты горе поверяешь?

Медея ж как рассталася с тобой?

 

Кормилица

 

О старый спутник сыновей Ясона!

Для добрых слуг несчастие господ

Не то же ли, что и свое: за сердце

Цепляется оно, и до того

Измучилась я, веришь, что желанье,

Уж и сама не знаю как, во мне

Явилось рассказать земле и небу

Несчастия царицы нашей.

 

Дядька

 

Плачет

Поди еще?..

 

Кормилица

 

Наивен ты, старик,

60         Ведь горе-то лишь началось, далеко

И полпути не пройдено.

109

Дядька

 

Слепая…

Не про господ будь сказано. Своих,

Должно быть, бед она не знает новых.

 

Кормилица

 

Каких? Каких? О, не скупись — открой..

 

Дядька

 

Нет, ничего. Так, с языка сорвалось.

 

Кормилица

 

О, не таи! Касаясь бороды,

Тебя молю: открой подруге рабства.

Ведь, если нужно, мы и помолчать

Сумели бы…

 

Дядька

 

Я слышал, — но и виду

Не подал я, что слышу, проходя

У Камешков сегодня, знаешь, где

Старейшины сидят близ вод священных

Пирены. Кто-то говорил, что царь

70         Сбирается детей с Медеей вместе

Коринфского лишить приюта. Слух

Тот верен ли, не знаю; лучше б, если

Неверен был он.

 

Кормилица

 

Что же, и Ясон

До этого допустит? Хоть и в ссоре

Он с матерью, но дети ведь его же…

 

Дядька

 

Что ж? Новая жена всегда милей:

О прежней царь семье не помышляет.

Кормилица

 

Погибли мы… коль, давешней беды

Не вычерпав, еще и эту впустим…

 

Дядька

 

80         Все ж госпоже ее не время знать:

Ты затаишь мои слова покуда.

 

Кормилица

 

Вот, дети! Вот каков отец для вас!

Но боги да хранят его! Над нами

Он господин, — хоть, кажется, нельзя,

Чтоб человек больней семью обидел.

 

Дядька

 

В природе смертных это. Человек

Всегда себя сильней, чем друга, любит.

Иль новость ты узнала, удивляюсь…

И должен был для этого Ясон

Пожертвовать детьми утехам ложа?..

 

Кормилица

 

Идите с богом, дети, — все авось

90         Уладится. А ты, старик, подальше

Держи детей от матери — она

Расстроена. Запечатлелась ярость

В ее чертах — и как бы на своих

Не вылилась она, увы! Не стихнет

Без жертвы гнев ее — я знаю. Только

Пускай бы враг то был, а не свои…

 

Медея

(за сценой)

 

Увы!

О, злы мои страданья. О!

О, смерть! Увы! О, злая смерть!

111

Кормилица

 

Началось… О дети… Там мать,

Ваша мать свое сердце — увы! —

Мечет по воле и гнев

Ярый катает… Подальше

100        Затаитесь, милые. Глаз

Не надо тревожить ее…

Ни на шаг к ней ближе, о дети:

Вы души ее гордой, и дикой,

И охваченной гневом бегите…

О, скорее, скорее под кровлю

Это облако стона сейчас

Раскаленная злоба ее

Подожжет… Где предел для тебя,

О сердце великих дерзаний,

Неутешное сердце, коль мука

110        Тебя ужалила, сердце?

 

Медея

(за сценой)

 

О, горе! О, муки! О, муки и вы,

Бессильные стоны! Вы, дети…

О, будьте ж вы прокляты вместе

С отцом, который родил вас!

Весь дом наш погибни!

Кормилица

На голову нашу — увы! —

Слова эти… Горе, о, горе!

Что ж сделали дети тебе?

Они за отца в ответе ль? Что мечешь

Ты гнев на детей! О милые, я

Боюсь за судьбу вашу, дети.

Ужасны порывы царей,

Так редко послушных другим,

120        Так часто всевластных…

Их злобе легко не уняться…

112

Не лучше ли быть меж листов

Невидным листом?

О, как бы хотела дождаться

Я старости мирной вдали

От царской гордыни…

Умеренность — сладко звучит

И самое слово, а в жизни

Какое сокровище в нем!

Избыток в разладе с удачей,

И горшие беды на род

130        С божественным гневом влечет он.

 

ПАРОД

 

На орхестру вступает хор коринфских женщин.

 

Хор

Проод Я слышала голос, я слышала крик

Несчастной жены из дальней Колхиды:

Еще ли она, скажи, не смирилась?

Скажи мне, старуха…

Чрез двери двойные я слышала стон

И скорби семьи сострадаю,

Сердцу давно уже милой.

 

Кормилица

 

Той нет уж семьи — распалась она:

140        Мужа — ложе тиранов,

Терем жену утаил,

Царицу мою с тающим сердцем,

Лаской ничьей, ни единого друга

Лаской она не согрета…

 

Медея

(за сценой)

 

О, ужас! О, ужас!

О, пусть небесный перун

Пронижет мне череп!..

113

О, жить зачем мне еще?

Увы мне! Увы! Ты, смерть, развяжи

Мне жизни узлы — я ее ненавижу…

 

Хор

 

Строфа         Ты внял ли, о Зевс, ты, матерь-Земля, ты, Солнце,

Стонам печальным

150                    Злосчастной невесты?

Безумны, уста, вы — зачем

Желанье холодного ложа?

Смерти шаги

Разве замедлят?

Надо ль молить ее?

Если твой муж пожелал

Нового ложа, зачем же

Гневом бедствие это

Хочешь ты углубить,

Частое в мире? Кронид

Правде твоей поможет:

Только не надо сердце, жена,

Сердце в слезах не надо топить

По муже неверном…

 

Медея

(за сценой)

 

160        Великий КронидФемида-царица!

О, призрите, боги, на муки мои!

Сама я великой клятвой

Проклятого мужа

Связала с собою, увы!

О, если б теперь

Его и с невестой увидеть —

Два трупа в обломках чертога!

От них обиды, от них

Начало… О боги… О ты,

Отец мой, о город, от вас я

Постыдно бежала, и труп

Родимого брата меж нами.

114

Кормилица

 

Слушайте, что говорит,

Вопли мечет какие

Фемиде, обетов царице,

170        И Зевсу, кравчему клятвы.

Ужасной, ужасной она

Местью насытит сердце.

 

Хор

 

Антистрофа Зачем же она явить нам лицо не хочет?

Слух не преклонит

На нежный мой голос?

Безумную злобу ее,

Души ее темное пламя,

Может быть, я

И утишила б

Словом и лаской.

Пусть же любимые мной

Видят желание сердца…

(Кормилице.)

180        К ней в чертог не войдешь ли?

Пусть она выйдет к нам…

Медлить не надо… Скорей!

Может сейчас несчастье

В этих стенах произойти…

Страшен порыв гнева и мести,

Отчаянье страшно.

 

Кормилица

 

Пойти я готова… Но только

Царицу смогу ль образумить?

Труда ж и желаний не жалко…

Как львица в муках родильных,

Так дико глядит она, если

С словами на робких устах

Приблизится к ложу рабыня…

115

О да, не будет ошибкой

190        Сказать, что ума и искусства

Немного те люди явили,

Которые некогда гимны

Слагали, чтоб петь за столами

На пире священном иль просто

Во время обеда, балуя

Мелодией уши счастливых…

Сказать, что никто не придумал

Гармонией лир многострунных

Печали предел ненавистной,

Печали, рождающей смерти,

Колеблющей ужасом царства,

Печали предел положить…

Лечиться мелодией людям

200        Полезно бы было, на пире

Напрасны труды музыканта:

Уставленный яствами стол

Без музыки радует сердце.

(Уходит.)

 

Хор

 

Эпод   Я слышу опять

Плачущий голос ее.

Ее протяжные стоны.

На мужа проклятьями с ложа

Воздух пронзая,

Вопли несутся. Фемиду зовет

Несчастное чадо Колхиды,

Зачем увлекала ее

Чрез моря теснину на брег

210        Эллады, туда,

Где волны катает

Пучина, и нет ей предела.

116

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

 

Выходит Медея.

 

Медея

(к хору)

 

О дочери Коринфа, если к вам

И вышла я, так потому, что ваших

Упреков не хочу. Иль мало есть

Прослывших гордецами оттого лишь,

Что дом милей им площади иль видеть

Они горят иные страны? Шум

Будь людям ненавистен, и сейчас

Порочными сочтут их иль рукою

Махнувшими на все. Как будто суд

Глазам людей принадлежит, и смеем

220        Мы осудить, не распознав души,

Коль человек ничем нас не обидел.

Уступчивым, конечно, должен быть

Меж вас чужой всех больше, но и граждан

Заносчивых не любят, не дают

Они узнать себя, и тем досадны

Но на меня, подруги, и без вас

Нежданное обрушилось несчастье.

Раздавлена я им, и умереть

Хотела бы — дыханье только мука:

Все, что имела я, слилось в одном,

И это был мой муж, — и я узнала,

Что этот муж — последний из людей.

230        Да, между тех, кто дышит и кто мыслит,

Нас, женщин, нет несчастней. За мужей

Мы платим — и не дешево. А купишь,

Так он тебе хозяин, а не раб.

И первого второе горе больше.

А главное — берешь ведь наобум:

Порочен он иль честен, как узнаешь.

А между тем уйди — тебе ж позор,

И удалить супруга ты не смеешь.

117

И вот жене, вступая в новый мир,

Где чужды ей и нравы и законы,

Приходится гадать, с каким она

240        Постель созданьем делит. И завиден

Удел жены, коли супруг ярмо

Свое несет покорно. Смерть иначе.

Ведь муж, когда очаг ему постыл,

На стороне любовью сердце тешит,

У них друзья и сверстники, а нам

В глаза глядеть приходится постылым.

Но говорят, что за мужьями мы,

Как за стеной, а им, мол, копья нужны.

250        Какая ложь! Три раза под щитом

Охотней бы стояла я, чем раз

Один родить. Та речь вообще о женах…

Но вы и я, одно ли мы? У вас

И город есть, и дом, и радость жизни;

Печальны вы — вас утешает друг.

А я одна на свете меж чужими

И изгнана и брошена. Росла

Меж варваров, вдали я: здесь ни дома,

Ни матери, ни брата — никого,

Хоть бы одна душа, куда причалить

Ладью на время бури. Но от вас

Немногого прошу я. Если средство

260        Иль путь какой найду я отомстить

За все несчастья мужу, — не мешайтесь

И, главное, молчите. Робки мы,

И вид один борьбы или железа

Жену страшит. Но если брачных уз

Коснулася обида, кровожадней

Не сыщете вы сердца на земле.

 

Корифей

 

Все сделаю, Медея, справедливым

Желаниям и скорби не дивлюсь

Твоей, жена, я больше. Но Креонта,

118

Царя земли, я вижу этой, — он

270        Не новое ль объявит нам решенье?

 

Входит Креонт.

 

Креонт

(к Медее)

 

Ты, мрачная, на мужа тяжкий гнев

Скопившая, Медея, говорю я

С тобой и вот о чем: земли моей

Пределы ты покинешь, взяв обоих

Детей с собой, не медля… а приказ

Исполнишь ты при мне, и двери дома

Своей я не увижу прежде, чем

Не выброшу тебя отсюда, слышишь?

 

Медея

 

Ай! Ай! Несчастная, я гибну. Недруг

Весь выпустил канат, и мне на берег

От злой волны уже спасенья нет…

280        Но тяжкая оставила мне силы

Спросить тебя: за что ты гонишь нас?

 

Креонт

 

О, тайны нет тут никакой: боюсь я,

Чтоб дочери неисцелимых зол

Не сделала ты, женщина, моей.

Во-первых, ты хитра, и чар не мало

Твой ум постиг, к тому же ты теперь

Без мужа остаешься и тоскуешь…

Я слышал даже, будто ты грозишь

И мне, и жениху с невестой чем-то.

Так вот, пока мы целы, и хочу

Я меры взять. Пусть лучше ненавистен

Медее я, чем каяться потом

290        В мягкосердечии.

119

Медея

 

Увы! Увы!

О, не впервые, царь, и сколько раз

Вредила мне уж эта слава: зол

Она — источник давний. Если смыслом

Кто одарен, софистов из детей

Готовить он не будет. Он не даст

Их укорять согражданам за праздность…

И что еще? И ненависть толпы

Они своим искусством не насытят.

Ведь если ты невежд чему-нибудь,

300        Хоть мудрому, но новому, обучишь,

Готовься между них не мудрецом

Прослыть, а тунеядцем. Пусть молвою

Ты умников, которых город чтит,

Поставлен хоть на палец выше будешь —

Ты человек опасный. Эту участь

Я тоже испытала. Чересчур

Умна Медея — этим ненавистна

Она одним, другие же, как ты,

Опасною ее считают дерзость.

Подумаешь: покинутой жене

Пугать царей?! Да и за что бы даже

Тебе я зла хотела? Выдал дочь

Ты, за кого желал: я ненавижу,

310        Но не тебя, а мужа. Рассуждал

Ты здраво, дочь сосватав, и твоей

Удаче не завидую. Женитесь

И наслаждайтесь жизнью, лишь меня

Оставьте жить по-прежнему в Коринфе:

Молчанием я свой позор покрою.

 

Креонт

 

Да, сладко ты поешь, но злая цель

И в песнях нам мерещится: чем дольше

Я слушаю, тем меньше убежден…

Ведь от людей порыва остеречься

Куда же легче нам, чем от таких,

120

320        Как ты, жена, лукаво-осторожных.

Ну, уходи! Все высказала ты,

Но твоего искусства не хватает,

Чтобы сберечь нам лишнего врага.

 

Медея

 

О, я молю у ног твоих — ты нас

Не высылай, хоть ради новобрачных!

 

Креонт

 

Ты тратишься без толку на слова.

 

Медея

 

О, пощади… К мольбам моим склонися!

 

Креонт

 

Своя семья Медеи ближе нам.

 

Медея

 

О, край родной! Ты ярко ожил в сердце.

 

Креонт

 

Милее нет и нам — после семьи.

 

Медея

 

330        Какое зло вы сеете, Эроты!

 

Креонт

 

Ну, не всегда — зависит от судьбы.

 

Медея

 

Виновному не дай укрыться, боже.

121

Креонт

 

Не будет ли, однако? От себя

И болтовни освободи нас лучше…

 

Медея

 

Освободить?.. Кого и от чего?

Ты вызволи нас, царь, из этой муки…

 

Креонт

 

Ты, верно, ждешь расправы наших слуг?..

 

Медея

 

О нет, о нет, тебя я умоляю…

 

Креонт

 

Угрозы мало, кажется, тебе?

 

Медея

 

Я не о том молю тебя, властитель.

 

Креонт

 

Пусти меня… Чего ж тебе еще?..

 

Медея

 

340        Дай день один мне сроку: не решила,

Куда идти еще я, а детей

Кто ж без меня устроит? Выше этих

Забот Ясон. О, сжалься, царь, и ты

Детей ласкал. Тебе знакомо чувство,

Которое в нас будит слабый. Мне

Изгнание не страшно… Если пла́чу,

То лишь над их несчастием, Креонт.

122

Креонт

 

Я не рожден тираном. Сколько раз

Меня уже губила эта жалость.

350        Вот и теперь я знаю, что не прав,

Все ж будь по-твоему. Предупреждаю

Что если здесь тебя с детьми и завтра

В полях моих увидит солнце, смерть

Оно твою осветит. Непреложно

Да будет это слово… До утра…

(Уходит.)

 

Корифей

 

О, злая судьба!

Увы, о жена, что́ бед-то, что́ бед!

Куда я; ты пойдешь? У кого ты

Приюта попросишь? Где дом

360        И где та земля, Медея?

В море бездонное зол

Бросил тебя бессмертный.

 

Медея

 

О да! Темно на небе… Но на этом

Не кончилось! Не думайте: еще

И молодым счастливцам будет искус,

И свату их довольно горя… Разве

Ты думала, что сладкий этот яд

Он даром пил, — все взвешено заране…

370        Он с этих губ ни сло́ва, он руки

Единого движенья без расчета

Не получил бы, верьте… О, слепец!..

В руках держать решенье — и оставить

Нам целый день… Довольно за глаза,

Чтобы отца, и дочь, и мужа с нею

Мы в трупы обратили… ненавистных…

Немало есть и способов… Какой

Я выберу, сама еще не знаю:

Чертог поджечь невестин или медь

123

Им острую должна вогнать я в печень,

380        До ложа их добравшись? Тут одна

Смущает вероятность. По дороге

До спальни их или за делом я

Захвачена могу быть и злодеям

Достаться на глумленье. Нет, уж лучше

Не изменять пути прямому нам,

И, благо он испытан, — яд на сцену…

Так, решено.

Ну, я убила их… А дальше что ж?

Где город тот и друг, который двери

Нам распахнет и, приютив, за нас

Поручится? Такого нет… Терпенье ж

Еще хоть не надолго. Если стен

390        Передо мной откроется защита,

На тайную стезю убийства молча

Ступлю тотчас. Но если нам одно

Несчастье беспомо́щное на долю

Останется, я меч беру открыто

И дерзостно иду их убивать,

Хотя бы смерть самой в глаза глядела.

Владычицей, которую я чту

Особенно, пособницей моею,

Родной очаг хранящею, клянусь

Гекатою, что скорбию Медеи

Себе никто души не усладит!..

Им горек пир покажется, а свату

400        Его вино и слезы мук моих…

За дело же! Медея, все искусство

Ты призови на помощь, — каждый шаг

Обдумать ты должна до мелочей!..

Иди на самое ужасное! Ты, сердце,

Теперь покажешь силу. До чего,

О, до чего дошла ты! Неужели ж

Сизифову потомству, заключив

С Ясоном брак, позволишь надругаться

Над Гелиевой кровью? Но кому

Я говорю все это? Мы природой

Так созданы — на доброе без рук,

Да злым зато искусством всех мудрее…

124

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

Хор

 

Строфа I 410   Реки священные вспять потекли,

Правда осталась, но та ли?

Гордые выси коснулись земли,

Имя богов попирая в пыли,

Мужи коварными стали…

Верно, и наша худая молва

Тоже хвалой обратится,

И полетят золотые слова

420                                Женам в усладу, что птица.

 

Антистрофа I          Музы не будут мелодий венчать

Скорбью о женском коварстве

Только бы с губ моих эту печать,

Только б и женской цевнице звучать

В розовом Фебовом царстве…

О, для чего осудил Мусагет

Песню нас слушать все ту же?

В свитке скопилось за тысячи лет

430                                           Мало ли правды о муже?

 

Строфа II      О, бурное сердце менады!

Из отчего дома, жена,

Должно быть, пробив Симплегады,

Несла тебя злая волна.

Ты здесь на чужбине одна,

Муж отдал тебя на терзанье;

И срам и несчастье должна

Влачить за собой ты в изгнанье.

 

Антистрофа II         Священная клятва в пыли,

Коварству нет больше предела,

Стыдливость и та улетела

440                                На небо из славной земли.

От бури спасти не могли

Отцовские стрелы Медеи,

И руки царя увлекли

Объятий ее горячее.

125

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

 

Входит Ясон.

 

Ясон

 

Не в первый раз я вижу, сколько зол

Влачит упорство злобы. Ты и город

Могла б иметь, и дом теперь, царей

Перенося смиренно волю. Если

В изгнание идешь ты, свой язык

450        Распущенный вини, жена. Конечно,

Мне все равно — ты можешь повторять,

Что низость тут виной моя; но меру

Возмездия за то, что́ ты семье

Властителя сулила, ты, Медея,

Должна считать за благо. Сколько мог,

Я гнев царей удерживал, оставить

Тебя просил я даже — ни к чему

Все это было… У безумья вожжи

Совсем ты распустила — злых речей

Поток не умолкал, и город наш

Тебе закрыт отныне. Но в заботах,

Как верный друг, я устали не знаю.

460        Я хлопочу о вас, чтобы нужды

Не испытать жене моей и детям,

Без денег не остаться. Мало ль зол

Увидишь на чужбине… Ненавистен

Тебе Ясон, но, право ж, не умеет

На вражеский себя настроить лад.

 

Медея

 

О низкий… о негодный… я не знаю,

Как выразить сильнее языком,

Что ты не муж, не воин, — хуже, злее

Нельзя уж быть, чем ты для нас, и к нам

Ты все-таки приходишь… Тут не смелость…

Отвага ли нужна, чтобы, друзьям

470        Так навредив, в глаза смотреть? Иначе

126

У нас зовут такой недуг — бесстыдство.

Но все ж тебе я рада… сердце я

Хоть облегчить могу теперь и болью

Тебя донять… О, слушай… Как начну?

Вот первое из первых… Я тебя

Спасла — и сколько эллинов с собою

На корабле везли тогда мы, все

Свидетели тому, — спасла, когда ты

Был послан укротить быков, огонь

Метавших из ноздрей, и поле смерти

Засеять. Это я дракона, телом

480        Покрывшего в морщинистых извивах

Руно златое, умертвила, я,

Бессонного и зоркого, и солнца

Сияние глазам твоим вернула.

Сама ж, отца покинув, дом забыв,

В Фессалию с тобой ушла, — горячка

Была сильней рассудка. Пелий, царь,

Убит был тоже мною — нет ужасней

Той смерти, что нашел он — от детей!

И все тебя я выручала, — этим

От нас ты не побрезгал, а в награду

490        Мне изменил. Детей моих отец,

Ты брак затеял новый. Пусть бы семя

Твое бесплодно было, жажду ложа

Я поняла бы нового… А где ж?

Где клятвы те священные? Иль боги,

Которые внимали им, теперь

Уж не царят, иль их законы новы?

Ты сознаешь — нельзя не сознавать,

Что клятву ты нарушил… Сколько раз

Руки искал ты этой и колени

Мне осквернял прикосновеньем! Все

Обмануты надежды. Что же друга

В тебе вернет Медее, ждать чего ж

500        Могла бы от тебя она? Но сердце

Мне жжет еще уста — ясней позор

Твой обличить вопросами… Итак,

Куда же нам идти прикажешь? Или

К отцу, домой? Тебе в угоду дом

127

Я предала. К несчастным Пелиадам?

У них отца убив, конечно, буду

Я принята радушно. О друзьях

Подумаю ли старых, — ненавистна

Я стала им, а те, кому вредить

Пришлося мне — не для себя — в угоду

Тебе ж, Ясон, теперь мои враги.

О, горе мне! Так вот она, та слава,

Блаженство то меж эллинов, что мне

510        Тогда сулил ты лживо… Да, гордиться

Могу я верным мужем, это так…

И славою счастливый младожен

Покроется не бледной, если, точно,

Извергнута из города, одна

И с беззащитными детьми, скитаясь,

И с нищими та, что́ спасла его,

Пойдет дивить людей своим несчастьем.

О Зевс, о бог, коль ты для злата мог

Поддельного открыть приметы людям,

Так отчего ж не выжег ты клейма

На подлеце, чтобы в глаза бросалось?..

 

Корифей

 

520        Неисцелим и страшен гнев встает,

Когда вражда людей сшибает близких.

 

Ясон

 

Кто не рожден оратором, тому

Теперь беда. Как шкипер осторожный,

Я опущу немножко паруса

Надутые, иначе, право, буря

Злоречия и эти вихри слов

Потопят нас, жена. Свои услуги

Ты в гордую сложила башню… Нет,

Коль мой поход удачен, я Киприде

Обязан тем, Киприде меж богов

И меж людьми Киприде, — может быть,

Та мысль иным и не по вкусу будет.

128

Но оцени в ней тонкость: если кто

Одушевлял Медею на спасенье

530        Ясоново, то был Эрот… Зачем

Рассматривать в деталях дело? Да,

Я признаю твои услуги. Что же

Из этого? Давно уплачен долг,

И с лихвою. Во-первых, ты в Элладе

И больше не меж варваров, закон

Узнала ты и правду вместо силы,

Которая царит у вас. Твое

Здесь эллины искусство оценили,

540        И ты имеешь славу, а живи

Ты там, на грани мира, о тебе бы

И не узнал никто. Для нас ничто

И золото в чертогах, и Орфея

Нежнее песни голос, по сравненью

С той славою, которая меня

Так дивно увенчала. О себе

Упомянул я, впрочем, лишь затем,

Что этот спор ты подняла. Отвечу

По поводу женитьбы. Поступил,

Во-первых, я умно, затем и скромно,

И, наконец, на пользу и тебе,

550        И нашим детям. Только ты дослушай.

Когда из Иолка цепью за собою

Сюда одни несчастия принес я,

Изгнаннику какой удел счастливей

Пригрезиться мог даже, чем союз

С царевною?.. И ты напрасно колешь

Нас тем, жена, что ненавистно ложе

Медеи мне, и новою сражен

Я страстию, или детей хочу

Иметь как можно больше… Я считаю,

Что их у нас довольно, и тебя

Мне упрекать тут не за что. Женился

Я, чтоб себя устроить, чтоб нужды

560        Не видеть нам — по опыту я знаю,

Что бедного чуждается и друг.

Твоих же я хотел достойно рода

Поднять детей, на счастие себе,

129

Чрез братьев их, которые родятся.

Зачем тебе еще детей? А мне

Они нужны для пользы настоящих.

Ну, будто ж я не прав? Сказала б «да»

И ты, когда б не ревность. Все вы, жены,

Считаете, что если ложа вам

570        Не трогают, то все благополучно…

А чуть беда коснулась спальни, нет

Тут никому пощады; друг ваш лучший,

Полезнейший совет — вам ненавистны.

Нет, надо бы рождаться детям так,

Чтоб не было при этом женщин, — люди

Избавились бы тем от массы зол.

 

Корифей

 

Ты речь, Ясон, украсил, но сдается

Мне все-таки, меня не обессудь,

Что ты не прав, Медею покидая.

 

Медея

 

О, я во многом, верно, от людей

И многих отличаюсь. Наказанью

Я высшему подвергла бы того,

580        Кто говорить умеет, коль при этом

Он оскорбляет правду. Языком

Искусным величаясь, человек

Такой всегда оденет зло прилично…

Под маской же на что он не дерзнет?

Но есть изъян и в мудрости, увы!..

Ты, например, и тонкою и хитрой

Раскинул сетью речь, а поразить

Нам ничего тебя не стоит. Честный

Уговорил бы близких и потом

Вступал бы в брак, а ты сперва женился…

 

Ясон

 

Скажи тебе заранее, сейчас

Ты так бы и послушалась, — ты злобу

590        И до сих пор на сердце бережешь.

130

Медея

 

Другого ты боялся, чтоб женатым

На варварской царевне не остаться:

Вам, эллинам, под старость это тяжко.

 

Ясон

 

Пожалуйста, не думай, что жена

При чем-нибудь в моем союзе новом;

Я говорил уже, что я тебя

Спасти хотел, родив единокровных

Твоим сынам царей, опору дома.

 

Медея

 

Нам счастия не надо, что́ ценой

Такой обиды куплено; богатства,

Терзающего сердце, не хочу.

 

Ясон

 

600        Моли богов, желания иные

Влагая в грудь Медее, умудрить

Ее, чтоб ей полезное — обидой

И счастие не грезилось несчастьем…

 

Медея

 

Глумись… тебе приюта не искать.

Изгнанница пред вами беззащитна.

 

Ясон

 

Твой выбор был — других и не вини.

 

Медея

 

Так это я женилась, изменяла?

131

Ясон

 

Безбожно ты кляла своих царей.

 

Медея

 

И твоему проклятьем дому буду.

 

Ясон

 

На этом мы и кончим. Если вам —

Тебе иль детям нашим — деньги нужны

610        Ввиду пути, прошу сказать теперь;

Отказа вам не будет. Я и знаки

Гостиные могу послать друзьям,

Помогут вам… Не хочешь брать? Напрасно.

Открой глаза, не гневайся, тебе ж,

О женщина, поверь — полезней будет.

 

Медея

 

Твоих друзей не надо нам, и денег

Я не возьму — не предлагай, — от мужа

Бесчестного подарок руки жжет.

 

Ясон

 

Богов беру в свидетели, что пользы

620        Я всячески и детской и твоей

Искал, жена, но доброты не ценит

Надменная моей, — и ей же хуже.

(Уходит.)

 

Медея

 

Ступай. Давно по молодой жене

Душа горит — чертог тебя заждался.

Что ж? Празднуй брак! Но слово скажет бог:

Откажешься, жених, и от невесты.

132

СТАСИМ ВТОРОЙ

 

Хор

Строфа I       Когда свирепы Эроты,

Из сердца они уносят

Всю сладость и славы людям

630        Вкусить не дают. Но если

Киприда шлет только радость,

Нет богини прелестней…

Ты мне никогда, царица,

Стрел не мечи золотых

И неизбежных в сердце,

Полных яда желаний.

 

Антистрофа I          Скромной ласки хочу я:

Нет дара бессмертных слаще.

О, пусть никогда Киприды

640                                Ужасной не слышу в сердце,

С грозой ее ярых ударов,

С бурей ссор ненавистной,

С желаньем чужого ложа!

Спальню, где нет войны,

Ложе, где жены не спорят,

Славить гимном хочу я.

 

Строфа II      Родина, дом отцовский, о, пусть,

Пусть никогда не стану

Города я лишенной…

Злее нет горя в жизни

Дней беспомо́щных.

Смерти, о, смерти пускай

650                    Иго подъемлю, но только

Дня изгнанья не видеть…

Муки нет тяжелее,

Чем отчизны лишиться.

 

Антистрофа II         Вижу сама — не люди, увы,

Сказку сложили эту!..

Города ты лишилась,

Друг состраданьем муки

133

Не облегчает,

Неблагодарный… Пускай

660        Сгибнет, коль друга не чтит он.

Сердце чистое должен

Он открыть ему, сердце:

Друга иного не надо.

 

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

 

Приходит Эгей.

 

Эгей

 

О, радуйся, Медея! Я люблю

Приветствовать друзей таким желаньем.

 

Медея

 

Привет тебе, о Пандиона сын

Премудрого, Эгей! Откуда к нам?

 

Эгей

Я навещал оракул Феба древний.

 

Медея

 

Зачем тебе был серединный храм?

 

Эгей

 

Детей иметь хотел бы я, Медея.

 

Медея

 

670        Ты до сих пор бездетен, боже мой!

 

Эгей

 

То демона какого-то желанье.

134

Медея

 

Но ты женат или не ведал ложа?

 

Эгей

 

От брачного ярма я не ушел-

 

Медея

 

И что ж тебе поведал бог о детях?

 

Эгей

 

Увы! Его не понимаю слов.

 

Медея

 

Услышать их могла ль бы я?

 

Эгей

 

Еще бы.

Тут именно и нужен тонкий ум.

 

Медея

 

Так передай их нам, коль не зазорно.

 

Эгей

 

Мол, «из мешка ноги не выпускай».

 

Медея

 

680        Пока чего не сделаешь? Иль в землю

Какую не придешь? Должно быть, так?

 

Эгей

 

В отцовский дом покуда не вернешься.

135

Медея

 

А ты сюда-то прибыл для чего ж?

 

Эгей

 

Нам нужен царь Питфей, земли трезенской.

 

Медея

 

Сын набожный Пелопов, так ли, царь?

 

Эгей

 

Я сообщить ему хочу оракул.

 

Медея

 

Да, мудрый муж — в оракулах силен.

 

Эгей

А мне к тому ж он и соратник близкий.

 

Медея

 

Дай бог тебе и счастия, Эгей,

И всех твоих желаний исполненья.

 

Эгей

 

Ты ж отчего скажи, Медея, так

Осунулась в лице, глаза потухли?

 

Медея

 

690        Муж у меня последний из людей.

 

Эгей

 

Скажи ясней причину огорченья.

136

Медея

 

Оскорблена я им — и ни за что…

 

Эгей

 

Да сделал что ж Ясон? Скажи мне прямо.

 

Медея

 

Взял женщину — хозяйку надо мной.

 

Эгей

 

Он не посмел бы, нет. Постыдно слишком.

 

Медея

 

Вот именно он так и поступил.

 

Эгей

 

Влюбился, что ль, или ты ему постыла?

 

Медея

 

Должно быть, страсть, — измена ж налицо.

 

Эгей

 

Так бог же с ним, коль сердцем он так низок.

 

Медея

 

700        К царевне он присватался, Эгей.

 

Эгей

 

А у кого? Хотел бы я дослушать.

 

Медея

 

Коринфский царь Креонт — ее отец.

137

Эгей

 

Вот отчего ты к сердцу принимаешь.

 

Медея

 

И мужа нет, и гонят — все зараз.

 

Эгей

 

То новое несчастие — откуда ж?

 

Медея

 

Все от того ж коринфского царя.

 

Эгей

 

С согласия Ясона? Что за низость!

 

Медея

 

Послушаешь его, так нет: Ясон

Желание свое по принужденью

Чужому исполняет. Но, Эгей,

710        Ланитою и святостью колен

Тебя молю: о, сжалься над несчастной

Изгнанницей покинутой, прими

Ее в страну, ей угол дай. За это

Тебе детей желанных ниспошлют

Бессмертные и славную кончину.

Ты каяться не будешь, и, поверь,

Ты не умрешь бездетным. Знаю средства

Я верные, чтобы отцом ты стал.

 

Эгей

 

Тебе помочь хочу, ради бессмертных,

720        Жена, и это главное, но нам

Заманчиво и обещанье сделать

Меня отцом. Я весь ушел душой

138

В желанье это, им я весь захвачен.

А для тебя я постараюсь быть

Хозяином радушным; брать с собою

Тебя, пожалуй, было б не с руки;

Но если ты сама придешь в Афины,

Я дам тебе приют и никому

Тебя не выдам — можешь быть покойна.

Но этот край покинешь ты без нас.

730        Рассориться с друзьями не желал бы

Из-за тебя я — прямо говорю.

 

Медея

 

Пусть так оно и будет. Но поруки

Ты не дал нам. Могу ль покойна быть?

 

Эгей

 

Так разве мне не веришь ты, Медея?

 

Медея

 

Я верю, да. Но у меня враги:

В Фессалии и здешний царь. И если

Ты будешь связан клятвой, в руки к ним

Не попаду, я знаю, а без клятвы,

Лишь посулив спасенье, разве ты,

Их осажден герольдами и дружбой

Подвинутый, не можешь под конец

И уступить? Я тоже друг, положим,

740        Но слабый друг, а против нас — цари.

 

Эгей

 

Ты, кажется, уж слишком дальновидна.

Но, если так тебе душа велит,

Отказа нет тебе от нас и в этом.

Да, может быть, и нам всего верней

Перед твоим врагом сослаться будет

На то, что мы клялись… Тебе ж — залог…

Ну, называй богов, какими клясться.

139

Медея

 

Клянись Земли широким лоном, Солнцем,

Отцом отца Медеи и богами…

Всем родом ты божественным клянись.

 

Эгей

 

Что сделаю или чего, жена,

Не сделаю, сказать я, верно, должен?

 

Медея

 

Что сам Медеи не изгонишь, если ж

750        Кто из врагов потребует меня,

Покуда жив — и волею не выдашь.

 

Эгей

 

Святынею Земли и Солнца, всеми

Богами я клянусь не изменить.

 

Медея

 

Так хорошо, а если ты изменишь…

 

Эгей

 

С безбожником да разделю конец.

 

Медея

 

Ну, в добрый час, Эгей, и добрый путь!

Я — следом за тобою, — только раньше

Готовое на свет явлю, и пусть

Желанное свершит судьба Медее.

 

Эгей уходит.

140

Корифей

 

Сын Майи, божественный вождь,

760        Да к дому приблизит Эгея!

И все, что задумал ты, царь,

Пускай совершится скорее.

Рожденья высокого знак

Ты в сердце зажег восхищенном…

 

Медея

 

О, Зевс! О, правда Зевса! Солнца свет!

Победой мы украсимся, подруги,

Победою. Я знаю наконец,

Куда мне плыть. И гавань перед нами

770        Желанная открылась. Сто́ит нам

Туда канат закинуть, и Паллады

Нас примет славный город. А теперь

Решение узнай мое, не думай,

Что я шучу, пожалуйста. Сюда

Рабыня к нам потребует Ясона

От имени Медеи. Он найдет

Здесь ласковый прием и убедится,

Что я на все согласна и что мил

Нам приговор Креонта. Лишь о детях

780        Его молить я буду, чтобы их

Оставили в Коринфе. Не затем

Я этого хочу, чтоб меж врагами

Оставить их, — но мне убить царевну

Они помогут хитростью, чрез них

Я перешлю дары ей: пеплос дивный

И золотую диадему. Тот

Чарующий едва она наденет

Убор, погибнет в муках, — кто бы к ней

Потом ни прикоснулся — тоже: ядом

Я напою дары свои, жена.

790        Об этом слов довольно… Но, стеная,

Я передам теперь, какое зло

Глядит в глаза Медее после… Я

141

Должна убить детей. И их не вырвет

У нас никто. Сама Ясонов с корнем

Я вырву дом. А там — пускай ярмо

Изгнания, клеймо детоубийцы,

Безбожия позор, — все, что хотите.

Я знаю, что врага не насмешу,

А дальше все погибни. Точно, в жизни

Чего жалеть бы стала я? Отчизны?

Родительского крова? Ведь угла,

Угла, где схоронить мои несчастья,

Нет у меня на свете. О, зачем

800        Я верила обманам, покидая

Отцовский дом, и эллину себя

Уговорить позволила? А впрочем,

Мы с помощью богов свое возьмем

С предателя. И никогда рожденных

Медеею себе на радость он

Не обольет лучами глаз, невеста ж

Желанная других не принесет.

Ей суждены, порочной, только муки

От чар моих и в муках — злая смерть.

Ни слабою, ни жалкою, наверно,

В устах людей я не останусь; нас

Не назовут и терпеливой; нрава

Иного я: на злобу я двумя,

А на любовь двойною отвечаю.

810        Все в мире дети славы таковы.

 

Корифей

 

Посвящена в твой замысел и только

Добра тебе желая, не могу

Я все ж забыть о Правде, — солнце миру, —

И говорю тебе одно — оставь.

 

Медея

 

Мне поступить нельзя иначе. Муки ж

Не испытав моей, тебе, жена,

Понять мои желанья тоже трудно.

142

Корифей

 

И ты убьешь детей, решишься ты?

 

Медея

 

Чем уязвить могу больней Ясона?

 

Корифей

 

Несчастием еще ль ты не сыта?

 

Медея

 

Пусть гибнет все… А вы, уста чужие,

Свое уже сказали.

(Одной из рабынь.)

Ты ступай

820        И приведи Ясона к нам; коль верной

Потребует судьба у нас слуги,

Кого назвать другого? Ничего

Не говори ему о наших планах.

Но госпожу ты любишь, и сама

Ты женщина. Нас, верно, поняла ты.

 

Рабыня уходит.

 

СТАСИМ ТРЕТИЙ

 

Хор

 

Строфа I       О Эрехтиды древле блаженные,

Дети блаженных богов!

Меж недоступных хранят вас холмов

Нивы священные.

Там славы жар вам в жилы влит,

830                    Там нега в воздухе разлита,

Там девять чистых Пиэрид

Златой Гармонией повиты.

143

Антистрофа I          Дивной Киприды прикосновение

Струи Кефиса златит,

Ласково следом по нивам летит

Роз дуновение.

Благоухая в волосах,

840                                Цветы не вянут там свитые,

И у рассудка золотые

Всегда Эроты на часах…

 

Строфа II      Тебя ж те чистые волны,

И город, и друг,

Скажи мне, принять

Решатся ли, если

850                    Детей ты погубишь?

Представь себе только

Весь этот ужас…

Раны на детях!..

Видишь, твои

Я обняла

В мольбе колена…

О, пощади,

Не убивай,

Медея, милых.

 

Антистрофа II         Откуда же дерзость рука

И сердце возьмут,

Скажи мне, скажи,

Зарезать малюток?

860                                Лучи, упадая

Из глаз на дрожащих,

Выжгут ли слез

Детскую долю?

Нет, никогда

Руку в крови

Детей молящих

Ты не дерзнешь

Свою смочить

В гневе безбожном.

144

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

 

Входит Ясон.

 

Ясон

 

Я приглашен… и хоть враждебно ты

Настроена, но выслушать хотел бы

Желания, о женщина, твои.

 

Медея

 

Прощения за то, что здесь ты слышал,

870        Я у тебя прошу, Ясон, — любовь

Жила меж нас так долго, что горячность

Мою поймешь ты, верно. Я же, царь,

Додумалась до горького упрека

Самой себе. Безбожница, чего ж

Беснуюсь я, и в самом деле злобой

На дружбу отвечая, на властей

И мужа поднимаясь? Если даже

Женился муж на дочери царя

И для детей моих готовит братьев,

Так я должна же помнить, что для нас

Он это делает… Неужто гнев

Так дорог сердцу? Что с тобой, Медея?

Да разве все не к лучшему? Иль нет

880        Детей у нас, а есть отчизна, город?

Иль все мы не изгнанники, друзей

Лишенные? Все это обсудивши,

Я поняла, что было не умно

Сердиться и напрасно. Я тебя

Хвалю теперь… И точно, долг и скромность

Тобою управляли, о Ясон,

Когда ты брак задумал новый; жалко,

Самой тогда на ум мне не пришло

Войти в твой план советом… и невесте

Прислуживать твоей, гордясь таким

Родством… увы! Но что же делать? Все мы

890        Такие женщины — будь не в обиду вам.

145

Но ты, Ясон, не станешь слабым женам

Подобиться, не будешь отвечать

Ребячеством на женскую наивность…

Я рассуждала плохо, но мои

Решения переменились. Гей!

(Вызывает из дому детей.)

О дети милые! Вы обнимите крепче

Отца и вслед за мною повторяйте

С приветом и любовью, что беречь

На друга зла не будем… Восстановлен

Мир, гнев забыт. Держитесь, дети, так,

Вот вам моя рука… О, горе, горе!

900        Над вами туча, дети… а за ней?

И долго ли вам жить еще, а мне

Глядеть на ваши руки, что во мне

Защиты ищут… Жалкая душа!

Ты, кажется, готова плакать, дрожью

Объята ты. Да, так давно с отцом

Была я в ссоре вашим, и теперь,

Когда мы помирились, слез горячих

На нежные ланиты реки льются.

 

Корифей

 

Да, свежая и у меня бежит

Вниз по лицу слеза. Довольно бедствий!

 

Ясон

 

Мне нравятся, Медея, те слова,

Которые я слышу, — улетевших

Я не хочу и помнить. Гнев у жен

Всегда кипеть готов, когда мужьям

910        Приходится им изменять на ложе.

Да, хоть не сразу, все-таки пришла

Ты к доброму решению. И скромность

В Медее победила… Вам же, дети,

При помощи богов я доказать

Свои заботы долгие надеюсь…

Когда-нибудь меж первыми людьми

146

Увижу вас в Коринфе… через братьев,

Которые родятся. А пока

Растите, детки, — дальше ж дело бога,

Коль есть такой, что любит вас, и наше;

Даст бог, сюда вернетесь в цвете сил

920        И юности и недругам моим

Покажете, что расцвели не даром.

Ба… ты опять за слезы… Не глядишь…

И нежные от нас ланиты прячешь…

Иль я опять тебе не угодил?

 

Медея

925        О нет, я так... Раздумалась о детях

 

Ясон

 

929        Несчастная, иль думать значит плакать?

 

Медея

930      Ведь я носила их... И вот, когда

Ты им желал подольше жить, так грустно

Мне сделалось; то сбудется ль, Ясон?..

 

Ясон

926        Смелей, жена! Что сказано, устрою.

 

Медея

 

О, из твоей не выйду воли я.

Мы, жены, так и слабы и слезливы…

932        Ну, будет же об этом… а теперь,

Вот видишь ли… Царям земли угодно

Меня отсюда выслать, и для нас

Такой исход, пожалуй, не из худших…

Тебе и им помехою, Ясон,

Не буду я, но крайней мере, — тяжко

Быть в вечном подозренье. Парус свой

147

Сегодня ж поднимаю. Но Креонта

940        Ты упроси, чтоб дал хоть сыновьям

Он вырасти у их отца, в Коринфе.

 

Ясон

 

Что ж? Попросить, пожалуй, я не прочь.

 

Медея

 

Жене вели просить, чтобы малюток

Не удалял отец ее твоих.

 

Ясон

Да, да, его мы убедим, конечно…

 

Медея

 

Коль женщина она, одна из нас…

И я приду на помощь вам — подарки

Твоей жене пошлю через детей,

Я знаю: нет прекрасней в целом мире…

950        Постой… сейчас… Рабыни, кто-нибудь,

Там пеплос тонкий есть и диадема.

Да, благо ей на долю не одно,

А мириады целые достались:

На ложе муж, такой, как ты, вельможа,

А с ним убор, что Гелий завещал,

Отец отца, в наследье поколеньям…

Берите вено это, дети, вы

Блаженнейшей царевне и невесте

Его снесете. О, завиден дар!

 

Ясон

 

Мотовка! Что нищишь себя? Иль мало

960        Там пеплосов в чертогах у царей

Иль золота? Прибереги на случай…

Коль сами мы в какой-нибудь цене,

Твои дары излишни, я уверен.

148

Медея

 

Не говори… Богов и тех дары,

Я слышала, склоняют. Сколько надо

Прекрасных слов, чтоб слиток золотой

Перетянуть… к счастливице невесте

И мой убор пойдет… Так молода —

И царствует… О, чтоб остались дети,

Что золото? Я отдала бы жизнь…

(К детям.)

Ну, дети, вы пойдете в дом богатый,

К жене отца и молодой моей

970        Царице, так смотрите ж, хорошенько

Ее вы умоляйте, чтобы, дар

Уважив мой, оставили с отцом вас…

А главное, глядите, чтоб убор

Она сама взяла… Ну, поскорее.

Ответа я нетерпеливо жду,

И доброго, конечно. С богом, дети!

 

Дети уходят в сопровождении дядьки.

 

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

 

Хор

 

Строфа I       О дети! Уж ночь вас одела.

Кровавой стопою отмщенья

Ужасное близится дело:

Повязка в руках заблестела.

980                    Минута — Аидом обвит,

И узел волос заблестит…

 

Антистрофа I          Но ризы божественным чарам

И розам венца золотого

Невесту лелеять недаром:

149

Ей ложе Аида готово,

И муки снедающим жаром

Охватит несчастную сеть,

Гореть она будет, гореть…

 

Строфа II 990 Ты, о горький жених, о царский избранник,

Разве не видишь,

Что нож над детьми заносят,

Что факел поднес ты к самым

Ризам невесты?

О, как далек ты сердцем,

Муж, от судьбы решенной!

 

Антистрофа II         Вместе плачу с тобою, вместе, Медея,

Детоубийца,

О горькая мать Леонидов!

Ты брачного ради ложа

Крови их хочешь

1000                              За то, что муж безбожно

Взял невесту другую.

 

ЭПИСОДИЙ ПЯТЫЙ

 

Возвращается дядька, с ним дети.

 

Дядька

 

О госпожа! Детей не изгоняют.

Дары от них царевна приняла

С улыбкой и обеими руками,

С малютками отныне мир. Но, ба!

Что вижу? Это счастие Медею

Расстроило…

 

Медея

 

Ай-ай-ай-ай-ай-ай…

150

Дядька

 

К моим вестям слова те не подходят.

 

Медея

 

Ай-ай-ай-ай…

 

Дядька

 

Я возвестил беду,

1010       Считая весть отрадною, должно быть…

 

Медея

 

Ты передал, что знал, ты ни при чем…

 

Дядька

 

Но в землю ты глядишь и слезы точишь?

 

Медея

 

Так быть должно, старик, — нам это бог

И умысел Медеи злой устроил…

 

Дядька

 

Не падай духом, госпожа, авось

Через детей и ты сюда вернешься.

 

Медея

 

Других верну я, горькая, сперва.

 

Дядька

 

Одна ли ты с детьми в разлуке будешь?

Для смертного тяжелой муки нет.

151

Медея

 

1020       Да, это так… Но в дом войди и детям,

Что нужно на сегодня, приготовь.

 

Дядька уходит.

 

О дети, дети! Есть у вас и город

Теперь и дом, — там поселитесь вы

Без матери несчастной… навсегда…

А я уйду в изгнание, в другую

Страну и счастья вашего ни видеть,

Ни разделять не буду, ваших жен

И свадеб ваших не увижу, вам

Не уберу и ложа, даже факел

Не матери рука поднимет. О,

О горькая, о гордая Медея!

Зачем же вас кормила я, душой

1030       За вас болела, телом изнывала

И столько мук подъяла, чтобы вам

Отдать сиянье солнца?.. Я надеждой

Жила, что вы на старости меня

Поддержите, а мертвую своими

Оденете руками. И погибла

Та сладкая мечта. Чужая вам,

Я буду дни влачить. И никогда уж,

Сменивши жизнь иною, вам меня,

Которая носила вас, не видеть…

Глазами этими. Увы, увы, зачем

1040       Вы на меня глядите и смеетесь

Последним вашим смехом?.. Ай-ай-ай…

Что ж это я задумала? Упало

И сердце у меня, когда их лиц

Я светлую улыбку вижу, жены.

Я не смогу, о нет… Ты сгибни, гнет

Ужасного решенья!.. Я с собою

Возьму детей… Безумно покупать

Ясоновы страдания своими

И по двойной цене… О, никогда…

Тот план забыт… Забыт… Конечно… Только

Что ж я себе готовлю? А враги?

152

1050        Смеяться им я волю дам, и руки

Их выпустят… без казни?.. Не найду

Решимости? О, стыд, о, униженье!

Бояться слов, рожденных слабым сердцем…

Ступайте в дом, вы, дети, и кому

Присутствовать при этой жертве совесть

Его не позволяет, может тоже

Уйти… Моя рука уже не дрогнет…

Ты, сердце, это сделаешь?.. О нет,

Оставь детей, несчастная, в изгнанье

Они усладой будут. Так клянусь же

Аидом я и всей поддонной силой,

1060       Что не видать врагам моих детей,

Покинутых Медеей на глумленье.

Все сделано… Возврата больше нет…

На голове царевны диадема,

И в пеплосе отравленном моем

Она теперь, я знаю, умирает…

Мне ж новый путь открылся… Новый… Да…

Но только прежде… Дети, дайте руки,

1070       Я их к губам прижать хочу… Рука

Любимая, вы, волосы, вы, губы,

И ты, лицо, какое у царей

Бывает только… Вы найдете счастье

Не здесь, увы! Украдено отцом

Оно у нас… О, сладкие объятья,

Щека такая нежная, и уст

Отрадное дыханье… Уходите,

Скорее уходите… Силы нет

Глядеть на вас. Раздавлена я мукой…

На что дерзаю, вижу… Только гнев

Сильней меня, и нет для рода смертных

1080       Свирепей и усердней палача…

(Уходит в дом.)

 

Корифей

 

Люблю я тонкие сети

Науки, люблю я выше

Умом воспарять, чем женам

153

Обычай людей дозволяет…

Есть муза, которой мудрость

И наша отрадна; жены

Не все ее видят улыбку —

Меж тысяч одну найдешь ты, —

Но ум для науки женский

Нельзя же назвать закрытым.

Я думала долго, и тот,

1090       По-моему, смертный счастлив,

Который, до жен не касаясь,

Детей не рождал; такие

Не знают люди, затем что

Им жизнь не сказала, сладки ль

Дети отцам, иль только

С ними одно мученье…

Незнанье ж от них удаляет

Много страданий; а те,

Которым сладкое это

Украсило дом растенье,

1100       Заботой крушатся всечасно,

Как выходить нежных, откуда

Взять для них средства к жизни,

Да и кого они ро́стят,

Достойных людей иль негодных,

Разве отцы знают?

Но из несчастий горше

Нет одного и ужасней.

Пусть денег отец накопит,

Пусть дети цветут красою,

И доблесть сердца им сковала,

Но если налетом вырвет

Из дома их демон смерти

1110       И бросит в юдоль Аида,

Чем выкупить можно эту

Тяжелую рану и есть ли

Больнее печаль этой платы

За сладкое право рожденья?..

154

ЭПИСОДИЙ ШЕСТОЙ

 

Выходит Медея.

 

Медея

 

Я заждалась, подруги, чтоб судьба

Свое сказала слово — в нетерпенье

Известие зову я… Вот как раз

Из спутников Ясоновых один;

1120       Как дышит трудно, он — с недоброй вестью.

 

Входит вестник.

 

Вестник

 

Беги, беги, Медея; ни ладьей

Пренебрегать не надо, ни повозкой;

Не по морю, так посуху беги…

 

Медея

 

А почему же я должна бежать?

 

Вестник

 

Царевна только что скончалась, следом

И царь-отец — от яда твоего.

 

Медея

 

Счастливое известие… Считайся

Между друзей Медеи с этих пор.

 

Вестник

 

Что говоришь? Здорова ты иль бредишь?

1130       Царев очаг погас, а у тебя

Смех на устах и хоть бы капля страха.

 

Медея

 

Нашелся бы на это и ответ…

Но не спеши, приятель, по порядку

Нам опиши их смерть, и чем она

Ужаснее была, тем сердцу слаще.

155

Вестник

 

Когда твоих детей, Медея, складень

Двустворчатый и их отец прошли

К царевне в спальню, радость пробежала

По всем сердцам — страдали за тебя

Мы, верные рабы… А тут рассказы

1140       Пошли, что ссора кончилась у вас.

Кто у детей целует руки, кто

Их волосы целует золотые;

На радостях я до покоев женских

Тогда проник, любуясь на детей.

Там госпожа, которой мы дивиться

Вместо тебя должны теперь, детей

Твоих сперва, должно быть, не видала;

Она Ясону только улыбнулась,

Но тотчас же фатой себе глаза

И нежные ланиты закрывает;

Приход детей смутил ее, а муж

1150       Ей говорит: «О, ты не будешь злою

С моими близкими, покинь свой гнев

И посмотри на них; одни и те же

У нас друзья, не правда ли? Дары

Приняв от них, ты у отца попросишь

Освободить их от изгнанья; я

Того хочу». Царевна же, увидев

В руках детей убор, без дальних слов

Все обещала мужу. А едва

Ясон детей увел, она расшитый

Набросила уж пеплос и, волну

1160       Волос златой прижавши диадемой,

Пред зеркалом блестящим начала

Их оправлять, и тени красоты

Сияющей царевна улыбалась,

И, с кресла встав, потом она прошлась

По комнате, и, белыми ногами

Ступая так кокетливо, своим

Убором восхищалась, и не раз,

На цыпочки привстав, до самых пяток

Глазам она давала добежать.

156

Но зрелище внезапно изменилось

В ужасную картину. И с ее

Ланит сбежала краска, видим… После

Царевна зашаталась, задрожали

У ней колени, и едва-едва…

1170       Чтоб не упасть, могла дойти до кресла…

Тут старая рабыня, Пана ль гнев

Попритчился ей иль иного бога,

Ну голосить… Но… ужас… вот меж губ

Царевниных комок явился пены,

Зрачки из глаз исчезли, а в лице

Не стало ни кровинки, — тут старуха

И причитать забыла, тут она

Со стоном зарыдала. Вмиг рабыни

Одна к отцу, другая к мужу с вестью

О бедствии, — и тотчас весь чертог

1180       И топотом наполнился и криком…

И сколько на бегах возьмет атлет,

Чтоб, обогнув мету, вернуться к месту,

Когда прошло минут, то изваянье,

Слепое и немое, ожило:

Она со стоном возвратилась к жизни

Болезненным. И два недуга враз

На жалкую невесту ополчились:

Венец на волосах ее златой

Был пламенем охвачен жадным, риза ж,

Твоих детей подарок, тело ей

Терзала белое, несчастной… Вижу: с места

Вдруг сорвалась и — ужас! Вся в огне,

1190       И силится стряхнуть она движеньем

С волос венец, а он как бы прирос;

И только пуще пламя от попыток

Ее растет и блещет. Наконец,

Осилена, она упала, мукой…

Отец и тот ее бы не узнал:

Ни места глаз, ни дивных очертаний

Не различить уж было, только кровь

С волос ее катилась и кипела,

1200       Мешаясь с пламенем, а мясо от костей,

157

Напоено отравою незримой,

Сквозь кожу выступало — по коре

Еловой так сочатся слезы. Ужас

Нас охватил, и не дерзали мы

До мертвой прикоснуться. Мы угрозе

Судьбы внимали молча. Ничего

Не знал отец, когда входил, и сразу

Увидел труп. Рыдая, он упал

На мертвую, и обнял, и целует

Свое дитя и говорит: «О дочь

Несчастная! Кто из богов позорной

Твоей желал кончины и зачем

Осиротил он старую могилу,

Взяв у отца цветок его? С тобой

1210       Пусть вместе бы убит я был». Он кончил

И хочет встать, но тело, точно плющ,

Которым лавр опутан, прирастает

К нетронутой одежде, — и борьба

Тут началась ужасная: он хочет

Подняться на колени, а мертвец

Его к себе влечет. Усилья ж только

У старца клочья мяса отдирают…

Попытки все слабее, гаснет царь

И испускает дух, не властен больше

Сопротивляться муке. Так они

1220       Там и лежат — старик и дочь, — бездушны

И вместе, — слез желанная юдоль.

А о тебе что я скажу? Сама

Познаешь ты весь ужас дерзновенья…

Да, наша жизнь лишь тень: не в первый раз

Я в этом убеждаюсь. Не боюсь

Добавить я еще, что, кто считает

Иль мудрецом себя, или глубоко

Проникшим тайну жизни, заслужил

Название безумца. Счастлив смертный

Не может быть. Когда к нему плывет

1230       Богатство — он удачник, но и только…

(Уходит.)

158

Корифей

 

Да, много зол, заслуженных, увы!

Бог наложил сегодня на Ясона…

Ты ж, бедная Креонта дочь, тебя

Жалеем мы: тебе Ясонов брак

Аидовы ворота отверзает…

 

Медея

 

Так… решено, подруги… Я сейчас

Прикончу их и уберусь отсюда,

Иначе сделает другая и моей

1240       Враждебнее рука, но то же; жребий

Им умереть теперь. Пускай же мать

Сама его и выполнит. Ты, сердце,

Вооружись! Зачем мы медлим? Трус

Пред ужасом один лишь неизбежным

Еще стоит в раздумье. Ты, рука

Злосчастная, за нож берись… Медея,

Вот тот барьер, откуда ты начнешь

Печальный бег сейчас. О, не давай

Себя сломить воспоминаньям, мукой

И негой полным; на сегодня ты

Не мать им, нет, но завтра сердце плачем

Насытишь ты. Ты убиваешь их

1250       И любишь. О, как я несчастна, жены!

(Быстро уходит.)

 

СТАСИМ ПЯТЫЙ

 

Хор

 

Строфа I       Ио́! Земля, ты светлый луч,

От Гелия идущий, о, глядите,

Глядите на злодейку,

Пока рука ее не пролила

Крови детей…О Солнце, не давай,

159

Чтоб на землю кровь бога

Текла из-под руки,

Подвластной смерти;

Ты, Зевса свет, гони

Эринию из этого чертога,

Которой мысли

Наполнил демон мести

1260       Кровавыми парами.

 

Антистрофа I          Напрасно ты из-за детей

Страдала и напрасно их рождала.

Те синие утесы,

Как сторожей суровых миновав,

Медея, мать

Несчастная, с душой,

Давимой гневом тяжким,

Зачем влачишься ты

К убийству снова,

Едва одно свершив?

Безумная! О, горе смертным,

Покрытым кровью.

К богам она взывает,

1270                              И боги щедро платят…

 

Хор

 

Строфа II      Голоса детей… Послушай,

О преступная! О, злой

И жены ужасный жребий!

 

Один детский голос.

 

Ай-ай… о, как от матери спасусь?

 

Другой

 

Не знаю, милый… Гибнем… Мы погибли…

160

Хор

 

Поспешим на помощь, сестры;

В дом иду я.

 

Детские голоса

 

Скорее, ради бога, — нас убьют…

Железные сейчас сожмут нас сети.

 

Хор

 

Ты из камня иль железа,

1280       Что свое, жена, рожденье,

Плод любимый убиваешь?

 

Антистрофа II         Мне одну хранила память,

Что детей любила, мать,

И сама же их убила…

Ино́ в безумии божественном, когда

Ее скитаться осудила Гера.

Волны моря смыли только

Пятна крови,

Она ж, с утеса в море соступив,

Двух сыновей теперь могилу делит.

Ужас, ужас ты предельный!

1290                              Сколько зерен злодеянья

В ложе мук таится женских…

 

ЭКСОД

 

Входит Ясон.

 

Ясон

 

Вы, жены, здесь уже давно, не так ли?

Злодейка где ж? В чертоге заперлась?

Или в бегах Медея? Только ад,

Иль неба высь, да крылья птицы разве

Ее спасти могли бы. За тиранов

Она иначе роду их ответит.

Иль, может быть, убив царя земли,

1161

1300       Она себя считает безопасной,

Коли ушла отсюда?.. Но о ней

Я думаю не столько, как о детях:

Ее казнить всегда найдутся руки.

Детей бы лишь спасти, и как бы им

Креонтова родня за материнский

Не мстила грех — вот я чего боюсь.

 

Корифей

 

О, ты, Ясон, еще не знаешь бедствий

Последнего предела; не звучат

Они еще в твоих словах, несчастный.

 

Ясон

 

Так где же он? Иль очередь за мной?

 

Корифей

 

Детей твоих, детей их мать убила.

 

Ясон

 

1310       Что говоришь? О, смерть, о, злая смерть!

 

Корифей

 

Их больше нет, их больше нет на свете.

 

Ясон

 

Убила где ж, при вас или в дому?

 

Корифей

 

Вели открыть ворота — сам увидишь.

162

Ясон

 

Гей! Вы! Долой запоры, с косяков

Срывайте двери — два несчастья видеть

Хочу я, двух убитых и злодейку.

 

Появляется колесница, запряженная драконами. В ней Медея с телами детей.

 

Медея

 

Не надо дверь ломать, чтобы найти

Убитых и виновницу убийства —

Меня. Не трать же сил и, если я

Тебе нужна, — скажи, чего ты хочешь.

1320       А в руки я тебе не дамся, нет:

От вражьих рук защитой — колесница,

Что Гелий мне послал, отец отца1[32].

 

Ясон

 

О, язва! Нет, богам, и мне, и всем,

Всем людям нет Медеи ненавистней,

Которая рожденью своему

Дыханье перервать ножом дерзнула

И умереть бездетным мне велит…

И ты еще на солнце и на землю

Решаешься глядеть, глаза свои

Насытивши безбожным дерзновеньем.

О, сгибни ж ты. Прозрел я наконец.

Один слепой мог брать тебя в Элладу

1330       И в свой чертог от варваров… Увы!

Ты предала отца и землю ту,

Которая тебя взрастила, язва!..

Ты демон тот была, которым боги

В меня ударили… Чтобы попасть

На наш корабль украшенный, ты брата

Зарезала у алтаря. То был

163

Твой первый шаг. Ты стала мне женой

И принесла детей, и ты же их,

По злобе на соперницу, убила.

Во всей Элладе нет подобных жен,

1340       А между тем я отдал предпочтенье

Тебе пред всеми женами[33], и вот

Несчастлив я и разорен… Ты львица,

А не жена, и если сердце есть

У Скиллы, так она тебя добрее.

Но что тебе укоры? Мириады

Их будь меж уст, для дерзости твоей

Они — ничто. Сгинь с глаз моих, убийца

Детей бесстыжая! Оставь меня стонать.

Женой не насладился и детей,

Рожденных мной, взлелеянных, увы,

1350       Не обниму живыми! Все погибло.

 

Медея

 

Я многое сказала бы тебе

В ответ на это. Но Кронид-отец

Все знает, что я вынесла и что

Я сделала. Тебе же не придется,

Нам опозорив ложе, услаждать

Себе, Ясон, существованье, чтобы

Смеялись над Медеей. Ни твоя

Царевна, ни отец, ее вручавший,

Изгнать меня, как видишь, не могли.

Ты можешь звать меня как хочешь: львицей

Иль Скиллою Тирренской; твоего

1360       Коснулась сердца я, и знаю — больно…

 

Ясон

 

И своего. Тем самым — двух сердец.

 

Медея

 

Легка мне боль, коль ею смех твой прерван.

164

Ясон

 

О дети, вы злодейкой рождены.

 

Медея

 

И вас сгубил недуг отцовский, дети!

 

Ясон

 

Моя рука не убивала их.

 

Медея

 

Но грех убил и новый брак, невинных.

 

Ясон

 

Из ревности малюток заколоть…

 

Медея

 

Ты думаешь, — для женщин это мало?

 

Ясон

 

Не женщина, змея ты, хуже змей…

 

Медея

 

1370       И все ж их нет, — и оттого ты страждешь.

 

Ясон

 

Нет, есть они, и матери грозят…

 

Медея

 

Виновника несчастий знают боги…

 

Ясон

 

И колдовство проклятое твое.

165

Медея

 

Ты можешь ненавидеть. Только молча…

 

Ясон

 

Не слушая. Иль долго разойтись?..

 

Медея

 

О, я давно горю желаньем этим…

 

Ясон

 

Дай мне детей, оплакав, схоронить…

 

Медея

 

О нет! Моя рука их похоронит.

В священную я рощу унесу

Малюток, Геры Высей, и никто

1380       Там вражеской десницей их могилы

Не осквернит… В Сизифовой же мы

Земле обряд и праздник установим,

Чтоб искупить невинную их кровь…

Я ухожу в пределы Эрехтея…

И с сыном Пандиона разделю,

С Эгеем, кров его. Тебе ж осталось

Злодейскую запечатлеть свою

Такой же смертью жизнь, а брака видел

Ты горького исход уже, Ясон…

 

Ясон

 

О, пусть

За детские жизни казни́т

1390       Тебя Эриния кровавая и Правда!

 

Медея

 

Кто слышит тебя из богов,

Ты, клятвопреступник, — кто слышит?

 

Ясон

 

Увы! Увы! Детоубийца!

166

Медея

 

В чертог воротись. Хоронить

Ступай молодую жену.

 

Ясон

 

О дети, о двое детей,

От вас ухожу я.

 

Медея

 

Не плачь еще: рано —

Ты старость оплачешь.

 

Ясон

 

Любимые дети!

 

Медея

 

Для матери, не для тебя.

 

Ясон

 

Убийце… нет!

 

Медея

 

Да, и тебе на горе…

 

Ясон

 

О, как горю я

К устам прижаться,

1400       К устам их детским.

 

Медея

 

Ты оттолкнул их…

Теперь и ласки

И поцелуи…

167

Ясон

 

О, ради богов… О, дай мне

Их нежное тело

Обнять… только тронуть.

 

Медея

 

Ты просишь напрасно.

 

Колесница с Медеей исчезает.

 

Ясон

 

Зевс, о, ты слышишь ли,

Как эта львица,

Грязная эта убийца,

Что она с нами

Делает; видишь ли?

1410       Свидетелем будь нам,

Что, сколько я мог

И слез у меня

Сколько хватало,

Я умолял ее[34].

Она ж, убив их,

Нас оттолкнула;

Рукой не дала мне

До них коснуться,

Похоронить их…

О, для того ль,

Дети, рождал вас

Я, чтоб оставить

Мертвых убийце?

 

Хор

(покидая орхестру вслед за Ясоном)

 

На Олимпе готовит нам многое Зевс;

Против чаянья, многое боги дают:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути;

Таково пережитое нами.

 

ГЕРАКЛИДЫ

 

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

Иолай.

Копрей.

Хор марафонских поселян.

Демофонт.

Макария.

Слуга.

Акмена.

Вестник.

Еврисфей.

 

Действие происходит в Марафоне, у храма Зевса. На ступенях алтаря — Гераклиды с молитвенными ветвями в руках.

 

ПРОЛОГ

 

Иолай

 

Додумался давно я до сознанья,

Что праведный для ближнего рожден.

Напротив, кто корыстию охвачен —

Нет от такого городу поддержки;

С ним тяжело и ведаться: себя

Лишь бережет он. Не со слов чужих

Сужу об этом. Как покойно б мог я

Жить в Аргосе! Но нет: любовь, и честь,

И память о родстве хранил я свято —

И вот, покуда с нами жил Геракл,

Его труды делил я, как никто;

10         Теперь он в горних — я же охраняю

171

Крылом его детей, пожалуй, сам

Нуждался в охране. Казни нашей,

Едва отец их умер, Еврисфей

Потребовал, но безуспешно: жизни —

Изгнание спасло нам. С той поры

Мы города меняем, бесприютны…

И Еврисфей придумал муки нам

Украсить униженьем. Где бы угол

Мы ни нашли, — уже послы его

20            Нас требуют, нас гонят; то аргосской

Грозят они хозяину враждой,

То дружбою его великой манят,

Ссылался на то, что Еврисфей —

Могучий царь. Хозяин видит старца

Бессильного, детей-сирот — и нас

Властителю в угоду изгоняет.

Скитания делю и я с детьми,

Я муку их делю, блюдя им верность.

Не ждать же мне, что скажет кто-нибудь:

«И видно, что Геракла нет: роднею

Приходится сиротам Иолай, —

30         А помощи небось им не окажет…»

Отвергнуты Элладой целой, здесь,

У алтарей сидим мы марафонских,

Богов моля о помощи. Страну

Тесеевы два сына получили,

Как долю из наследья Пандиона.

В них кровь одна с Геракловым потомством;

И вот зачем к Афин пределу славных

Мы подошли, под Марафона сень.

Нас двое воевод, и оба старых:

40         Я опекаю сыновей Геракла,

А дочерей — их бабка бережет

Под кровом храма этого, Алкмена.

Нельзя девиц пускать в толпу, сажать

Боимся их у алтаря мы даже.

Из сыновей же старший, Гилл, и те,

Что́ возрастом ему поближе, вышли

На поиски угла, куда склонить

Нам голову, коль силой и отсюда

172

Нас удалят… О дети, дети, живо!..

Сюда, ко мне, держитесь за меня…

Глашатай Еврисфея! Царь микенский

50         По всей земле гоняет нас!.. Чума!

Ты сгинешь ли, и царь, тебя пославший,

С тобою! Ненавистный, сколько раз

Твои уста и славному отцу,

И им уже страданье возвещали!

 

Появляется Копрей.

 

Копрей

 

Ты думаешь, конечно, что нашел

Убежище надежное и город

Союзников… но ты ошибся! Кто

Не предпочтет тебе, старик и дряхлый,

Такого друга, как аргосский царь!

Все хлопоты напрасны. В путь скорей!

60         Заждался град каменьев[35] Полая!

 

Иолай

 

Ну, нет! Алтарь — защита нам; земля

Свободная под нашими ногами!..

 

Копрей

 

К насилию ты приглашаешь нас?

 

Иолай

 

Нет, ни меня, ни этих ты не тронешь!

 

Копрей

 

Увидишь сам, что ты плохой пророк…

 

Иолай

 

Пока я жив, ты не возьмешь нас силой!

173

Копрей

 

Прочь, говорю… Ты можешь не желать…

А все-таки отдашь их: Еврисфею

Принадлежат бежавшие рабы…

 

Иолай

 

Все жители исконные афинской

Земли, спасите нас! У алтаря

70         Кронидова на площади насильем

Пятнается повязка на руках

Просителей, поруган город древний,

Бессмертные унижены! Сюда!..

 

ПАРОД

 

На орхестру вступает хор марафонских поселян.

 

Корифей

 

Гей, гей! Что за крик окружает

Наш алтарь? И какую беду

Этот шум откроет?

 

Хор

 

Строфа         О, глядите… слабый старик…

На земле простертый… О, горький!..

 

Корифей

 

Кто оскорбил тебя, несчастный старец?

 

Иолай

 

Вот дерзостный, который силой нас

Со ступеней Кронида увлекает…

174

Корифей

 

80         Откуда ж ты в Четырехградье к нам,

О старик? Иль брега Евбеи

На ладьях покинул? За море

Переплыв, ты сюда явился?

 

Иолай

 

Не островом питаем, трачу дни;

Микены я сменил на землю вашу.

 

Корифей

 

А по имени как старика

Величает народ микенский?

 

Иолай

 

Соратник я Гераклов, Иолай,

И вам мое не безызвестно имя…

 

Корифей

 

Да, я имя слыхал. А птенцы

У тебя-то, старик, это чьи ж,

Из какого гнезда, на руках?

 

Иолай

 

Геракловы, о чужестранцы; вместе

Со мной они вас умолять пришли…

 

Хор

 

Антистрофа Но о чем? В беседу вступить

Ты с гражданством жаждешь афинским?

 

Иолай

 

Мы не хотим, чтобы насильем нас

От алтарей влачили этих в Аргос.

175

Копрей

 

Но для господ, которые нашли

100[36]     Вас здесь, — увы! — причины эти слабы!

 

Корифей

 

И все-таки молящего уважь!

Ты не должен рукою дерзкой

Ступеней алтарных касаться:

Не потерпит богиня Правда…[37]

 

Копрей

 

Так возврати царю его людей,

И воздержусь я тотчас от насилья.

 

Корифей

 

Но безбожно бы было гостей

Оттолкнуть молящие руки…

 

Копрей

 

Для города — держаться в стороне

От разных осложнений — нет решенья

110        Разумнее, мне кажетсяИтак,

Детей я уведу, а вы — потише!

 

Корифей

 

На это ты отважишься не раньше,

Чем объяснив властителю земли,

Зачем ты здесь; покуда ж чужеземцев

Не трогай, гость, свободный край почти!

 

Копрей

 

А кто ж царит над городом и краем?

 

Корифей

 

Сын честного Тесея, Демофонт.

176

Корифей

 

Да, с ним бы мне и надо было спорить —

Был на ветер весь с вами разговор.

 

Корифей

 

А вот и царь; с ним брата Акаманта

Я вижу; как поспешны их шаги!..

Пускай тебя послушают владыки…

 

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

 

Входит царь Демофонт в сопровождении Акаманта.

 

Демофонт

(к Корифею)

 

120        Ты упредил, старик, и молодых,

Спеша к огню Кронидову; какое ж

Событие собрало здесь толпу?

 

Корифей

 

Геракловы птенцы алтарь венчают

Мольбой своих ветвей, а возле них,

О государь, оруженосец верный

Покойного отца их, Иолай…

 

Демофонт

 

Но этот плач пронзительный с чего же?

 

Корифей

 

Вот этот муж хотел от очага

Их увести насильно: он и вызвал

Все крики, царь, он старика подшиб,

Старик упал… до слез мне был он жалок.

177

Демофонт

 

130        Но, по одеждам судя и тому,

Как он их носит, это эллин… Странно!

Он поступил, как варвар.

(Обращаясь к Копрею.)

За тобой

Я очередь оставил, и не медли:

Пожаловал откуда, объясни…

 

Копрей

 

Аргосец я — ты это знать желаешь?

А от кого я послан и зачем,

Я это сам тебе хочу поведать…

Микенский царь сюда нас, Еврисфей,

За ними вот направил; а для действий

И слов моих, о чужеземец, есть

Немало оснований, и законных:

Я в качестве аргосца увожу

140        Аргосцев же, которые решеньем

Моей земли на казнь осуждены

И не дают исполнить приговора.

Свои у нас законы, и дела

Мы, кажется, решать могли бы сами…

Бежавшие у очагов иных

Убежища искали уж, и то же,

Что слышишь ты теперь, по городам

Мне объяснять иным уж приходилось;

Желания не выразил никто

Своей беды прибавить к злоключеньям

Аргосских беглецов; но иль слепцом

150        Они тебя считают, или просто

С отчаянья на смелый шаг решились,

Не думая, удастся ль им иль нет.

Ведь странно же надеяться, что, разум

Не потеряв, решишься ты один

Перед лицом Эллады равнодушной

К их безрассудной доле снизойти…

178

Ты только взвесь, что́ выгодней тебе:

Впустить ли в землю их, иль нам дозволить

Их увести. От нас тебе награда —

Всего поддержка Аргоса, союз

С могучим Еврисфеем. А размякни

От жалоб ты и слов их, — и войну

Ты навязал себе на шею. Разве

160        Ты думаешь, что мы окончим спор,

Не подкрепив желаний звоном меди?

И что ж своим ты скажешь? Где поля,

Которых ты лишен? Каких мы граждан

В полон афинских увели? Какие

Союзники твоей защиты просят?

Похоронить придется столько тел

На поле брани павших — и за что же?

Да, граждане тебя благодарить

Не будут за причину столкновенья;

Старик, который в гроб глядит, ничто,

И ребятишки эти… и за ними

Ты хочешь в омут? Лучшее всегда

Надежда нам рисует; но, поверь мне,

170        И лучшему в надеждах не легко

Сравняться с настоящим. Эти дети,

Доросши до доспехов, не смогли б

Аргосцев одолеть, коли надеждой

На это окрылен ты; а покуда

Они растут, успеете вы все

Погибнуть… Нет! Послушайся… Не должен

Ты отдавать своих вещей, — позволь,

Чтоб мы лишь наше взяли, и Микены —

Твои. Не будь народу своему

Подобен, царь, предпочитая слабых,

Когда к тебе идет могучий друг!..[38]

 

Корифей

 

Не выслушав обоих, приговора

180        Произносить не должен ты, судья!

179

Иолай

 

Царь, в этом ведь страны твоей краса:

На слово словом здесь ответить равным

Позволят мне и не велят в молчанье —

Как в городах иных — оставить край.

У нас же с этим мужем общих уз

Уж нет. Ведь города постановленьем

Мы изгнаны, мы не микенцы боле —

Откуда же права его на нас?

Мы — чужестранцы для него. Иль тот,

Кто Аргосом был изгнан, сразу должен

190        Изгнанником для всей Эллады быть?

Не для Афин же, царь; аргосский страх

Вас не заставит сыновей Геракла

Изгнать; ведь не в Трахине мы, не в граде

Страны ахейской, из которой ты, —

Не правдой, нет, а Аргосом пугая, —

Изгнанья их добиться, точно, мог,

Хоть алтари молящих осеняли…

Коль ты и здесь того ж добьешься, нет

Афин свободных больше. Но я знаю

Их чувства, их природу: умереть

200        Афиняне скорей бы согласились;

Ведь благородный человек и жизни

Не выкупит позором… Но довольно

О городе: ведь в похвалах претит

Излишество — по опыту я знаю,

И частому, всю тяжесть похвалы,

Когда она чрезмерна. Лучше будет,

Коль разъясню тебе я, почему,

Как царь Афин, ты выручить их должен.

Питфей был сын Пелопа[39]; от него

Мать твоего отца Тесея, Эфра,

Произошла. Теперь мы проследим,

210        Откуда Гераклиды. Был Алкменой

От Зевса их рожден отец; она

Дочь дочери Пелопа; твой родитель

Троюродным отцу их братом был,

Царь Демофонт… Но и помимо уз,

180

Скажу тебе, что ты у Гераклидов

Еще в долгу. Ведь сам оруженосцем

Я у Геракла был, когда в поход

С Тесеем он собрался, чтобы пояс

Добыть — побед бесчисленных залог.

Геракл затем из глубины Аида

Бессветной вырвал твоего отца:

Так молвит вся Эллада. Заплати ж

220        Им милостью за это, царь: молящих

Врагам не выдай, не дозволь злодеям,

Наперекор богам твоим, из края

Их увести. Какой позор бы был

Афинскому царю, когда б скитальцы,

Молящие, его родные, — силой

От алтарей увлечены бы были…

О, погляди на них, хоть погляди,

Как жалок вид их, умоляю!.. Руки

Тебя с мольбой обвили; бороды

Касаясь, заклинаю Демофонта, —

Не отдавай в обиду сыновей

Геракловых, прими их, будь родным

230        И другом их, явись отцом, иль братом…

Иль господином даже; ведь и это

Для сирых лучше, чем аргосский меч.

 

Корифей

 

Как жалостна их участь, государь!

Я никогда не видел, чтоб судьбой

Был более унижен благородный!

Отцовское не охранило их

От незаслуженных страданий имя!

 

Демофонт

 

Мне указуют путь твой, Иолай,

Три довода, отвергнуть не давая

Твоих сирот. Превыше всех — Зевеса

Я чту алтарь, который осенил

Тебя с птенцами этими… Затем

181

Идет родство и их отца услуга,

240        Которую должны мы оплатить

Его семье… Но если что волнует

Меня, то это — высший довод: честь.

Ведь если я позволю, чтобы силой

От алтаря молящих отрывал

Какой-то иноземец, так прощай,

Афинская свобода! Всякий скажет,

Что из боязни Аргоса — мольбу

Изменой оскорбил я. Хуже петли

Сознание такое. Да, с тобой

Мы встретились при грустной обстановке,

Но все-таки не трепещи: насильем

Не будете уведены ни ты,

Ни эти дети…

(К Копрею.)

Ты ж отправься в Аргос

250        И Еврисфею это объяви;

Прибавь, что если в чем он обвиняет

Пришельцев — правды путь ему у нас

Открыт; но увести их ты не смеешь.

 

Копрей

 

А если прав я? Если б ты склонился?

 

Демофонт

 

Ты прав — молящих уводя насильно?

 

Копрей

 

Ну, мне и стыдно будет, не тебе ж…

 

Демофонт

 

Нет, мне, раз я насилье допускаю…

 

Копрей

 

Ты выстави их только за предел

Твоей земли, а там уж наше дело!

182

Демофонт

 

Перехитрить богов? Совет не умный!

 

Копрей

 

Ты наберешь в Афины негодяев!

 

Демофонт

 

260        Для всех людей защита — алтари.

 

Копрей

 

Не убедят слова твои микенцев!

 

Демофонт

 

Но у себя дела решаю я.

 

Копрей

 

Разумен будь — микенцев не гневи!

 

Демофонт

 

Пусть лучше вас гневлю я, но не бога.

 

Копрей

 

С Микенами войны вам не желаю.

 

Демофонт

 

Зачем войны? Но не отдам гостей…

 

Копрей

 

Я увожу своих — не помешаешь?..

183

Демофонт

 

Попробуешь, — но с Аргосом простись…

 

Копрей

 

А вот сейчас попробуем — посмотрим…

 

Демофонт

 

270        Смотри, придется плакать — и сейчас!

 

Корифей

 

Ради богов! Глашатая не бей!

 

Демофонт

 

А если долг глашатай нарушает?

 

Корифей

(к Копрею)

 

Уйди, уйди…

(К Демофонту.)

А ты посла не трогай!

 

Копрей

 

Я ухожу. Что сделаешь один?

Но я вернусь с аргосскою дружиной.

Доспехи ей Apec ковал, и ждут

Нас тысячи аргосцев, опираясь

На тяжкие щиты. Сам Еврисфей

Ведет их в бой. Царь выдвинул дружины

На грань земли мегарской, чтоб от нас

Скорей узнать исход посольства. Пусть

Услышит он про эту наглость, — будем

280        Мы памятны тебе, и сонму граждан,

И всей земле, и насажденьям вашим…

Зачем тогда и юношей растить

Нам тысячи в Микенах, коли даром

Сходило бы врагам глумленье их!..

184

Демофонт

 

Иди и сгинь, твой Аргос мне не страшен.

А этому не быть, чтоб опозорить

Себя я дал, дозволив вам гостей

Своих увесть. Не подчинен Аргосу

Мой город, нет: свободен он всегда.

 

Копрей уходит.

 

Корифей

 

Время не терпит… Пока

К нашим пределам враги

Не подступили… решить

Многое надо; могуч

290        Был у микенцев Арес —

Стал он теперь и свиреп…

Ведь у герольда в устах

Что ни огонь, то пожар…

Он ли в рассказе царям

Не разукрасит обид?..

Скажет: «Едва я ушел! Смертью грозили послу!..»

 

Иолай

 

Нет для детей отрадней дара, если

Они отцом и добрым рождены

И знатным, и от матери такой же.

Но если муж, желаньем покорен,

Берет жену безродную, — услада

Отцовская позором остается

Его семье. Удар судьбы — и тот

Скорее отразит благорожденный,

Чем тот, кто родом низок. Мы дошли

До крайней точки бедствия — и все же

Нашли себе друзей и братьев — их:

Они одни в Элладе многолюдной

Нас защитить решились и спасти.

Приблизьтесь, дети, протяните им

Вы руки правые — и вы, селяне,

185

Их приголубьте! Да, друзей, родные,

Открыл тяжелый опыт. Коль возврата

310        В удел отца дождетесь вы, и дом,

И честь его вернете, почитайте

Спасителей в царях земли афинской

Навеки и друзей. И вот завет

Мой, дети, вам: чтоб вражеским копьем

Вы никогда их землю не громили, —

Нет, меж союзных чтили самой близкой…

Венчайте уважением мужей,

Которые из-за бездомных нищих

Себе врагов бесчисленных добыть

И сильных не задумались в пеласгах,

Которые не выдали детей

Геракловых и не прогнали.

(К Демофонту.)

Я же,

Пока я жив, да и по смерти, друг,

320        Хвалой тебя перед далекой тенью

Тесея возвеличу, услаждая

Ее рассказом о тебе. Как друг,

Ты принял нас, пригрел детей Геракла,

И отчую в Элладе славу ты,

Афинский царь, сберег. Тебя родившим

Не уступил ты в доблести — таких

Немного ведь. Один на сотню разве

Достоинством отцу подобен сын.

 

Корифей

 

Не в первый раз стоять земле афинской

330        За правду и несчастных; без числа

Она подъяла бед в борьбе за друга…

Такое ж состязанье предстоит…

 

Демофонт

(к Иолаю)

 

Ты хорошо сказал, и я уверен,

Что так с детьми и будет: о моей

Они тогда услуге не забудут…

186

А я иду на совещанье граждан

Созвать и тем — дружиною отпор

Обильной приготовить; но сначала

Лазутчиков пошлю, чтобы врасплох

На город не напали, — ведь аргосцы

Все на подъем легки; да не забыть

340        Гадателей собрать, устроить жертву…

Ты ж во дворец отправься и возьми

С собой детей. Очаг не нужен Зевса

Моим гостям. Я ухожу, но вас

И без меня там примут. С богом, старец!

 

Иолай

 

Нет, очага позволь не покидать…

Молящие, от алтаря взывая

К отцу богов, испросят счастья вам!

Когда ж исход борьбы благополучным

Окажется — твои мы гости, царь!

Да, не слабей аргосских наши боги:

Им помогает Гера, что́ с отцом

350        Бессмертных ложе делит; нам — Афина,

И право ж, это счастье, что она:

Паллада без победы не уходит.

 

Демофонт и Акамант покидают сцену.

 

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

 

Хор

 

Строфа         Если кичлив ты, аргосец, —

Нам от того не больше,

О чужеземец, горя…

Грозной своею речью

Не ужаснешь ты сердца…

Так да не будет великим

Хорами славным Афинам,

360                    Как говорил ты… безумен

Ты и властитель аргосский!

187

Антистрофа В город пришел ты свободный,

Силой Микенам равный,

Чтоб увлекать насильем

От алтаря молящих;

Сам чужеземец, в чести

Ты отказал властелинам,

Правды путем пренебрег ты!

Может ли быть у разумных

370                    Слава деянью такому?

 

Эпод   Мир мое сердце любит…

Все же, злобный владыка,

Слушай! В городе нашем

Встретишь прием ты немилый.

Иль у тебя лишь копья?

Войско в доспехах медных

Есть и у нас… Хоть друг ты

Шуму и сече бранной,

Все же совет мой: смуту

В город, Харитам милый,

380        Лучше вводить побойся!

 

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

 

Возвращается Демофонт.

 

Иолай

 

Дитя мое, раздумье на лице

Написано твоем… Иль об аргосцах

Сообщено? Замедлился поход,

Иль здесь они? Иль новое услышал

Ты что-нибудь? Глашатая слова

Неложною угрозою звучали…

Царь Еврисфей, успехом окрылен,

Идет на город ваш, и это верно.

Но гордых дум не терпит царь богов…

188

Демофонт

 

Аргосцы здесь, старик, и с Еврисфеем,

390        Сам видел я царя… Ведь если кто

Быть воеводой истинным желает,

Не вестникам тот верит, а глазам.

Но все же он войска свои покуда

В равнину не спускает. Он засел

На вышине отвесной и, должно быть,

Высматривает путь, чтоб без отпора

Ему страну полками наводнить

И основаться в ней всего вернее.

В ответ и мы надежно снарядились:

Афиняне в доспехах, и стоят

400        Готовыми для жертвы козы. Всюду

Жрецы аргосцам молят лютой смерти,

А городу спасенья. Я велел

И вещунам собраться; сколько было

Таинственных оракулов и явных,

Сличили мы, подъявши пыль веков;

Немало в них открыли разноречий,

Но сходятся в одном гаданья все:

Деметриной в усладу дщери грозной,

Должны мы деву благородной крови

410        Заклать… Ты видишь: вам помочь я рад,

Но дочь отдать я не решусь, и странно б

Насилием мне было отбирать

Рожденную в Афинах от ее

Родителей; а кто ж такой безумец,

Чтобы зеницу глаз своих охотно

На истребленье дать? И так уже

Афиняне волнуются, и споры

Наш город раздирают: кто со мною

Согласен и считает справедливым

Молящего почтить, а для иных

Мечтатель я. А если крови девы

Потребовать осмелюсь я — мятеж

Немедля вспыхнет. Что мне делать, старец?

420        Не сыщешь ли ты средства и себя

С детьми, и нас спасти, от осуждений

189

Афинского царя освободив?

Ведь я не варвар-самодержец: власти

Моей постольку граждане покорны,

Поскольку сам покорен правде — царь.

 

Корифей

 

Помочь в нужде мы рады чужеземцам —

Да, видно, бог пути нам преградил.

 

Иолай

 

О дети! Мы теперь, как мореходы,

Едва спаслись от яростной волны,

До гавани рукой подать, и вдруг

430        Безумный шквал… и где опять тот берег?

Земля от нас уходит эта, дети,

А славили спасенье мы!.. Себя

На суше мы считали… Ты, надежда,

Нас радостно дразнила, — для чего ж,

Коль милости к несчастным не таила

Твоя мечта? Могу ли на царя

Я гневаться, что он не отбирает

Афинских дев у граждан для ножа?

Своей хвалы я не возьму обратно

У города. Я все же твой должник,

О царь, хоть мой удел и жалок… Только

Для вас-то что ж придумаю, птенцы?

Куда еще идти? И есть ли боги,

440        Которых бы мольбою не венчал

Я алтарей? И где огонь очажный,

Который бы детей не озарил

Беспомощных?.. Нас выдадут микенцу…

И я умру… Ну что ж! Я одного

При этом лишь боюсь — его глумлений…

Но вас до слез мне жалко, малыши,

И старую Алкмену тоже жалко…

Твой долгий век, о горькая, каким

Венчается концом!.. И я, несчастный,

Трудился для чего же? Для того ль,

190

Чтобы, врагу попав позорно в руки,

450        Из жизни так печально выбыть? Царь,

Ты спрашивал, что делать… помоги ж нам

Теперь в одном… ведь на спасенье есть

Еще надежда детям: Иолаем

Ты замени Геракловых птенцов!..

Избегнешь ты опасности, и дети

Останутся в живых. А старику

Что в жизни за отрада? Бог же с нею!

Ведь более всего желал бы он

Гераклова соратника унизить:

Не благороден он. Молись, разумный,

С разумным чтоб вражда тебя свела:

460        Тогда и честь изведаешь и правду.

 

Корифей

 

Ты прав, старик; сними же обвиненье

С земли афинской. Иначе падет

Укор на нас, хоть лживый, но позорный,

Что выдали Микенам мы гостей.

 

Демофонт

 

Слова твои при всем их благородстве

Нисколько не помогут нам. Сюда

Дружину царь не за тобой приводит…

И что ему прибавится, — умри

Действительно старик? Он хочет смерти

Гераклова потомства. Для врагов

Опасен благородный, вырастая,

Что юношей он станет и отца

Припомнит им он униженье. Это

470        И Еврисфей теперь предвидит, верно…

Нет, поищи другое что-нибудь…

А я ума не приложу, и страхом

Вещания мне сердце наполняют…

Из храма выходит Макария.

191

Макария

 

О, не считайте своевольем, мужи,

Что я ушла из храма — вас прошу

Об этом с первых слов. Я знаю, девам

Молчание, и скромность подобают,

И тишина жилища… Но твои

Я услыхала стоны, Иолай,

И хоть никто меня из Гераклидов

480        Не посылал, — какой-то голос тайный

Увлек меня. За братьев я болею,

Да и сама желаю я узнать,

Какой удар, в придачу к прежним, новый

Тебя поверг в уныние, старик?

 

Иолай

 

Тебя всегда, дитя мое, хвалой

Среди сестер и братьев отличал я!

Наш бог, о дочь, отраду нам сулил,

И снова неудача. Этот муж

Гадания здесь передал: не телку

И не быка Афинам бог велит

490        Для дочери Деметры, а девицу,

И благородной крови, заколоть.

И выхода нет более ни в чем

Ни городу, ни нам — иначе гибнем…

Вот наше горе, дочь моя; ни царь,

Ни гражданин афинский не заколют

Своих детей — он это объяснил.

А значит… хоть не вымолвил он ясно,

Но все же понял я: «Ищите, мол,

Себе иной страны, свои ж Афины

Не волен я погибели предать».

 

Макария

 

И это — все?.. Условье счастья — в этом?

 

Иолай

 

Да; более, дитя, задержки нет…

192

Макария

 

500        Тогда врагов и ратников микенских

Бояться не должны вы… Умереть

Готова я, старик! Сама я горло

Подставлю им, покуда мне никто

Не приказал еще жрецам отдаться…

И что сказать могли бы мы? За нас

Афиняне опасностей и муки

Подъемлют бремя тяжкое, а нам

Есть случай их спасти, и мы боимся

Пожертвовать собою… Не смешно ль?

Рожденные Гераклом — и в несчастье

Умеют только плакать да алтарь

С мольбою обнимать, как трусы! Разве

510        Прилично это благородным? Или

Для дочери Геракла лучше будет —

Из города, который взят копьем

(Не станется ж от слова!), руки вражьи

Добычею украсить и, позор

Вкусивши, в ту ж сойти юдоль Аида?

Иль нам уйти отсюда?.. Что ж, опять

Скитания да речь еще вдобавок,

Которой не слыхали мы: «Опять

Вы с ветками молящих… Что вам надо?

Ступайте, жизнелюбцы, вы свою

Уж доказали трусость… помогать

Вам не хотим мы больше…» Но надежды

520        На счастие, останься я одна

Живой из Гераклидов, тоже нет!

А многие в такой надежде друга

Предать не побоялись. Кто бы взял

В супруги сироту, одну на свете,

И захотел бы от меня детей?

Не лучше ль умереть, чем этот жребий,

Столь недостойный нас! Другой, пожалуй,

Он и пристал бы — не в такой рожденной

Красе, как я. Веди ж меня туда,

Где с жизнью я прощусь… венком украсьте…

Волос моих железо пусть коснется,

193

Коль так велит обычай. Но врагам

530        Победы не давайте!.. Душу волей

Вам отдаю, никто не приказал,

И знайте все, что жертвою за братьев

И самое себя я умираю…

Я клад прекрасный обрела, любовь

Презревши к жизни — славной смерти клад.

 

Корифей

 

О, что сказать мне? Гордой речи внял я

Из уст девичьих: умереть за братьев

Она горит. Кто мог бы благородней

Промолвить слово иль свершить деянье?

 

Иолай

 

Мое дитя, поистине другого

Ты не могла быть дочерью, и дух

540        Божественный Геракла вместе с кровью

В твое вселился тело!.. Я словам

Внимал твоим, гордяся, но судьбою

Твоею я смущен. И справедливей

Поступим мы, коль соберем сюда

Твоих сестер — и пусть решает жребий,

Кому идти на смерть за целый род;

Отдать тебя, судьбы не испытавши, —

То было бы неправдой[40], дочь моя!..

 

Макария

 

О нет, оставь, старик… Я не хочу

Быть жертвою по жребию: иль этим

Стяжала бы любовь я?.. Если ж душу

Вы примете мою и умереть

550        Дадите мне за них по вольной воле,

Без всякого насилья, — я готова…

194

Иолай

 

Еще прекрасней прежнего сказала

Ты слово, дева, — хоть и в том явила

Ты благородство полное. Дитя,

Отвагою отвагу превзошла ты

И добротою доброту. Просить

Тебя не смею я, — не смею также

И отговаривать… семью твою

Своею смертью ты спасешь, родная.

 

Макария

 

Благоразумен твой совет — от скверны

Уйдешь ты; смертью вольной я умру.

Но ты за мною следуй и дыханье

560        Мое последнее прими, покровом

Безжизненное тело осеняя.

Меча же не боюсь я, коль по праву

Геракла дщерью величаюсь я.

 

Иолай

 

Нет, не могу твоей я казни видеть…

 

Макария

 

Тогда проси, чтоб не в руках мужей,

По крайней мере, а в объятьях женских

Мне дали жизнь окончить, Иолай!..

 

Демофонт

 

О девушка несчастная, исполню

Твои слова я свято… стыд бы был

Твоей не скрасить смерти: так велит мне

И наш закон, и рвение твое.

570        Да, самую печальную из всех

Я видел долей женских. А теперь

Будь ласкова, скажи привет последний

И братьям молодым, и старику.

195

Макария

 

Прости, старик, прости! И передай

Свой ум и этим мальчикам, способный

На все дела… умней тебя зачем

Им вырастать? И попытайся жизнь им

Спасти… да, впрочем, ты и так усерден:

Мы все равно что рождены тобой;

Мы на твоих руках росли. И я,

580        Цветущая невеста, не колеблюсь

За Гераклидов умереть. А вы,

Вы, что ко мне теснитесь, дети, братья,

Да будет счастье с вами: все дары,

Которые в моей таятся жертве,

На долю вам пусть выпадут! Старик

Вот этот и Алкмена там, во храме, —

Любите их… Афинян чтите, дети…

А если вам бессмертные предел

Положат испытаньям и отчизну

Когда-нибудь вернут, — не забывайте,

Как должно вам спасительницу вашу

Могилою почтить. А должно — всех

590        Прекраснее. Сестрою малодушной

Я не была у вас — за дом родной

Я умерла. Да будет же могила

Заменой мне детей не принесенных,

Девичества закланного навек…

Коль под землею что-нибудь от нас

Земное остается… Только лучше,

Чтоб не осталось ничего… Куда ж

Деваться нам с печалями, коль мертвым

Их не дано забыть? А говорят,

Что умереть и значит — исцелиться!..

 

Иолай

 

О, нет тебя великодушней, нет…

И знай, пока ты дышишь и потом

Священнее тебя для нас не будет…

Прости… прости! Боюсь я оскорбить

196

600        Печальными словами ту богиню,

Которой ты начатки отдала.

 

Макария и Демофонт уходят.

 

О дети! Ухожу я… горе ломит

Состав костей моих… Я упаду…

Возьмите, посадите на ступени

Алтарные бессильного; ему

Вы голову покройте, дети. Тяжким

Мне давит сердце бременем ее

Погибель. Правда, если бы то слово

Вещания презрели мы — нам всем

Пришлось бы умереть, и чаша горя

Полней бы стала, — но полна и эта.

 

СТАСИМ ВТОРОЙ

 

Хор

 

Строфа         Нет без божественной воли блаженного мужа,

Нет и несчастных…

610        Только не вечно вздымают и боги

Тех же людей; судьба нас качает

Вверх одного, книзу другого…

В бездну она низвергает счастливца,

Нищего в выси блаженства возносит.

Жребия ты не минуешь, а он над искусством смеется.

Труд и борьба — только лишние муки…

Антистрофа Встань, Иолай: покоримся божественной воле,

620                    Не отдавайся

Этим порывам отчаянья, старец;

Та, что́ умрет за братьев и город,

Славы свою долю приемлет.

Девичье имя в устах не угаснет.

Доблести путь пролагает страданье,

Дева ж достойной отца и достойною рода явилась…

Славить хочу я славные смерти!..

197

ЭПИСОДИЙ ТРЕТИЙ

 

Входит слуга Гилла.

 

Слуга

 

630        О дети, радуйтесь… Где ж Иолай?

И мать отца куда же удалилась?

 

Иолай

 

Я здесь, коль это точно прежний я.

 

Слуга

 

Но ты лежишь, лицо твое в печали!..

 

Иолай

 

Заботою измучен о своих…

 

Слуга

 

Встань, Иолай, и подними лицо!

 

Иолай

 

Старик я, и бессилен я, увы!

 

Слуга

 

Но я принес тебе большую радость!

 

Иолай

 

Но кто же ты и где встречались мы?

 

Слуга

 

Из Гилловых людей я; не узнал ты?

198

Иолай

 

640        Ты выручить из горя нас идешь?

 

Слуга

 

Да, и теперь идут дела удачней.

 

Иолай

 

О славного Геракла мать, Алкмена!

Приди, услышь счастливейшую весть!

Ведь уж давно ты в муках материнских

Свое крушила сердце об ушедших,

Сужден ли им возврат… Сюда, Алкмена!

 

Алкмена

(выходит из храма)

 

Призывы дом наполнили… Скажи,

О Иолай, ужель опять микенский

Тебя теснит глашатай? Мало сил

Оставила нам старость, чужеземец,

650        Но увести детей тебе не дам,

Пока еще я матерью Геракла

Считаюсь… Только тронь их, и тебе

Бесславная борьба грозит — два старца…

 

Иолай

 

О, разуверься, старая, и страх

Покинь; врага-глашатая здесь нет…

 

Алкмена

 

Но ты кричал, нам возвещая ужас…

 

Иолай

 

Я вызывал тебя из храма только.

199

Алкмена

 

Я поняла не так… А это кто ж?

 

Иолай

 

Он возвестил тебе прибытье внука.

 

Алкмена

 

660        Будь счастлив, гость, и ты за эту весть…

Но отчего ж, когда он в эту землю

Уже пришел, его не видим? Случай

Какой ему с тобою помешал

Порадовать мне сердце появленьем?

 

Слуга

 

Он войско размещает, что привел.

 

Алкмена

 

Об этом весть он, верно, шлет не нам.

 

Иолай

 

Пусть не тебе, но все же мне.

(Слуге.)

Ответствуй!

 

Слуга

 

Что именно хотел бы ты узнать?

 

Иолай

 

Союзников привел сюда он много ль?

 

Слуга

 

Я не считал, но знаю — много их.

200

Иолай

 

670        Вожди Афин извещены, конечно?

 

Слуга

Нам левое уступлено крыло.

 

Иолай

 

А разве войско там готово к бою?

 

Слуга

 

Уж жертвы ждут, поодаль от рядов.

 

Иолай

 

А далеко ль от них аргосцев копья?

 

Слуга

 

Ты б воеводы различил черты.

 

Иолай

 

А чем же был он занят? Войско строил?

 

Слуга

 

Должно быть, так: нам было не слыхать.

Но я пойду. Я не хочу оставить

Своих господ, когда вступают в бой.

 

Иолай

 

680        И я с тобой. У нас забота та же —

Друзьям помочь, как требует наш долг.

 

Слуга

 

Не след тебе пустое молвить слово.

201

Иолай

 

683        А в бранном деле покидать друзей?

 

Слуга

 

688[41]     Не та, что раньше, сила Иолая.

 

Иолай

 

685        Бессилен щит я поразить копьем?

 

Слуга

 

Да, поразишь — и сам падешь на землю.

 

Иолай

 

Мой взор один микенцев ужаснет!

 

Слуга

 

684        Не ранишь взором, коль рука недвижна.

 

Иолай

 

689        Но ведь числом враги нам не уступят?

 

Слуга

 

Что ж? Перевеса нам и ты не дашь!

 

Иолай

 

Не убеждай — решил сражаться я.

 

Слуга

 

Сражаться не тебе — молиться разве.

 

Иолай

 

Я не останусь — речь перемени…

202

Слуга

 

Средь латников не воин — безоружный.

 

Иолай

 

Вот в этом храме и оружье есть,

Что было снято с пленных; нам послужит

Теперь оно, и если я живым

Вернуся из сражения, сюда же

Доставим мы доспехи; но и бог

С убитого не взыщет… В эти двери

Войди и, сняв с гвоздя, сюда доставь

Тяжелые доспехи, да скорее!..

700        Позор тому, кто дом свой охраняет

И робко ждет, в брань отпустив друзей!

 

Слуга уходит в храм.

 

Корифей

(к Иолаю)

 

Не увяло от времени сердце твое,

Оно бьется, как раньше, — но сила не та!

Не трудись же напрасно во вред самому

И без пользы для родины нашей, мой друг;

О, опомнись, старик, и несбыточных дум

Искушения брось:

Не видать тебе юности дважды!

 

Алкмена

(к Иолаю)

 

Ты потерял рассудок… Иль меня

710        С детьми одну покинешь? Сам подумай!..

 

Иолай

 

Мужам война — а ты о них заботься!

203

Алкмена

 

Ну, а тебя убьют… спасемся как?

 

Иолай

 

Придумают, коль уцелеют, внуки.

 

Алкмена

 

А — боже сохрани — на них беда?

 

Иолай

 

На доброту друзей тогда надежда…

 

Алкмена

 

Одна и остается — нет другой…

 

Иолай

 

Да о тебе, жена, и Зевсу думно…

 

Алкмена

 

Увы!

Но жалобы из уст моих Кронид,

Конечно, не услышит — сам он знает,

По правде ли со мной он поступил!..

 

Из храма возвращается слуга, неся полное вооружение.

 

Слуга

 

720        Доспех готов, и полный. Поспеши же

Его надеть на тело. Близок бой,

И медлящий Аресу ненавистен…

Но если вес доспехов испугал

Тебя, старик, — их не бери покуда,

Иди как есть. На поле битвы ты

Наденешь их, я ж донесу до места…

204

Иолай

 

Ты прав, возьми покуда наш доспех,

Но в руку дай копье мне и, под левый

Схвативши локоть, направляй меня.

 

Слуга

 

Руководитель воину потребен?

 

Иолай

 

730        Приметы ради — чтоб не оступиться.

 

Слуга

 

Ах, если б с духом мощь твоя сравнялась!

 

Иолай

 

Скорей! Позор на битву опоздать!

 

Слуга

 

Да за тобой задержка — не за мной!

 

Иолай

 

Мои ль не быстры ноги? Погляди…

 

Слуга

 

Гляжу, что ты спешишь, да только в мыслях.

 

Иолай

 

Вот грянет битва — и не то ты скажешь.

 

Слуга

 

И что ж скажу? А впрочем — бог нам в помощь,

205

Иолай

 

Что вражий щит пробил я — вот что скажешь.

 

Слуга

 

Коль мы дойдем… Но вот дойдем ли мы?

 

Иолай

 

740        О ты, рука моя, такой же верной

Союзницей мне будь, какой тебя

От юности хранит воспоминанье,

Когда с Гераклом Спарту я громил.

Тогда мы тыл увидим Еврисфеев:

Подобного напора не снести

Трусливому. Но вот что худо: всем

Мерещится в удаче лживый призрак

Отважности, и склонны думать люди,

Что раз кто счастлив — все умеет он.

 

СТАСИМ ТРЕТИЙ

 

Хор

 

Строфа I       Ты, земля, ты, лампада ночей,

Вы, всесветлого бога

750                    Нам горящие ярко лучи, —

Принесите мне радость

И по дальнему небу домчите ее

До владычного трона,

До дворца синеокой Афины!

Да! За отчую землю,

За очажное пламя

Должен медью сверкать я,

Потому что молящие — святы…

 

Антистрофа I          Хоть тяжело нам считать,

760                                Осененные славой побед,

206

К нам исполнены злобы —

Но стократ тяжелее гостей выдавать,

О защите молящих,

По приказу царя-лиходея.

Зевс за нас; мне не страшно:

Зевс за правду воздаст нам.

Выше божьего слова

Не поставлю я смертного волю.

 

Строфа II 770 А ты, о дивная!.. Тебе

Мы любим землю доверять,

Ты и царица ей и мать:

Не выдавай нас злой судьбе!

Неправда мощная врагов

Рукой преступною ведома, —

И я ль, боявшийся богов,

Лишусь родительского дома?

 

Антистрофа II           Не твой ли жертвами кишит

Приют, Афина? Не тебе ли

С тех пор, как город наш стоит,

Плясали хоры, девы пели?

Тебе звучат их голоса,

780                                И танец ноги выбивают,

Когда туманом небеса

И мраком выси одевают!

 

ЭПИСОДИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

 

Входит вестник.

 

Вестник

 

Я приношу тебе, о госпожа,

Известие, для языка и слуха

Приятное! Чтоб не тянуть, скажу:

С победой мы; из копий и доспехов

Твоих врагов уж строится трофей!

207

Алкмена

 

О друг, тебе за эту весть отрадной

Свободою заплатит день!.. Но нас

790        Не вызволил еще ты совершенно…

Боюсь я, живы ль те, кого люблю?

 

Вестник

 

Они живут и славой увенчались.

 

Алкмена

 

Но Иолай, старик… Он тоже жив?

 

Вестник

 

Особо он почтен богами даже…

 

Алкмена

 

В сраженье отличился он? Иль как?

 

Вестник

 

Бессмертные ему вернули юность.

 

Алкмена

 

Чудесна речь твоя… Но передай

Мне первым делом ход борьбы счастливой.

 

Вестник

 

Все объяснит тебе один рассказ.

800        Когда ряды гоплитов развернулись

Лицом к лицу, то с колесницы Гилл

Спускается и, став на вольном месте

Меж двух дружин, так говорит: «О вождь,

208

Из Аргоса пришедший! Отчего бы

Не пощадить нам эту землю? Зла

Большого и Микены не потерпят,

Коль одного лишатся мужа. Мы

На поединок выйдем; если боги

Дадут тебе убить меня, — детей

Геракловых ты уведешь; а если

Тебя убью, — пусть не мешают нам

810        Забрать и власть, и дом отца, аргосец…»

И кликами венчали те слова

Ряды солдат: конец им полюбился

Страданья боевого — и отвага.

Но Еврисфей, людей не устыдясь,

Что Гераклида слышали, и трусость

Позорно выставляя, — воевода! —

На смелый вызов витязя смолчал.

И слабые такие помышляют

Геракловых детей поработить!..

Вернулся Гилл в ряды; тогда пророки,

820        Поняв, что брань закончить поединком

Не суждено, без промедленья жертвы

Ножом заклали. Падают — и кровь,

Потоками из раны хлынув, милость

Бессмертных возвещает. Колесниц

Ряды тогда наполнились, а тесно

Сплотившихся тяжелые щиты

Покрыли… Вождь афинский ободрял

Своих бойцов по-царски: «О мои

Сограждане! Земле, что вас родила,

Что вас любовно кормит, — ей теперь

Вы послужить должны!» А неприятель

Тем временем соратников молил,

Чтобы Микен они не посрамили

И Аргоса. Но яркая труба

830        Тирренская призывом зазвучала,

И ты представь себе, какие вслед

Удары щит о щит, и крик, и стоны

Подъялись вихрем тяжким… И напор

Копейщиков аргосских очень скоро

Прорвал ряды афинские… потом

209

Враг отступил… но грудь на грудь вторично

Сошлися мы с аргосцами… И бой

Упорный загорелся. И убитых

Тут полегло немало. Два кругом

Носилося призыва в поле: «Аргос», —

840        «Афиняне», — «не посрамите стен

Отеческих!». С усильем, но микенцев

Мы все-таки прогнали. Иолай

Тогда старик является; десницу

С мольбою простирая к Гиллу, он

Себе на колеснице места просит;

И, вожжи взяв, за Еврисфеем вслед

Возница устремился. Дальше я

Со слов чужих могу поведать только

Движение событий. Проезжая

Мимо холма Палленского, что был

Афине посвящен, завидел старец

850        Аргосского царя… тогда мольбы

Он жаркие вознес к отцу бессмертных

И Гебе, чтоб ему на день один

Они вернули молодость и дали

Врагам отмстить… И тут готовься весть

О чуде услыхать, царица. Только

Окончил он молитву, — две звезды

Поверх ярма сверкнули, колесницу ж

Одела ночи мгла. Нам мудрецы

Так объяснили, что то были — Геба

И твой, царица, сын. И вот внезапно

Рассеялся туман густой, и мы

Увидели того же Иолая,

Но только молодым героем, силы

Исполненным нетронутой. И горд

И смел, на Еврисфея прянув возле

860        Скиронских скал, он в плен его берет

И, оковав, тебе ведет — трофей

Блистательный — счастливого дотоле

Властителя. Какой урок для нас,

Чтоб зависти мы не питали к жизни

Счастливой с виду, до конца ее:

Так скоротечны дни благополучья!

210

Корифей

 

О Зевс, о бог-защитник! День, свободный

От ужасов, ты нам явил теперь!

 

Алкмена

 

О Зевс! Ты поздно взор свой обратил

На бедствия Алкмены; но тебя

870        Благодарю я все ж за милость. Знаю,

Что сын мой средь богов — да, ныне знаю;

А раньше мне не верилось. И вы,

О дети, вы свободны от страданий:

Бояться вам не надо Еврисфея!

Погибнет он постыдно, вы ж опять

Удел отца увидите, богам

Отечества вы принесете жертвы

Не на чужой земле, а на родной,

С которой вас прогнали, осудив

Скитаться средь несчастий и лишений.

Но объясни, понять я не могу,

Какой расчет заставил Полая

880        Аргосского владыку пощадить?

По-моему, живым врага оставить,

Коль он у нас в руках, — одно безумье.

 

Вестник

 

Хотел тебе доставить радость он,

Чтоб ты врагом плененным насладилась.

Противился микенец, не хотел

Ярма надеть и на глаза твои

Живым предстать за полученьем кары.

О старая жена, возвеселись,

Да не забудь, что первые слова

890        Прервала ты, свободу обещав мне…

В таких делах уста царей не лгут!..

211

СТАСИМ ЧЕТВЕРТЫЙ

 

Хор

 

Строфа I       Сладок нам танец и пир,

Прелестью флейты полный;

Чары Киприды нам

Негою сердце тешат;

Мило и счастье друзей,

Если придет нежданно…

Сколько у Мойры в руках

Пряжи, и сколько с нею

Времени сын Век

900                    Нитей мотает…

 

Антистрофа I          Избран, о город, тобой

Праведный путь: вы бессмертных.

Чтите, Афины, — так

Вечно творите. Ярок

Гибели вражьей пример.

Правду хотел безумец

Поколебать, и его

Боги казнили. Гордость

Мысли всегда бог

Смутой наполнит…

 

Строфа II 910 На небесах твой славный сын,

Царица старая; не прав,

Кто молвит, что в Аиде он,

Оставив пепел на костре.

Там в золотом чертоге

Гебы дивное ложе

Делит он… О Гименей,

Браком связал ты славным

Зевсово чадо с чадом

Зевса навеки.

 

Антистрофа II         Как часто звеньями в цепи

920                                Дела становятся! Отец

Малюток этих был спасен

Афиной, — город наш детей,

212

Славный народ Паллады,

Спас, надменность карая

Мужа, который закон

Буйно нарушил. Сердцу

Ярые страсти, гордость —

Будьте вы чужды…

 

ЭКСОД

 

Приходят слуги, ведущие с собою пленного Еврисфея.

 

Слуга

 

О госпожа, хоть видишь ты, но все же

И я скажу: вот Еврисфей — тебе

930        Нежданный дар; судьбы такой, конечно,

Не ждал и он, особенно, когда

Он, бранные Микены покидая,

Вел рать свою надменно и мечтал

Афинские разрушить стены… разве

Он чаял быть в твоих руках? Но бог

Обратное его предначертаньям

Решил и дал событьям ход иной:

Царь Гилл, а с ним и Иолай почтенный

Крониду в честь победы приношенье

Готовят там и поручили мне

Отрадный дар доставить этот. Слаще

Для сердца нет, коль видишь ты врага,

940        Счастливого так долго, в униженье!

 

Алкмена

 

Так вот ты, ненавистный! Наконец

И до тебя добралась Правда! Ну-ка,

Гляди сюда, осмелься на врагов

Глаза поднять… Ты слушаться нас должен,

Не мы тебя!.. Неужто это ты

Действительно тот самый, что Геракла —

Того Геракла, сына моего,

Который средь богов теперь, — измучил?

Живым его в юдоль Аида даже

213

950        Сойти принудил, гидр и львов его

Губить себе в угоду заставлял?

Не говорю о хитростях иных,

Придуманных твоею злобой; был бы

Их список слишком длинен… Но тебе

И этого казалось мало, дерзкий:

Детей и нас по всей Элладе ты

От алтаря до алтаря скитаться,

И стариков и малых, осудил…

Вот наконец нашелся город, люди,

Которые свободу любят; ты

Их запугать не мог — и злую смерть

Ты обретешь. Ты выгадал и тут…

За бедствия, которые тобою

Принесены нам были, не одной,

960        А тысячи тебе бы казней мало!

 

Слуга

 

Но все ж его не вправе ты казнить.

 

Алкмена

 

Тогда напрасно в плен его мы брали;

Но где ж закон, спасающий его?

 

Слуга

 

Афинские владыки так решили.

 

Алкмена

 

Что это? Смерти предавать врага —

По мнению афинян, не прекрасно?

 

Слуга

 

Нет, если взят живым он на войне.

 

Алкмена

 

А Гилл? Решенье он признал такое?

 

Слуга

 

Что ж, быть ему ослушником Афин?

214

Алкмена

 

Что ж, быть живым и здравым Еврисфею?

 

Слуга

 

970        Тогда неправдой был и плен его.

 

Алкмена

 

Еще не поздно ту неправду сгладить!

 

Слуга

 

Нет здесь того, кто б мог его убить!

 

Алкмена

 

Здесь я! А я ведь — тоже некто, мнится.

 

Слуга

 

Смотри! Бесславьем ты себя покроешь.

(Уходит.)

 

Алкмена

 

Люблю Афины я, люблю бесспорно;

Но Еврисфея — раз он мне достался —

Не властен вырвать из людей никто.

Кто хочет, пусть меня и дерзкой кличет

И преступившей женских чувств предел,

980        А месть свою я утолю всемерно.

 

Корифей

 

Питаешь гнев ужасный ты, жена,

На Еврисфея; знаю — и прощаю.

 

Еврисфей

 

Не мни, жена, что в жизнелюбья страсти

До льстивых слов унижу я себя;

Нет, трусостью уже не согрешу я.

Вражду на сына твоего воздвиг

215

Я не по доброй воле; был я братом

Двоюродным тебе, и общность крови

Меня с твоим Гераклом единила.

Но все равно, хотел иль не хотел я —

990        Внушила Гера эту мне болезнь,

Она ж была богинею. И вот я

Врагом себя Гераклу объявил.

А раз вступив на путь вражды жестокой,

Я много мук ему изобретал

И, Ночь советчицей избрав, немало

Ткал замыслов, чтоб, свергнув супостата,

Остаток дней безоблачно провесть.

Ведь достоверно знал я, что твой сын —

Муж настоящий, не пустое имя:

Ты видишь, хоть и враг он мне — за доблесть

Я на хвалу ему не поскуплюсь.

1000       И вот он умер; что ж? Не знал я разве

Про ненависть ко мне его детей

И про вражды наследственность? И диво ль,

Что все пути я испытал, стараясь

Убить их иль изгнать? Иль средство было

Иное у меня, чтоб мне свое

Обезопасить царство? Ты сама бы, —

Когда бы жребии сменились наши, —

Детенышей разгневанного льва

Ужели злых терпеть бы стала, жить

Им в Аргосе дала б на воле? В этом

Ты никого не убедишь, жена![42]

Теперь — свершилось! Смерти жаждал я —

Меня живым оставили. Отныне —

1010       Так верует Эллада вся — никто

Меня без скверны уж убить не может.

Афины благочестье соблюли:

Не ставя гнева выше божьей воли,

Меня велели отпустить они.

Сказала ты — сказал и я. В дальнейшем

Уж нет врагов, а есть проситель скромный

И покровитель благородный. Впрочем,

Мне все равно: хоть смерти не желаю —

Без горечи расстанусь с жизнью я!

216

Корифей

 

Внемли совету кроткому, Алкмена:

Почти наш город — мужа отпусти!

 

Алкмена

 

1020       А коль убью его без ослушанья?

 

Корифей

 

То было б лучшим; как же совместишь?

 

Алкмена

 

Сейчас поймешь. Его лишу я жизни,

А труп отдам родным, когда придут.

Так в отношенье тела волю граждан

Исполню свято, он же понесет

Из рук моих заслуженную кару.

 

Еврисфей

 

Что ж, убивай… вымаливать себе

Спасения не буду. Град же этот,

За то что отпустил меня и верность

Просителю соблюл, получит дар

Великий от меня — вещанье Феба.

В цене высокой он с годами будет,

Не вздумать даже вам теперь. Меня

1030       Похоронить прошу, где мне судьбою

Назначено, у храма Девы бранной

Палленского! Землей засыпан, гость

Афинского предела, я останусь

Хранителем для вас и другом верным,

А для потомства этих Гераклидов

Врагом непримиримым, коль придут

С дружиною бесчисленной в Афины,

Забыв о вашей ласке. Вот кого

Пригрели вы! Вы спросите, как мог я,

Оракулом владея тем, бесстрашно

Идти сюда? Увы! Я Геру мнил

Сильнее всех вещаний; не считал я,

217

Что нас она покинет! На моем

1040       Не надо гробе крови, возлияний;

Довольно с нас и нашей мести, — я,

Несчастный, дам возврат им, а Афинам

Двойною пользой будет смерть моя:

Я им заступник — и врагам их враг!

 

Алкмена

 

Чего ж вам медлить? Смерть его отраду

И вам сулит, и вашим детям; сами

Вы слышали — убейте же его.

Он сам вам путь надежный указует:

При жизни враг он всем, по смерти — друг.

Итак, ведите, слуги, вы его,

А после казни труп похороните.

Того не будет, чтоб меня вторично,

Живой, изгнал ты из земли моей!

(Уходит).

 

Корифей

 

Мы согласны. Рабы, уведите его!

И не будет от нас

Государям страны оскверненья!

 

Хор покидает орхестру.

 

ИППОЛИТ

 

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

Афродита.

Ипполит.

Охотники.

Старик слуга.

Хор трезенских женщин.

Кормилица.

Федра.

Тесей.

Вестник.

Артемида.

 

Действие происходит в Трезене перед дворцом.

 

ПРОЛОГ

 

Афродита

(появляясь в вышине)

 

Полна земля молвой о нас, и ярок

И в небесах Киприды дивной блеск,

И сколько есть людей под солнцем дальним

От Понта до Атлантовых пределов,

Того, кто власть мою приемлет кротко,

Лелею я, но если предо мной

Гордиться кто задумает, тот гибнет.

Таков уж род бессмертных, — что дары

Из смертных рук сердцам отрадны нашим.

И правду слов я скоро здесь явлю.

10         Из всех один меня в Трезене этом

Тесеев сын, надменный Ипполит,

221

Могучею рожденный Амазонкой

И благостным Питфеем воспоен,

Последнею расславил в сонмах дивных.

Он радостей и уз любви бежит,

А меж богов сестры милее Феба

И Зевсовой нет дочери ему…

И с чистою среди зеленой чащи

Не знает он разлуки. Своры он

По зверю там гоняет с нею рядом,

Сообществом божественным почтен…

20         Нет зависти во мне: какое дело

Мне до того? Но в чем передо мной

Он погрешил, за то гордец ответит

Сегодня же… Нависла и давно

Лишь мига ждет, чтоб оборваться, кара.

Когда чертог покинул он Питфея,

Чтоб Элевсина таинства узреть,

Священный град Афины посетил,

Там юношу увидела жена

Его отца, блистающая родом;

И чарами Эрота сердце в ней

В тот миг зажглось моей державной волей,

И ранее, чем уезжать сюда,

30         Влюбленная, она скалу Паллады

С той стороны, что смотрит на Трезен,

Святилищем украсила Киприды,

И храм ее тоскующей любви

Так и прослыл «святыней Ипполита».

Когда ж Тесей, чтобы себя омыть

От пролитой им крови Паллантидов,

В изгнание из Аттики с женой

Сюда, в Трезен, свой парус направляет

На целый год — несчастная, мечты

Безумные со стонами мешая,

Здесь от Эрота жала сохнуть стала.

Она молчит. Из челяди никто

40         О тайне и не знает. Только страсти

Не суждено угаснуть без следа:

Отцу о ней я расскажу, Тесею,

И будет нам враждебный Ипполит

222

Убит его проклятьем. Царь глубинный,

Не даром же Тесею Посейдон

Три посулил желания исполнить.

Прославлена — но все-таки умрет

И Федра. Пусть! Мне лучше, чтобы Федра

Погибла, чем, виновных поразив,

50         Мне се́рдца, месть лаская, не насытить.

Но вот и он, вот Ипполит, Тесея

Надменный сын… Покинув лов тяжелый,

Сюда идет — я ухожу… Пора…

С какою он большой, веселой свитой.

Как ярко гимн их Девственной звучит,

Богине их отраден, Артемиде:

Не чует он, что Адовы врата

Уж для него открыты… и что солнца

Последнего он пьет теперь лучи…

(Исчезает.)

 

Входит Ипполит с охотниками. Навстречу им — старик слуга.

 

Ипполит

 

О, восславьте гимном, други,

Золотую Дия дочь,

60         Артемиду, нашу радость!

 

Охотники

(к статуе)

 

Дева-владычица,

Радуйся, сильная

Зевсова дочь!

Чада Латоны нет

В мире прекраснее.

О Артемида, нам

Нет и милей тебя:

В златом украшенных

Залах отца богов

Сколько чарующих,

Сколько небесных дев!

223

Ты между них одна

70         Девственно чистая,

Солнца отраднее

Ты, Артемида, нам.

 

Ипполит

 

Прими венок, царица: в заповедном

Лугу, цветы срывая, для тебя

Я вил его… На этот луг не смеет

Гнать коз пастух, и не касался серп

Там нежных трав. Там только пчел весною

Кружится рой средь девственной травы.

Его росой поит сама Стыдливость.

И лишь тому, кто не в ученья муках,

80         А от природы чистоту обрел,

Срывать цветы дано рукою вольной:

Для душ порочных не цветут они.

Но, милая царица, для твоих

Волос златисто-белых их свивала

Среди людей безгрешная рука.

Один горжусь я даром — быть с тобою,

Дыханьем уст с тобой меняться звучным

И голосу внимать, лица не видя…

О, если бы, как начинаю путь

И обогнув мету, все быть с тобою…

 

Старик слуга

 

Царь!.. Для меня лишь боги господа…

Готов ли ты принять совет во благо?

 

Ипполит

 

90         Конечно, да. Иль мудрости, старик,

Иначе мы сберечь могли бы славу?

 

Старик

 

Ты знаешь ли, что общий есть закон?

224

Ипполит

 

Какой закон? К чему ты речи клонишь?

 

Старик

 

Кто сух душой надменной, нам не мил.

 

Ипполит

 

Ты прав, старик: надменный ненавистен.

 

Старик

 

Лишь ласковый имеет дар пленять.

 

Ипполит

 

Он без труда друзей приобретает.

 

Старик

 

Не то же ли среди богов, что здесь?..

 

Ипполит

 

Раз их закон мы, смертные, приемлем…

 

Старик

 

С богинею зачем же ты так горд?

 

Ипполит

 

100        С какой? Смотри — уста на грех наводят.

 

Старик

 

С Кипридою, хранящей твой порог.

225

Ипполит

 

Я чту ее, но издали, как чистый.

 

Старик

 

Особенно все люди чтут ее.

 

Ипполит

 

106        Бог, дивный лишь во мраке, мне не мил.

 

Старик

 

Дитя, воздай богам, что боги любят.

 

Ипполит

 

104[43]     Кому один, кому другой милее,

И из богов, и меж людей, старик.

 

Старик

 

Умен ты, да… Дай бог, чтоб был и счастлив.

 

Ипполит

(к охотникам)

 

108        Свободны вы, товарищи! В дому

Нам полный стол отраден после ловли,

110        Подумайте ж о пище — а потом

Вы кобылиц почистите. Вкусивши

Отрадных яств, — я их запречь велю,

Ристалищу свободно отдаваясь.

(К старику.)

Вам много радостей, старик, с Кипридой!

 

Ипполит и охотники уходят.

226

Старик

(перед статуей Афродиты)

 

Нет, с юных мы примера брать не будем,

Коль мыслят так. Но рабские уста

С молитвою к тебе я обращаю,

Владычица Киприда. Снизойди

Ты к юности с ее кичливым сердцем

И дерзкие слова ее забудь:

120        Нас не на то ль вы, боги, и мудрее?

(Уходит.)

 

ПАРОД

 

На орхестру вступает хор трезенских женщин.

 

Хор

 

Строфа I       Холодна, и чиста, и светла

От волны океана скала,

Там поток, убегая с вершины,

И купает и поит кувшины.

Там сверкавшие покровы

Раным-рано дева мыла,

На хребет скалы суровый,

Что́ лучами опалило

Колесницы дня багровой,

Расстилая, их сушила:

О царице вестью новой

130                                Нас она остановила.

 

Антистрофа I          Ложу скорби судьбой отдана,

Больше солнца не видит она,

И ланиты с косой золотою

За кисейною прячет фатою.

Третий день уж наступает,

Но губам еще царица

Не дала и раствориться,

От Деметры дивной брашна,

227

Все неведомой томится

Мукой, бедная, и страшный

140                                           Все Аид ей, верно, снится.

 

Строфа II        Что нам думать? Уж не Пана ль

Гнев тебя безумит, Федра?

Иль Гекаты? Иль священных

Корибантов? Иль самой

Матери, царицы гор?

Мнится, верней: Артемиду,

Лова владычицу, жертвой

Ты обошла нерадиво:

Властвует над побережьем,

И над пучинами моря,

150                                И над землею она.

 

Антистрофа II         Иль владыку Эрехтидов,

Благородного супруга,

Тайная в твоих хоромах

Связь пленила — и ему

Стала неугодна ты?

Иль из родимого Крита

В гавань, что гаваней прочих

Гостеприимнее, прибыл

Вестник с посланием грустным

И приковала царицу

160                                           Злая кручина к одру?

 

Эпод   Жребий несчастный жен,

Разве он тайна мне?

Немощи робкие, сколько таится в них

Мрака душевного,

Сколько безумия —

Носят, как мать дитя… Этот порыв

Прихоти немощной в сердце и мне проник.

Но к Артемиде, деве небесной,

Стрелы носящей, я,

В родах хранящей, я

Громко взывала.

И Артемида мне между бессмертными

Всех и теперь милей.

228

ЭПИСОДИЙ ПЕРВЫЙ

 

Из дворца на низком ложе выносят полулежащую Федру. С ней старая кормилица и служанки.

 

Корифей

 

170                    Вот старая няня…

За ней из дворца несут сюда ложе царицы.

Какая бледная! Как извелась,

Как тень бровей ее растет, темнея!

О, что с ней?.. Любовью тревожной полна я.

 

Кормилица

 

О, слабость людская, о, злые недуги!

Что делать я буду? Чего мне не делать, скажите?

(К Федре.)

И светлое солнце, и чистое небо,

180        Дитя, над твоею недужной постелью…

Ты воли просила.

«На воздух несите», — рабыням твердила.

Минута, — и спальня нам будет милее.

Желанья что волны. Что тень твоя радость.

Что есть — надоело, не мило, а если,

Чего мы не видим, душа загорелась:

Скорее, скорее. Не лучше ль уж, право,

Больною лежать, чем ходить за больной?

Там тело страдает, а тут и душа

Твоя изболеет, и руки устанут…

Да, жизнь человека лишь мука сплошная,

190        Где цепи мы носим трудов и болезней.

Но быть же не может, чтоб нечто милее,

Чем путь этот скучный, за облаком темным

Для нас не таилось. И если мерцанья

Мятежного ищем душой на земле мы,

Так только затем, что иной не причастны

Мы жизни и глаз человека не властен

Подземные тени рассеять лучами,

Что лживые сказки душою играют.

229

Федра

 

Подняться хочу я… Поднять с изголовья

Мне голову дайте… Нет силы… Все тело

200        Возьмите меня вы, за слабые руки.

Долой покрывало! Мне тяжко, рабыни…

Пусть волосы льются и плечи оденут…

 

Кормилица

 

Немного терпенья, дитя, не мечись

Так дико… Собою владей, и недуг

Тебе покорится. Ты только подумай:

Ведь ты ж человек — обреченный страданью.

 

Федра

 

Мне ключ бы гремучий, студеный и чистый:

Воды бы оттуда напиться… я после

210        В развесистой куще б улечься хотела,

Среди тополей и на зелени нежной.

 

Кормилица

 

Опомнись, опомнись,

Не стыдно ль желанья такие безумно

Кидать при народе…

 

Федра

 

Оставьте… Туда я… Я в горы хочу,

Где ели темней. Где хищные своры

За ланью пятнистой гоняются жадно.

О, ради богов…

220        Когда бы могла я живить ее свистом,

О, если бы дротик к ланите под сенью

Волос золотистых приблизить могла я…

230

Кормилица

 

Уж это откуда желанье, не знаю…

По зверю охота — твоя ли забота?

А если воды ключевой захотелось,

Ходить недалеко — источник у дома,

И пей себе, сколько душа твоя просит…

 

Федра

 

Туда, Артемида, царица приморья,

Где кони песчаные отмели топчут!

230        О, если б туда мне, в урочища девы,

И мне четверню бы венетскую в мыле.

 

Кормилица

 

Чего еще просит? Безумные речи!

То в горы, по чаще лесистой с охотой

За ланью гоняться… то ей на прибрежье

Подай колесницу… Гадателя надо,

Чтоб бога нам на́звал, которому в мысли

Пришло твой рассудок с дороги обычной

Увлечь в эти дебри. Здесь вещего надо.

 

Федра

 

Несчастная! Что я? Что сделала я?

240        Где разум? Где стыд мой? Увы мне! Проклятье!

Злой демон меня поразил… Вне себя я

Была… бесновалась… Увы мне! Увы!

Покрой меня, няня, родная, покрой…

Мне стыдно безумных речей…

О, спрячь меня! Слез не удержишь… бегут.

И щеки горят от стыда… возвращаться

К сознанью так больно, что, кажется, лучше,

Когда б умереть я могла, не проснувшись.

 

Кормилица

 

250        Закрыла… Чего уж? Самой-то в могиле

Скорей бы землею покрыться. Судьба ведь

За долгие годы чему не научит…

231

Не надо, чтоб люди так сильно друг друга

Любили. Пусть узы свободнее будут,

Чтоб можно их было стянуть и ослабить,

А так вот, как я эту Федру люблю,

Любить — это тяжкое бремя. На сердце

260        Одно, да заботы, да страхи двойные.

Вот подлинно — где ты уж слишком усерден,

Там много ошибок да мало утехи…

Всегда я скажу: ты излишнего бойся,

Все в меру — и мудрые скажут: все в меру.

 

Корифей

 

Ты, старая и верная раба,

Вспоившая царицу! Видим, горе

Какое-то у Федры, но понять,

Какой недуг у ней, — не понимаем.

270        Душа горит твоих послушать слов.

 

Кормилица

 

Когда б сама я, жены, понимала…

 

Корифей

 

Причину мук ты знаешь, может быть.

 

Кормилица

 

И тоже нет. Она давно таится.

 

Корифей

 

А как слаба она… Как извелась…

 

Кормилица

 

Не ослабеть… как третий день без пищи!

232

Корифей

 

В безумии она?.. Иль смерти жаждет?

 

Кормилица

 

Конец один. Причины ж я не знаю.

 

Корифей

 

На мужа я дивлюсь… Что ж смотрит муж?

 

Кормилица

 

Я ж говорю тебе — она таится.

 

Корифей

 

280        Но на лице нельзя ж не видеть мук.

 

Кормилица

 

Да, как на грех, и муж у ней в отъезде.

 

Корифей

 

Но ты? Ужель на все ты не пойдешь,

Чтобы недуг ее разведать, тело

И душу ей снедающий недуг?..

 

Кормилица

 

Старалась уж, да никакого проку.

Но рук я не сложу — смотрите все

И помните, что господам в несчастье

Я верная слуга…

(Федре.)

Дитя мое

Любимое, мы прежних лучше обе

Не будем слов и помнить… Ты смягчись

233

И не гляди так гневно… Я ж покину

290        Унылый путь, которым мрачный ум

Дошел до слов тяжелых, и другую

Речь заведу, получше. Если тайным

Недугом ты страдаешь, эти жены

Тебе помогут опытом, стараньем;

А если он таков, чтоб и мужам

Его открыть, — тебя врачи излечат.

Что ж ты молчишь, дитя? Хоть что-нибудь

Скажи, меня, коли не так сказала,

Оспорь, а не оспоришь, так признай,

Что я права, и поступи согласно

300        Моим словам. Открой же губы… Дай

Хоть посмотреть в глаза тебе… О, горе!

Вот, женщины… Вы видите? Опять.

Уж я ли не старалась?.. Все напрасно:

Как было, так и есть, и как тогда

Была глуха, так и теперь не внемлет.

Пойми ж ты хоть одно. К другому можешь

Ты равнодушней моря быть, но если

Себя убьешь, — ведь собственных детей

Отцовской ты лишаешь части этим.

Я царственной наездницей клянусь,

Что детям родила твоим владыку,

Пусть незаконного, но с честолюбьем,

Законного достойным. Ты его

Отлично знаешь, Федра… Ипполита.

 

Федра

 

310        Увы!

 

Кормилица

 

Коснулась я живого места разве?

 

Федра

 

Ты сделала мне больно… Я молю:

Не повторяй мне больше это имя.

234

Кормилица

 

Вот видишь ты — сама ведь поняла;

Так как же, рассудив, не хочешь жизни

Своей сберечь для собственных детей?

 

Федра

 

Я их люблю, детей. Но в сердце буря

Мне жребием ниспослана иным.

 

Кормилица

 

Нет на руках твоих, надеюсь, крови?

 

Федра

 

Душа во мне… душа заражена.

 

Кормилица

 

Иль это враг тебе какой подстроил?

 

Федра

 

О нет, мы зла друг другу не хотим;

Но он убьет, и я убита буду.

 

Кормилица

 

320        Перед тобой Тесей не согрешил?

 

Федра

 

Мне перед ним не согрешить бы только.

 

Кормилица

 

Но что ж тебя в Аидов дом влечет?

235

Федра

 

Мой грех — тебя касаться он не может.

 

Кормилица

 

Конечно, нет. Но ты покинешь нас…

 

Федра

 

Оставь, оставь! Зачем к руке припала?

 

Кормилица

 

В мольбе твоих не выпущу колен.

 

Федра

 

Тебе же мука, коль узнаешь, мука…

 

Кормилица

 

Нет большей мне, как Федру потерять.

 

Федра

 

Она умрет, но не бесславной смертью[44].

 

Кормилица

 

330        А слава в чем? Хоть это мне скажи.

 

Федра

 

Ее добуду на стезе греха[45].

 

Кормилица

 

Откройся ж нам, — и слава возрастет.

236

Федра

 

Уйди, молю… Освободи мне руку…

 

Кормилица

 

Нет, ни за что… Молящий дара ждет.

 

Федра

 

И ты получишь этот дар молящих.

 

Кормилица

 

Тогда молчу… но за тобою речь…

 

Федра

 

Какой любви ты сердце отдавала,

О мать, о мать несчастная моя!

 

Кормилица

 

Ты вспомнила быка иль что другое?

 

Федра

 

О, бедная, и той же рождена

Для ложа Диониса Ариадна…

 

Кормилица

 

340        Опомнись, дочь… ты свой порочишь род.

 

Федра

 

Мне третьей быть добычей смерти, третьей.

 

Кормилица

 

О, ужас…. О, куда ж ты клонишь речь?

237

Федра

 

Туда, где злой давно таится жребий.

 

Кормилица

 

Но в чем же он?.. Когда бы знать могла я!

 

Федра

 

О, горе мне… Когда б мои слова

Ты, женщина, сама сказать могла бы.

 

Кормилица

 

Я ж не пророк, чтоб чудом их узнать.

 

Федра

 

Ты знаешь ли, что это значит — «любит»?

 

Кормилица

 

Да, слаще нет, дитя, и нет больней…

 

Федра

 

Последнее — вот мой удел, родная.

 

Кормилица

 

350        Что слышу я? Ты любишь? Но кого ж?

 

Федра

(тихо)

 

Не знаю кто, но сын он амазонки.

 

Кормилица

 

Как… Ипполит?..

238

Федра

 

Он назван, но не мной[46].

 

Кормилица

 

Не может быть, дитя. Ты убиваешь

Признанием меня. Для старых плеч

Такое иго, жены, слишком тяжко.

Проклятый день, проклятый свет очей…

Нет, в омут мне… Но только эту ношу

Берите прочь… На что ж и жизнь, когда

Порок возьмет насильем добродетель

Влюбленную? Киприда — ты не бог,

360        Ты больше бога. Кто б ты ни была,

Но Федру, и меня, и дом сгубила.

 

Корифей

 

Вы слышали, подруги?

Из царских губ внимали ль вы

Неслыханным речам, речам ужасным?

О, лучше бы, о, лучше б умереть,

Покуда в грудь мою

Твои слова проникнуть не успели.

Всем горе, всем нам горе, всем нам горе!

Несчастная! Какой ужасный рок

Тобой владел?.. О, смертные!.. О, род,

На муки обреченный! Ты погибла,

Отдав лучам позор… Как этот день тебе

Короткий пережить еще?..

370        К концу идет с тобою царский дом,

И больше тайны нет, куда Киприды,

Тебя склоняя, воля губит,

О Пасифаи дочь несчастная, о Федра!

 

Федра

 

Вы, дочери Трезена, вы краса

Преддверия Пелоповой державы,

Уже давно в безмолвии ночей

239

Я думою томилась: в жизни смертных

Откуда ж эта язва, что нас губит?

Природа ль разума виновна в том,

Что мы грешим? Не может быть: ведь многим

Благоразумье свойственно. Я так

Сужу: что хорошо, что нет — все это

380        Мы знаем твердо: лишь на деле знанье

Осуществить мы медлим. Почему?

Одним мешает леность, а другой

Не знает даже вкуса в наслажденье

Исполненного долга. Мир — увы! —

Соблазнов полн, и, если волны речи

Людской нас не закружат, — праздность нас,

За радостью гоняя, обессилит…

Ты скажешь, стыд?.. Какой? Есть два стыда:

Священный стыд и ложный, но тяжелый.

А будь меж них светла для света грань,

Они одним бы словом не писались…

И вот с тех пор, как тяжким размышленьем

Я различать их научилась, нет

Мне более к неведенью возврата,

390            И не могу не видеть я греха.

Но я хочу с тобою проследить

Решенья ход… Когда Эрота жало

Я в сердце ощутила, как его

Переносить, я стала думать честно…

И начала с того, чтоб затаить

Его как можно глубже. Проку мало

Для нас в речах. Пусть иногда язык

Поможет нам другого образумить,

Но раны нет больней, чем от него.

Я думала потом, что пыл безумный

Осилю добродетелью… И вот,

400        Когда ни тайна, ни борьба к победе

Не привели меня — осталась смерть.

И это лучший выход. Нет, не надо

Мне возражать. Для славы мы хотим

Свидетелей — для горя только тайны.

Я знала все — недуг, его позор,

И женскому я сердцу цену знала…

240

Пускай для той проклятий будет мало

Со всей земли, которая с другим

Впервые обманула мужа. О,

410        Пойти с верхов должна была зараза.

Ведь если зло — игрушка знатных, разве

В толпе оно не станет божеством?

Проклятие и вам, чьи скромны речи,

Но чьи под кровом ночи черной дерзки

Преступные объятья… Как они

Решаются, о, пеною богиня

Рожденная, потом смотреть в глаза

Обманутым мужьям? Как им не страшно,

Что самый мрак их выдаст, что стена

Заговорит, внимавшая лобзаньям?

Я от одной бы мысли умерла,

420        Что мужа бы могла я обесчестить

Или детей. Нет, никогда! Они,

Свободные и гордые, на землю

Священную прославленных Афин

Вступая, нас не постыдятся вспомнить.

Ведь самый дерзкий клонит, точно раб,

К земле чело, когда при нем напомнят

Клеймо отца иль матери позор.

И если что-нибудь поспорить может

С желаньем жить, так совесть, у кого

Она еще осталась… Слабодушным,

Как красной девице, когда-нибудь

Подносит время зеркало, но я,

430        Нет, я его не буду дожидаться…

 

Корифей

 

Увы! Увы! Нет в мире ничего

Прекраснее, чем добродетель: смертных

Она дари́т заслуженной хвалой…

 

Кормилица

 

О госпожа, когда завесу с бед

Ты сдернула так быстро, то, конечно,

В испуге я не выбирала слов

241

И лишнее сказать могла. Но дело

Совсем не так уж страшно… И всегда

Надежнее второе рассужденье.

Чего-нибудь неслыханного я

Покуда не узнала. Афродиты

Здесь чары несомненны. Любишь ты?

Но не одна ж. Другие тоже любят.

440        И убивать себя!.. Да разве ж всех,

Кто любит иль любви готов отдаться,

За это и казнить? Да польза ж в чем?

Или поток Киприды остановишь?

Ты уступи ему — тебя волной

Он ласково обнимет, а попробуй

Надменно или нагло спорить с ним, —

И что ж? Тебя не искалечит, скажешь?

И в высоте эфирной, и в морской

Пучине — власть Киприды, и повсюду

Творения ее. Она в сердцах

Рождает страсть, и все в ее кошнице

450        Мы зернами когда-то были. Кто

Истории читал седые свитки

Иль песни разучил поэтов, знает,

Как некогда Семелы царь богов

Безумно ложа жаждал, как Кефала

В чертог свой Эос увлекла для ласк,

Румяная. Среди богов и в небе

Они живут, однако ж, и теперь,

И страсти той несут покорно иго…

А ты, ты будешь спорить? Если так

Тебе одной тяжел закон богов,

460        То жаль тогда, что не по уговору

Особому отец тебя родил,

Что не другие над тобою боги

Владычат. Или мало здесь найдется

Таких мужей, что на грехи жены

Глаза благоразумно закрывают…

Я более скажу… Таких отцов,

Что сыновьям не прочь в делах любовных

Способствовать. Да умный человек

И всякий так рассудит, что дурное

242

Не напоказ. Â жизни все равно

Не вымерять, как дома. И карниз

Ведь не всегда положишь по заказу…

470        Ужели же судьбы — да и какой

Еще судьбы! — теченье ты осилишь…

Ты — женщина, и если ты могла

Быть честною не реже, чем нечестной,

Считай себя счастливой. Черных дум

Останови ж теченье! Это людям

Доступнее… А рваться одолеть

Богов, дитя, — поверь мне, только гордость.

Любить тебе велела Афродита…

А русло мы недугу твоему

Должны найти счастливое… Есть чары,

Соблазны слов… Подумаем — найдем

И от твоей болезни мы лекарство:

480        Мужчина бы не скоро отыскал,

А мы куда на выдумки горазды…

 

Корифей

 

Ее слова страдальческой судьбе

Отрадное сулят успокоенье,

Но я несу, царица, восхищенье,

Пусть горькое, но все-таки тебе…

 

Федра

 

О, злая лесть — на сладостной облаве

Твоих сетей всегда обилен лов.

Я не хочу отрадной неги слов,

Пускай они мне говорят о славе…

 

Кормилица

 

490        Да, музыка!.. Но эти ризы слов

Узорные… зачем они? Ведь сердцу ж

Лишь Ипполита речь была б отрадна.

Зачем же прямо так и не сказать?

Тянуть зачем, когда вопрос поставлен

243

Решительный — о жизни? Будь сама

Женою ты разумной и спокойной,

Иль думаешь: тебе бы этот шаг

Я предлагать решилась… для утехи?

Но речь идет о жизни… И никто

Меня, надеюсь, жены, не осудит.

 

Федра

 

О, ужас, ужас!.. Замолчишь ли ты?

Иль ток речей позорных не иссякнул?..

 

Кормилица

 

500        Позорных! Пусть… Позорные слова

Теперь тебе полезней благородных…

Не лучше ль жизнь усилием спасти,

Чем славою венчать твою могилу?

 

Федра

 

О нет! О нет, ради богов. Права

Ты, да, я знаю… Но позор не меньше

От этого. Я цепь Эрота с честью

Еще носить хочу… Но ты ведь в бездну

Меня зовешь… О нет, о нет, о нет!..

 

Кормилица

 

Ну, рассуди ж… Кто спорит, было б лучше

Не полюбить. А полюбила ты,

Так не беда: найдем мы исцеленье.

Есть у меня и средство от недуга

510        Любовного — ни чести не вредит,

Ни разума оно не потемняет…1

244

Федра

 

Питье иль мазь твое лекарство, няня?

 

Кормилица

 

В том пользы нет, что много будешь знать.

 

Федра

 

Но хитрости твои мне страшны… Нет ли

Дурного в них… Опасного чего?

 

Кормилица

 

Чего же ты боишься, не пойму я…

 

Федра

 

Речей твоих, чтоб о беде моей

520        Тесеев сын по ним не догадался…

 

Кормилица

 

И, полно… Все улажу я, дитя.

Ты только будь за нас теперь, Киприда,

Владычица морская… Остальное

Не перейдет за тесный круг друзей…

(Уходит во дворец.)

 

СТАСИМ ПЕРВЫЙ

 

Хор

 

Строфа I       О Эрот! О Эрот!

На кого ополчился ты,

Тем глаза желанье туманит,

В сердце сладкая нега льется…

Но ко мне не иди, молю тебя,

245

Ни с бедой, Эрот, ни в ярости.

530        Нет такого огня, и лучи светил

Со стрелой не сравняются горние,

Что из рук своих мечет в нас,

Дия сын, и стрелой Кипридиной…

 

Антистрофа I          Слепота! Слепота!

Гекатомбы кровавые

Мечем мы на бреге Алфея,

Аполлону — в Пифийских храмах…

А Эрота, царя над смертными,

Ублажить, дитя Кипридино,

540                                Не хотим. Пусть ее теремов любви

Он ключарь, но для нас он жестокий бог:

Сеет смерть и проклятия,

Куда ступит Эрот, Зевесов сын…

 

Строфа II      Ярма не познавшая дева

И брачного чуждая ложа

550                       В садах расцвела эхалийских…

Но, крови и пламени полны,

Дымятся палаты Еврита,

И терем пылает царевны,

И нимфу дрожащую сыну

Алкмены под адские гимны

Проклятий и смерти Киприда

Вручает для горького брака…

 

Антистрофа II         Ограда священная Фивы,

Диркеи кипящая пена,

Вы ужасы миру о силе

Могли бы Киприды поведать.

Она, средь блистаний и громов

Склонивши на брачное ложе

560                                Грядущую Вакхову матерь,

В объятия кинула смерти,

О, страшная сила и сладость!

Пчела с ее медом и жалом!

246

ЭПИСОДИЙ ВТОРОЙ

 

Федра

 

Оставьте песни, жены… Я погибла.

 

Корифей

 

Что ж страшного в чертоге слышишь ты?

 

Федра

 

Там голоса. Постойте, дайте слушать…

 

Корифей

 

Начало страшное… Молчу… Молчу.

 

КОММОС

 

Федра

 

Строфа I       Ах-ах…

570                    Несчастная! Чего же ждать еще мне?

 

Хор

 

Строфа II      Что ты слышишь?

Чей же голос,

О любимая царица!

Что тебя, скажи, смутило?

Иль ты страшное узнала?

 

Федра

 

Я говорю вам — я погибла… Шум

Там, за стеной… вы слышите ль, как шумно?

 

Хор

 

Строфа III    Но ведь ты у самой двери.

Иль сама узнать не хочешь?

О, прислушайся ж, царица,

580                    Отчего кричат в чертоге?

247

Федра

 

Я слышу сына амазонки: мечет

Он громы на прислужницу мою.

 

Хор

 

Антистрофа II         Да, я слышу — только смутно;

Разбери ж и мне скажи;

До тебя из двери близкой

Речи их ясней доходят.

 

Федра

 

Я слышу ясно, как зовет ее

590        Он своднею, предавшей господина.

 

Хор

 

Антистрофа II         Горе! Горе… дорогая.

Предана ты — нет спасенья,

Больше нет и тайны, Федра.

И от друга ты погибла.

 

Федра

 

Антистрофа I           Она меня сгубила… Мой недуг

Ему она пересказала. Мне ж

Она дала в лекарстве выпить яду.

 

Корифей

 

Но дальше что ж? Где выход ты найдешь?

 

Федра

 

Или сама я знаю?.. Двери дома

600        Аидова я вижу пред собою.

 

Входит Ипполит, за ним кормилица.

248

Вы, светлые лучи!.. И ты, земля!..

И это было сказано?.. О, ужас!..

 

Кормилица

 

Ах, тише, тише… Могут услыхать.

 

Ипполит

 

Я не могу молчать… Ведь это ж ужас…

 

Кормилица

 

Десницею могучей заклинаю…

 

Ипполит

 

Прочь, руки прочь… И выпусти мой плащ.

 

Кормилица

 

У ног твоих, у ног молю пощады.